- -
- 100%
- +
— Хорошо, — сказала она. — Не знаете — не надо придумывать.
Сержант кивнул, благодарно и неловко.
Машина свернула в переулок, где движение было перекрыто. Поперёк улицы стоял военный грузовик, борта закрыты брезентом. У грузовика дежурили двое солдат с винтовками. Возле арки соседнего дома милиционер отгонял любопытных.
— Проезд закрыт, граждане. Обходите по другой стороне.
— А что случилось? — кричала женщина в клетчатом платке.
— Технические работы.
— Какие работы вечером?
— Гражданка, отойдите от ленты.
Двое мужчин спорили, один говорил, что там пожар, другой — что кого-то зарезали. Из подъезда вышел врач в белом халате под тёмным пальто. Лицо его было закрыто марлевой повязкой. Он быстро сел в санитарную машину, стоявшую в глубине переулка, и та тронулась без сирены.
Вера повернула голову, пока машина не миновала перекрёсток.
— Что там? — спросила она.
Водитель ответил не сразу.
— Не знаю, товарищ лейтенант.
— Вы ехали отсюда?
— Нет.
— Тогда почему остановились?
— Проезд перекрыт.
Это было правдой. Он не обязан был знать остальное. Вера почувствовала досаду на себя: она цеплялась к человеку, который не имел отношения к происходящему. Но неопределённость раздражала её сильнее, чем плохая новость. Плохую новость можно было разложить по фактам. Неопределённость расползалась везде.
Водитель повернул на другую улицу. На углу стояла группа людей возле киоска с пивом, уже закрытого ставнями. Один мужчина громко кашлял, согнувшись и держась за стену. Его приятель хлопал его по спине и ругался, что тот простудил лёгкие, стоя на ветру. Никто не обращал на них особого внимания.
Громкоговоритель над площадью опять ожил. Теперь из него лилась музыка — усталая, с треском, но бодрая. Пары духового оркестра поднимались над толпой и смешивались с мокрым снегом.
Вера смотрела на город, который по-прежнему жил своим вечерним порядком. Трамваи звенели. У ворот школы женщина поправляла ребёнку шарф. Молодые люди смеялись, пробегая под снегом. В одном окне горела лампа без абажура, и за занавеской мелькали руки — кто-то накрывал на стол.
И всё же служебная машина ехала слишком быстро для мокрой мостовой.
— Медленнее, — сказала Вера водителю, когда колёса занесло на повороте.
Он тут же сбросил скорость.
— Простите.
— Не мне. Столбу.
Сержант кашлянул, пряча улыбку. Водитель коротко выдохнул. Напряжение в машине чуть ослабло, но не исчезло.
К Лубянке они подъехали не с площади, как обычно, а со стороны служебного проезда. Вера сразу заметила это. Машина свернула к неприметным воротам, где стояли двое часовых. Одного она знала в лицо, второй был незнаком. В обычные дни здесь хватало одного поста, а ворота открывали после беглой проверки.
Сегодня водитель остановился раньше. Часовой подошёл, заглянул в салон, потребовал документы у всех троих.
Вера достала удостоверение. Часовой взял его осторожно, обеими руками, проверил фотографию, фамилию, печать, снова посмотрел на неё. Слишком тщательно. Не потому что не доверял ей лично — он выполнял новый порядок, которого утром ещё не было.
— В чём дело? — спросила Вера.
— Усиленный режим, товарищ лейтенант.
— По чьему распоряжению?
— Мне не сообщили.
Она едва не усмехнулась. В этот вечер фраза становилась заразительной.
Часовой вернул удостоверение. Ворота медленно раскрылись. Машина въехала во двор.
Здание казалось темнее, чем обычно. Окна на верхних этажах горели редкими жёлтыми прямоугольниками. Во дворе стояли две машины: грузовая, с закрытым кузовом, и санитарная. Санитарная была без красного креста. У её задней двери двое мужчин в резиновых фартуках переговаривались вполголоса. Один держал металлический ящик, накрытый брезентом. На брезенте темнело мокрое пятно, то ли от снега, то ли от чего-то ещё.
Водитель остановился у бокового входа.
— Прибыли, товарищ лейтенант.
Вера не торопилась выходить. Она посмотрела на сержанта.
— Вы идёте со мной?
— Нет. Мне сказали доставить.
— Тогда свободны.
Он кивнул, но остался сидеть, пока она открывала дверцу. Видимо, ждал, что она скажет что-нибудь ещё. Не сказала.
Во дворе снег падал почти вертикально. Под подошвами хлюпала чёрная вода. Вера поднялась по коротким ступеням, и дежурный у двери сразу преградил ей путь рукой.
— Документы.
— Их уже проверяли.
— Здесь тоже.
Она предъявила удостоверение. Дежурный был незнакомый, худой, с серым лицом и воспалёнными веками. Он долго сверял фотографию, потом переписал что-то в журнал. Его ручка царапала бумагу с таким нажимом, что лист продавился.
— Майор Левин ждёт, — сказала Вера.
— Подождёте минуту.
— Он ждёт меня немедленно.
— Распорядок общий для всех.
Он сказал это без грубости, но слишком быстро. Вера смотрела, как он листает журнал. На столе возле него лежали свёрнутые марлевые повязки, флакон с тёмной жидкостью, стопка резиновых перчаток. В обычной дежурной комнате ничего подобного не было.
Из коридора вышли двое санитаров. Между ними на носилках лежал человек, накрытый брезентом до подбородка. Видно было только щёку, бледную и серую, и закрытый глаз. Носилки пронесли быстро, но один из санитаров задел стену, брезент съехал на ладонь. Рука была забинтована от кисти до локтя. На бинте проступали тёмные пятна.
Вера проводила носилки взглядом.
— Кто это?
Дежурный наконец поднял голову.
— Служебное происшествие.
— Какого рода?
— Не ко мне вопрос.
— К кому?
— К майору Левину.
Он вернул ей удостоверение и нажал кнопку звонка. Из боковой двери вышел молодой сотрудник в форме внутренних войск, кивнул Вере.
— Проводите, — сказал дежурный.
— Я знаю дорогу.
— Порядок, товарищ лейтенант.
Вера сунула удостоверение в карман. Спорить из-за сопровождающего не имело смысла. Если распоряжение распространили на своих, значит, либо случилось что-то неприятное, либо начальство решило показать усердие. В здании бывали оба варианта. Но запах, ударивший в нос за второй дверью, не вязался с обычной суетой.
Хлорка.
Её было столько, что першило в горле. Под этим запахом пряталось другое: кислое, металлическое, тяжёлое. Вера ощутила его только на мгновение, потом хлорка всё забила.
Коридор выглядел знакомо и чуждо. Лампы под потолком горели ярче обычного. По стенам тянулись мокрые полосы, будто их недавно мыли. В дальнем конце стоял солдат с винтовкой. Рядом была закрыта металлическая дверь, ведущая к нижнему сектору. Обычно она оставалась приоткрытой: туда спускали бумаги, водили задержанных, носили чай дежурным. Сегодня на двери висел массивный засов, а у стены стояли два ведра, тряпки и ящик с бутылками.
— Карантинная мера, — сказала Вера, больше проверяя догадку, чем спрашивая.
Сопровождающий ответил:
— Не могу знать.
— Слово вы уже знаете.
Он посмотрел на неё с недоумением.
— Что?
— Ничего.
Они прошли дальше. Вера видела знакомые двери, таблички, тёмные квадраты телефонов на стенах. Где-то печатала машинка. За одной из дверей кто-то говорил по телефону резким шёпотом: «Нет, я сказал, никого не пускать. Никого. Передайте дословно». В другом кабинете плакал ребёнок — тонко, устало. Вера остановилась бы, но звук оборвался, и сопровождающий уже сделал несколько шагов вперёд.
Она догнала его.
— Ребёнок здесь откуда?
— Не знаю.
— Вы много чего не знаете.
Он покраснел.
— Товарищ лейтенант, мне приказано проводить вас.
— Выполняйте.
На следующем повороте им навстречу вышел капитан из следственного отдела. Вера знала его по фамилии и по привычке всегда ходить без шапки, даже зимой. Сейчас шапка была на нём, а поверх формы — белый халат, застёгнутый криво. В правой руке он держал резиновые перчатки, вывернутые наизнанку. На манжете рубашки под халатом темнела кровь.
Капитан увидел Веру, задержался на долю секунды и хотел пройти мимо.
— Товарищ капитан, — окликнула она.
Он обернулся.
— Соколова.
— Что произошло?
— У майора спросите.
— Это я уже слышала.
— Значит, сегодня день повторений.
Голос у него был глухой, раздражённый. Он не смотрел ей в лицо, а смотрел куда-то в сторону двери нижнего сектора.
— Вам нужна помощь? — спросила Вера.
Капитан сжал перчатки.
— Мне нужен умывальник. И чтобы люди перестали лезть не в своё дело.
— Кровь на манжете ваша?
Он резко поднял глаза. В них было не раздражение, а усталый испуг, который он тут же попытался спрятать.
— Идите к Левину, товарищ лейтенант.
Он ушёл быстро, почти бегом. На полу за ним остались влажные следы.
Вера смотрела ему вслед, пока сопровождающий не сказал:
— Нам сюда.
Она пошла.
Внутренне она уже перебирала возможные объяснения. Несчастный случай при конвоировании. Драка. Попытка побега. Работа с каким-нибудь опасным веществом, которую скрывали от большинства сотрудников. В здании не любили объяснять лишнее, особенно младшим по званию. Это не было новостью. Но санитарные носилки, хлорка, солдаты у нижнего сектора, кровь на манжете капитана — всё это складывалось в картину, где деталей не хватало намеренно.
Она не любила, когда от неё что-то скрывали. Не из самолюбия. Скрытая деталь иногда убивала точнее пули: человек принимал решение, не зная, чего именно должен опасаться.
Коридор перед кабинетом Левина был почти пуст. За столом секретаря горела настольная лампа. Секретарь, худой мужчина лет пятидесяти с бескровным лицом, перебирал бумаги и не поднимал глаз. На столе лежал телефон, рядом — открытая папка, в которой Вера успела заметить чистый лист с несколькими строчками, перечёркнутыми красным карандашом.
Сопровождающий остановился.
— Товарищ лейтенант Соколова доставлена.
Секретарь кивнул так, будто уже отметил это в уме.
— Подождите.
— Майор на месте? — спросила Вера.
— Да.
— Он свободен?
— Как только сможет.
Вера взглянула на закрытую дверь кабинета. Никаких звуков изнутри не было. Ручка блестела под лампой. На ковровой дорожке у двери виднелись следы мокрых подошв, чужих и частых.
— Сколько ждать?
— Не знаю.
— Это тоже карантинная мера?
Секретарь медленно поднял на неё глаза. Вера ожидала раздражения, но увидела только измождение. Он выглядел так, словно не спал несколько суток, хотя рабочий день только начинался заново для тех, кому не полагался праздник.
— Товарищ лейтенант, — сказал он тихо. — Лучше сейчас не задавайте вопросов в коридоре.
— Почему?
Он не ответил.
Из глубины здания донёсся звук. Неясный сначала: тяжёлый удар, короткий вскрик, лязг металла. Где-то внизу хлопнула дверь. Вера повернула голову к лестнице, ведущей в подвальный сектор.
Запах хлорки здесь ощущался сильнее. Он щипал ноздри и перебивал даже табак, которым пропиталась её одежда после конторы. Секретарь снова склонился над бумагами, но пальцы у него лежали на листе неподвижно.
Вера подумала о санитарной машине во дворе. О забинтованной руке на носилках. О капитане, который испугался простого вопроса. О том, что Левин вызвал её так срочно, хотя в её текущем деле не было ничего, что требовало бы его вмешательства.
Она подошла ближе к двери кабинета и остановилась.
Из нижнего коридора донёсся выстрел — глухой, короткий, слишком близкий для праздничного вечера.
Секретарь не поднял глаз от бумаг.
— Майор Левин ждёт вас, товарищ лейтенант.
Глава 2
Выстрел снизу был глухим, сдавленным толщей перекрытий, но в коридоре его услышали все.
Секретарь майора Левина, худой человек с серым лицом и слишком аккуратным пробором, не поднял головы от стола. Только пальцы у него дрогнули на краю папки. Он переложил верхний лист, потом второй, потом вернул их обратно, выравнивая углы с такой тщательностью, что Вера сразу поняла: он слышал.
Дежурный, проводивший её до приёмной, резко повернул голову к лестнице. Дальше, за поворотом, хлопнула дверь. Послышались быстрые шаги — не строевые, не деловые: несколько человек шли почти бегом, стараясь не шуметь.
По коридору пронесли металлический ящик с красным крестом на боку. За ним прошёл санитар в резиновых перчатках до локтей. На перчатках темнели бурые пятна. Он держал руки перед собой, не касаясь стен и дверных ручек.
Запах хлорки здесь был гуще, чем у входа. Вера почувствовала также порох — слабый, едкий, свежий. Под подошвами хлюпнула ковровая дорожка. Она посмотрела вниз.
По красному ворсу тянулась влажная полоса, уже разбавленная белесым раствором. У стены кто-то на коленях вытирал её тряпкой, не поднимая глаз. Чуть дальше виднелись две тёмные капли, которые не успели стереть.
— Что произошло? — спросила Вера.
Дежурный не посмотрел на неё.
— Служебное происшествие.
— Внизу стреляли.
— К майору.
— Я спросила, что произошло.
Он наконец повернулся. Молодой, с красными от недосыпа глазами, он держал ладонь возле кобуры, хотя в коридоре не было никого, кроме сотрудников.
— Лейтенант, вас ждут.
Это не было ответом. Вера отметила про себя, что слово «происшествие» он произнёс так, как произносят «пожар» в здании, где запрещено упоминать огонь.
Из-за поворота показались носилки. Их несли двое санитаров в белых халатах поверх серых шинелей. Носилки были накрыты плотным армейским брезентом, туго подвернутым по бокам. Под тканью обозначалась человеческая фигура, неподвижная и слишком узкая в плечах. На брезенте, возле края, темнело пятно, которое хлорка не успела выбелить.
Вера машинально отступила к стене, пропуская их.
Один из санитаров был в противогазной маске, хотя фильтр висел на груди, а лицо оставалось открытым. Второй дышал ртом. У него на щеке белела косая полоска пластыря.
— Осторожнее на лестнице, — сказал кто-то из-за спин.
— Вниз не пускать никого, — отозвался другой голос. — И телефоны в секторе отключить.
— Карантинная мера, — быстро произнёс дежурный, будто оправдывался перед ней. — Проход закрыт.
Вера взглянула на него.
— Карантинная?
Он сжал губы.
— Вам объяснит майор.
Карантин на Лубянке не вводили из-за простуды. И не таскали носилки под брезентом после простуды. Вера хотела спросить ещё, но дверь кабинета Левина открылась.
На пороге показался секретарь. Теперь его лицо было ещё бледнее.
— Лейтенант Соколова, проходите.
Вера вошла.
Кабинет Левина выглядел почти так же, как всегда. Именно это и насторожило её сильнее всего. Тяжёлый письменный стол, зелёная лампа, телефон с чёрной трубкой, два металлических шкафа у стены, строгая карта Москвы под стеклом. На подоконнике, между плотными шторами, было приоткрыто окно. Из щели тянуло холодом и мокрым снегом, но в комнате всё равно стоял запах табака, чернил и дезинфицирующего раствора.
На столе лежали раскрытые папки. В пепельнице дымилась папироса, давно оставленная без внимания. Рядом стоял стакан с чаем; на поверхности плавала тонкая коричневая плёнка.
Левин сидел не за столом, а на краю тумбы у окна. Воротник его рубашки был расстёгнут, галстук ослаблен. Щетина на щеках делала лицо старше. На левой манжете, возле запонки, темнела маленькая точка — кровь или чернила. Он держал в руке сложенный носовой платок и смотрел на неё так внимательно, что Вера остановилась у двери.
— Закройте, пожалуйста, — сказал он.
Она закрыла. Холодная латунная ручка задержалась в пальцах.
— Садитесь.
— Что случилось?
— Сначала ответьте на несколько вопросов.
— Я пришла по срочному вызову, майор.
— Я знаю. Ответьте.
Голос у него был ровный, почти бесцветный. Он говорил так, когда уже принял решение и не хотел, чтобы собеседник заметил, каких усилий ему стоит держаться за него.
Вера села на край стула, не снимая мокрого пальто.
— Сегодня вы контактировали с иностранцами?
— Нет.
— С задержанными?
— Нет.
— С людьми, прибывшими из-за границы, с курьерами, с представителями посольств?
— Нет.
— Травмы были?
Она чуть нахмурилась.
— Какие?
— Любые. Порезы, царапины, проколы. Кровь.
— Нет.
— Покажите руки.
Вера медленно сняла перчатки. На пальцах остались следы холода, на правой ладони — сухая чернильная полоска, которую она заметила ещё утром, когда заполняла акт. Она положила руки на стол ладонями вниз.
Левин наклонился, не прикасаясь к ней. Его взгляд задержался на костяшках пальцев, на тонкой коже возле ногтей, на запястьях.
— Переверните.
Она перевернула ладони.
— Это обязательно?
— Да.
— Вы меня вызвали, чтобы выяснить, умею ли я не трогать чужую кровь?
— Я вызвал вас, потому что хочу знать, в безопасности ли вы.
— Это звучит не как ответ.
— Потому что это пока не ответ.
Он выпрямился. Вера надела перчатки обратно, не спеша, одну за другой. Внутри поднималось раздражение, сухое и холодное. Не потому, что Левин задавал вопросы. В их работе вопросы были привычнее приветствий. Но он не объяснял, почему задаёт именно эти.
— В нижний сектор вы не заходили? — спросил он.
— Нет.
— Носилки, перчатки, документы в коридоре не трогали?
— Нет.
— Уверены?
— Майор, я умею стоять у стены без инструктажа.
На миг его лицо изменилось. Не улыбка, даже не тень её — короткое ослабление напряжения у глаз. Он опустил взгляд на папку.
— Хорошо, — сказал он. — Это хорошо.
Вера заметила это облегчение и сразу перестала злиться. Не потому, что простила его уклончивость. Потому что Левин не был человеком, который облегчённо выдыхает из-за мелочей. Он не показывал облегчения вообще.
— Кто там был? — спросила она.
— Задержанный.
— Немец?
Левин поднял глаза.
— Почему вы решили, что немец?
— Внизу санитар в противогазной маске, в коридоре карантин, а вы спрашиваете, с кем я разговаривала. В обычном деле это не складывается. В необычном — тоже пока не складывается. Немцы в последнее время у нас редко падают с потолка.
— В Москву доставили человека с документами немецкого происхождения.
— «Человека с документами»?
— Личность устанавливается.
— Он ранен?
— Он был болен.
Вера молчала, ожидая продолжения.
Левин отошёл к столу, затушил папиросу и тут же закурил другую. Пальцы у него были чистыми, но под ногтем большого пальца виднелась белая полоска засохшего раствора.
— Есть основания считать, что у него была инфекция, — сказал он. — Неизвестная нам инфекция. Возможно, связанная с немецкими военными исследованиями.
— Возможно?
— Пока именно так.
— Он заразил кого-то?
— Несколько сотрудников могли контактировать с его кровью.
— Могли?
— Вера Андреевна, не заставляйте меня повторять формулировки, которые я и без того считаю недостаточными.
Она посмотрела на него внимательнее. Обычно Левин не позволял себе раздражения в разговоре с подчинёнными. Если он говорил резко, значит, дело шло хуже, чем он готов был признать.
— Что произошло с человеком внизу?
Он сел за стол, раскрыл папку, но не посмотрел в неё.
— Состояние задержанного резко ухудшилось. Он стал опасен для окружающих.
— Что значит «опасен»?
— Он напал на конвоира.
— С оружием?
— Нет.
— Тогда почему я слышала выстрел?
Левин снял очки, протёр стекло платком и надел снова.
— Потому что другого способа остановить его не было.
В кабинете прошёл короткий сквозняк. Лист на верхней папке приподнялся и лег обратно. За стеной зазвонил телефон. Один раз, второй, третий. Секретарь снял трубку в приёмной и заговорил тихо, почти шёпотом.
Вера вспомнила носилки под брезентом, белую полоску пластыря на лице санитара, мокрую дорожку. Вопросы Левина о порезах и крови.
— Это передаётся через кровь? — спросила она.
Он ответил не сразу.
— Существует такая вероятность.
— Не воздушно?
— По имеющимся данным — нет. Воздух не является основным путём передачи. Опасность представляют глубокие укусы, кровь, попавшая в открытую рану, слюна на слизистые. Любой контакт с заражённым биологическим материалом.
— По имеющимся данным, — повторила Вера.
— Да.
— А если данных недостаточно?
— Тогда мы исходим из худшего разумного варианта. Но не из фантазий.
— И какой разумный вариант у вас сейчас?
Левин посмотрел на открытую форточку.
— Изоляция. Наблюдение за контактными. Поиск источника. Проверка маршрута, по которому этот человек прибыл в город.
— И мой вызов относится к последнему пункту?
Он перевёл взгляд на неё.
— Отчасти.
— Говорите прямо.
— У задержанного были документы, которые могут иметь отношение к вашему сегодняшнему делу.
Это было уже похоже на ответ, но только снаружи. Вера почувствовала, как в памяти поднялись утренние бумаги: пропавшие бланки накладных, складской журнал, небрежные подписи, слишком чистая печать на старом листе. Мелочь, которую начальство хотело закрыть к вечеру, потому что дело не тянуло ни на хищение, ни на диверсию. Несколько бланков исчезли из ведомственного архива. Потом один всплыл на товарной станции — с номером, не соответствовавшим серии.
— Каким образом? — спросила она.
Левин выдвинул ящик стола и достал тонкий картонный конверт без пометок. Положил перед ней.
— Посмотрите.
Внутри лежали четыре листа. Копия протокола задержания, фотография мужчины в полупрофиль, немецкая накладная, машинописный список железнодорожных маршрутов. Бумага была тонкой, с желтоватым оттенком. Вера взяла листы за уголки.
На фотографии мужчина выглядел лет на тридцать пять или сорок. Узкое лицо, впалые щёки, светлые волосы, прилизанные к вискам. Он смотрел мимо объектива, и это не придавало снимку таинственности — только усталости. На левой скуле темнел старый шрам. Под фотографией стояла фамилия, напечатанная с ошибкой в одной букве.
— Это он? — спросила она.
— Да.
— Он жив?
Левин едва заметно качнул головой.
Вера положила фотографию обратно. Никаких слов сожаления от неё не требовалось. Люди в этой работе редко умирали так, чтобы окружающие могли позволить себе простое сожаление. Но брезент на носилках вновь встал перед глазами.
Накладная была заполнена по-немецки. Она знала язык не настолько свободно, чтобы читать быстро, но отдельные слова различала. Наименование груза, станция отправления, номера ящиков, маршрут. Внизу стояли две печати: одна круглая, выцветшая, другая — прямоугольная, с плохо пропечатанным орлом, в котором уже невозможно было различить герб.
— Где вы это взяли? — спросила она.
— При задержании.
— Кто задерживал?
— Другая группа.
— На какой станции?
— Это пока служебная информация.
Вера подняла на него глаза.
— Значит, меня всё-таки вызвали не для проверки моих рук.
— Не только для неё.
Она пробежала взглядом список маршрутов. Москва-Товарная, Мытищи, Сокольники, Курская сортировочная, ветка к складам Наркомснаба. Напротив некоторых строк стояли карандашные отметки. Две были перечёркнуты.
— Сокольники, — сказала она.
— Что?
— Сегодня утром в деле были бланки, связанные с грузовыми отправками из Сокольников. Не тот же маршрут. Но серия в ведомостях шла через ту же товарную контору.
Левин наклонился вперёд.
— Номера помните?
— Не все. Последние две цифры у одной накладной — сорок семь. У другой — пятьдесят один. Печать была смазана. Я решила, что это след сырости.
— Вы оставили копии?
— В архивной папке. И черновые выписки у меня в портфеле.
— Портфель с вами?
— В приёмной.
— Принесите потом. Не сейчас.
— Почему не сейчас?
— Потому что я сначала должен понять, какие бумаги мог видеть задержанный.
— Он работал с накладными?
— Возможно, пользовался ими.
— Для чего?
— Чтобы перемещаться и перемещать то, что не должно было попасть в Москву.
Вера снова посмотрела на немецкий лист. В графе с грузом стояла аббревиатура, написанная от руки тёмными чернилами. Две буквы были зачёркнуты, третья вписана сверху. Рядом — штамп, похожий на те, которые она видела утром, но не такой же. Печать была слишком свежей. Бумага старой. Это несоответствие она заметила сразу.
— Печать поддельная, — сказала она.
— Почему?
— Краска не въелась. Лист лежал где-то долго, края сухие, бумага ломкая. А оттиск свежий. Его ставили недавно.
— Можете установить, где изготовили?
— Не по копии. Нужен оригинал и образцы.
— Оригинал пока не дадут.
— Тогда я могу сравнить шрифт, форму букв, номера серий, порядок заполнения. Проверить, кто имел доступ к утраченным бланкам. Это займёт время.