Красная чума

— До утра.

Вера подняла брови.

— До утра я могу составить предварительную справку. Полную проверку — нет.

— Предварительную. Только мне.

— Кому передавать, если вас не будет?

— Никому.

— Майор, это не порядок.

— Сегодня порядок не помогает.

Фраза прозвучала тихо. Левин тут же опустил глаза, будто хотел забрать её назад. Но Вера услышала. За все годы службы она видела людей, уверенных в порядке, как в несущей стене. Их можно было бояться, ненавидеть, уважать, но понять было легко. Левин принадлежал к ним. Он всегда знал, куда следует направить бумагу, кого вызвать, какую формулировку оставить в протоколе. Сейчас он сказал, что порядок не помогает.

Это беспокоило сильнее, чем выстрел.

— Как называется инфекция? — спросила она.

Левин медленно закрыл папку перед собой.

— В немецких бумагах встречается слово Nachtrot.

Вера повторила его про себя, стараясь не исказить произношение.

— Nachtrot.

— «Ночная смерть», — перевёл он.

— Красиво для лихорадки.

— Это не лихорадка.

— Тогда что?

— Я не знаю.

— Совсем?

— Я знаю, что заражённый человек сначала может выглядеть измождённым, дезориентированным, лихорадочным. Потом возникают судороги, спутанность речи, приступы агрессии. Нарушается память. Он перестаёт узнавать людей, может перестать понимать, где находится. Это не делает его мёртвым, Вера Андреевна. Это делает его тяжело больным и опасным.

Он произнёс последние слова особенно отчётливо, как выдержку из инструкции, которой ещё не существовало.

— Кто это установил? — спросила она.

— Врачи.

— Наши?

— И не только.

— Где документы?

— В работе.

— У вас на столе?

— Нет.

Она посмотрела на папки. Левин не шелохнулся.

— Задержанный что-то говорил перед смертью?

Вопрос вышел сам. Вера не знала, почему задала его. Может быть, потому что такая история не складывалась без слов, которые потом приходится разбирать по частям. Может быть, потому что в её работе человек с поддельными документами и немецкой накладной не превращался в угрозу без причины.

Левин взял папиросу, но не закурил.

— Он говорил много бессмысленного.

— Что именно?

— Обрывки немецких слов. Фамилии. Названия.

— Какие названия?

— Это сейчас не имеет отношения к вашему заданию.

— Вы не похожи на человека, который вызывает меня ночью из-за бессмысленного.

Он посмотрел на неё долго, без раздражения. Лицо у него оставалось спокойным. Только рука с папиросой застыла над пепельницей.

— Послушайте, — сказал он. — Я не буду вам лгать. Я не рассказываю всего. Но не потому, что считаю вас неспособной понять. И не потому, что хочу использовать вас вслепую. Есть сведения, которые пока нельзя проверить. Если я передам их вам сейчас, вы начнёте строить версии. А версии в таких делах иногда убивают быстрее фактов.

— Удобная формулировка.

— Не спорю.

— И всё же вы хотите, чтобы я работала.

— Я хочу, чтобы вы сравнили документы. Нашли связь, если она есть. И ничего больше.

— А если связь есть?

— Позвоните мне.

— Ночью?

— В любое время.

— А если вы не возьмёте трубку?

— Позвоните секретарю и скажите: «по сорок седьмой серии». Он поймёт.

Вера запомнила. Это было странно: секретарь, который дрожал над бумагами в приёмной, теперь становился частью какого-то условного порядка. Она не спросила, почему именно сорок седьмая серия. Вопросов и без того становилось слишком много.

— Вы хотите, чтобы я поехала в архив сейчас? — уточнила она.

— Нет.

— В управление к станции?

— Нет.

— Тогда что именно я должна сделать до утра?

Левин достал из папки один лист, чистый с обратной стороны, и подвинул к ней.

— Дома, по своим выпискам, восстановите номера пропавших бланков. Отдельно — фамилии тех, кто имел доступ к шкафу. Сравните с этим списком маршрутов. Если найдёте совпадение по серии, по станции, по печати — отмечайте. Никуда не ездите. Никому не звоните, кроме меня.

— Даже если увижу прямую связь?

— Особенно тогда.

— Это приказ?

— Да.

Вера кивнула. Приказ был яснее просьбы, даже если оставался раздражающим.

Она собрала листы в конверт, но Левин положил ладонь сверху.

— Фотографию оставьте.

— Почему?

— Она не нужна для проверки.

— Зато она может понадобиться, если я увижу его фамилию в старых бумагах.

— Не понадобится.

Вера задержала пальцы на краю снимка. Потом убрала руку.

— Хорошо.

Левин спрятал фотографию в ящик и повернул ключ. Вера отметила движение. Не из подозрительности — привычка. В их службе человек, закрывающий бумагу на ключ во время разговора, всегда сообщает больше, чем ему кажется.

— Ещё одно, — сказал Левин.

Он поднялся, обошёл стол и подошёл к шкафу. Там, за стопкой служебных бланков, лежал плотный конверт из серой бумаги, заклеенный красной полосой. На нём не было ни адреса, ни грифа, только номер, написанный от руки чёрными чернилами.

Левин держал его секунду, прежде чем протянуть ей.

— Возьмите.

Вера не сразу взяла конверт.

— Что это?

— Закрытое распоряжение.

— По делу?

— Отчасти.

— Очень содержательно.

— Откроете после выхода из здания.

— Почему не здесь?

— Потому что здесь вы начнёте спорить.

— А на улице, по-вашему, не начну?

— На улице вы хотя бы пойдёте домой.

Она взяла конверт. Бумага была тёплой от его пальцев. Печать на клапане стояла ровно, слишком свежо блестя красным воском.

— Что за распоряжение? — спросила она.

— Возможные ограничительные меры в городе.

— Какие?

— Санитарные кордоны. Проверки на транспорте. Временное закрытие отдельных районов. Ограничение выезда.

— Из-за одного задержанного?

— Из-за того, что мы не знаем, был ли он один.

— А если был?

— Тогда это окажется излишней предосторожностью.

— Вы в это верите?

Левин не ответил.

Вера сунула конверт во внутренний карман пальто. Он лёг плоско и тяжело, как тонкая металлическая пластина.

— Сегодня домой идите сразу, — сказал Левин.

Она взглянула на часы. Вечер давно перевалил за тот час, когда можно было успеть к матери с нормальным хлебом из булочной. В желудке неприятно свело от голода. Запах хлорки, табака и застоявшегося чая вдруг стал слишком плотным. Вера подавила подступившую тошноту и решила, что это от духоты.

— Я и собиралась домой, — сказала она.

— Не задерживайтесь по дороге.

— У меня нет привычки гулять по городу после срочного вызова.

— Не заходите в магазины. Не пользуйтесь телефонными будками без необходимости. Если вам позвонят с неизвестного номера, не сообщайте адрес.

Теперь она выпрямилась.

— Почему?

— Потому что в городе может начаться путаница.

— В городе всегда есть путаница. Это не повод скрывать адрес.

— Сделайте, как я сказал.

— Это тоже приказ?

— Да.

— На каком основании?

Он посмотрел на конверт в её кармане.

— Основание там.

— Там, вероятно, будет список вещей и пункт сбора. Я спрашиваю о причине.

Левин провёл ладонью по лицу. На секунду в нём проступила такая усталость, что Вера почти пожалела о нажиме. Почти.

— Причина в том, что у нас есть заражённый человек, неизвестный маршрут его прибытия и документы, которые могли использоваться в Москве. Этого достаточно, чтобы вы были осторожны.

— Вы же сами сказали: инфекция не передаётся по воздуху.

— Я сказал, что по имеющимся данным воздух не является основным путём передачи.

— Значит, дело не только в инфекции.

Он помолчал.

— Сейчас важнее другое.

— Для вас, возможно. Для меня важно понимать, почему мне велят не отвечать на телефонные звонки.

— Потому что я прошу вас поберечь себя.

— Это не объяснение.

— Нет.

Вера почувствовала, как раздражение снова возвращается, теперь уже без холода. Не громкое, не показное. Ей не хотелось повышать голос. Ей хотелось, чтобы Левин перестал смотреть на неё так, будто она стояла у края чего-то, чего не видела.

— Вы говорите со мной как с гражданской, — сказала она.

— Я говорю с вами как с человеком, за которого отвечаю.

— По службе?

Он задержал взгляд.

— По службе тоже.

Последнее слово прозвучало лишним. Левин понял это раньше неё. Он отвернулся к окну и прикрыл форточку. За стеклом на чёрном фоне медленно летел мокрый снег.

— Мать не оставляйте одну, — сказал он.

Вера молчала.

— Что вы сказали?

Он повернулся.

— Сегодня ночью и ближайшие дни. Не оставляйте её одну.

— Почему именно мать?

— Потому что она ваша семья.

— У половины управления есть семьи.

— Я знаю.

— Это не ответ, майор.

— Другого у меня сейчас нет.

Она смотрела на него, пытаясь понять, что именно изменилось. Не в нём вообще — в их разговоре. Левин не был человеком, склонным к семейным наставлениям. Он мог спросить, есть ли у сотрудника родственники в районе проверки. Мог распорядиться обеспечить пропуск, если начиналось оцепление. Но никогда не говорил: не оставляйте мать одну. Тем более таким голосом.

— Вы знаете что-то о ней? — спросила Вера.

— Нет.

Ответ был слишком быстрым. Не ложь в чистом виде, скорее дверь, закрытая перед лицом.

— Её кто-то искал?

— Нет.

— Её адрес есть в ваших материалах?

— Нет.

— Тогда почему вы вписали её в распоряжение?

Левин медленно вдохнул. Не глубоко, не заметно, но Вера увидела.

— Откройте конверт после выхода, — сказал он. — Идите домой.

— Я не закончила разговор.

— Я тоже.

— Тогда закончите.

Он подошёл к столу, взял телефонную трубку и положил рядом, не набирая номера.

— Я не могу.

— Не можете или не хотите?

— В данный момент это одно и то же.

Вера поднялась. Она не хлопнула ладонью по столу, не бросила конверт, не сказала ничего, что потом пришлось бы объяснять в рапорте. Но стул сдвинулся по полу громче, чем следовало.

— Хорошо, — сказала она. — Я выполню распоряжение. Проверю бумаги. Позвоню вам при совпадении. Но если выяснится, что вы использовали меня в деле, о котором не считаете нужным сообщить даже необходимое, я задам вопросы уже не как подчинённая.

— Это ваше право.

— Нет. Это моя работа.

— Да, — ответил Левин. — Именно поэтому я вас и вызвал.

Она взялась за дверную ручку.

— Лейтенант, — остановил он.

Вера обернулась.

Левин стоял у стола. Свет лампы резал его лицо пополам: одна щека была жёлтой от электричества, другая уходила в тень. Манжета с тёмной точкой виднелась из-под рукава пиджака.

— Если по дороге домой увидите оцепление, санитарный пост или незнакомых людей у дома, не подходите. Найдите ближайший служебный телефон. Назовите свою фамилию и попросите соединить со мной.

— Вы ожидаете санитарный пост у моего дома?

— Нет.

— Незнакомых людей?

— Нет.

— Тогда зачем говорить?

— Потому что я не хочу, чтобы вы решили, что обязаны разбираться со всем сами.

Вера кивнула. На это у неё не нашлось сухого ответа.

Она вышла в приёмную.

Секретарь сидел неподвижно, прижав трубку к уху. Увидев её, он накрыл микрофон ладонью.

— Ваш портфель, лейтенант.

Портфель стоял у ножки его стола. На коже блестели капли растаявшего снега. Вера взяла его, проверила застёжки. Всё было на месте: блокнот, карандаш, утренние выписки, копия акта, кошелёк, сложенные перчатки. Она достала блокнот, быстро перелистала до нужной страницы.

Серия бланков. Номера. Фамилия кладовщика. Станция. Её почерк был ровным, но одна строка внизу оказалась размазана мокрым пальцем. Вера не помнила, когда это произошло.

— Товарищ Левин сказал, что мне нельзя никому сообщать о вызове? — спросила она.

Секретарь отвёл глаза от неё, но трубку не опустил.

— Товарищ майор сказал, что вам следует ехать домой.

— Ясно.

— Лейтенант…

Она посмотрела.

Он убрал руку с микрофона.

— Не ходите через главный выход. У служебного быстрее будет.

— Почему?

— Там… меньше людей.

Это прозвучало почти по-человечески. Вера хотела спросить, что он видел или слышал, но телефон у него в руке снова ожил. Он вздрогнул, хотя звонка не было — в трубке просто заговорили громче.

— Понятно, — сказал он кому-то. — Да. Передам.

Вера пошла к лестнице.

Коридор изменился за те двадцать минут, что она провела у Левина. У двери в нижний сектор теперь стояли двое вооружённых сотрудников. Поверх обычных кителей на них были белые халаты, завязанные криво и поспешно. Дверь опечатали двумя полосами бумаги. Красные сургучные капли ещё не застыли до конца.

На стене рядом висел телефон. Его провод был перерезан, концы замотаны изолентой.

Из-за двери донёсся глухой стук. Один раз. Потом второй.

Охранник справа сразу повернул голову.

— Там кто-то есть? — спросила Вера.

— Проходите, лейтенант.

— Я спросила.

— Ведутся работы.

— Какие?

Он посмотрел на второго охранника. Тот ответил вместо него:

— Карантинные.

Слово опять прозвучало неестественно. Оно не принадлежало этому коридору, его коврам, папкам, телефонным аппаратам. Оно относилось к больницам, портам, вагонным депо, баракам на окраине. Здесь ему было тесно.

Вера прошла дальше.

Навстречу двигалась санитарная группа. Трое в халатах, двое с ящиками, женщина в тёмной форме и белой марлевой повязке на лице. Она несла стеклянный контейнер, завернутый в полотенце. Контейнер осторожно качался в её руках. Вера успела увидеть внутри мутную жидкость и длинную тёмную полоску, плавающую у стенки. Женщина тут же прикрыла стекло ладонью.

— Не здесь, — бросил ей мужчина с ящиком.

— Я вижу.

— Тогда быстрее.

Они ушли к служебному крылу.

За открытой дверью одного из кабинетов двое мужчин спорили вполголоса. Один был в медицинском халате, другой — в форме капитана.

— Я не подпишу, пока не будет заключения, — сказал врач.

— Заключение напишете потом.

— Потом у вас будет два трупа и пустой журнал наблюдения.

— Выбирайте выражения.

— Я выбираю перчатки. А вы выбирайте людей, которые туда пойдут.

Вера не стала замедлять шаг. Капитан заметил её, шагнул к двери и захлопнул её перед самым её плечом.

Дальше у лестницы стоял дежурный, тот самый, что приводил её наверх. Он держал в руках лист с машинописным текстом и перечёркивал строки синим карандашом. На полу рядом с ним стояла металлическая урна, заполненная обрывками бумаг.

— Служебный выход? — спросила Вера.

Он указал вниз.

— Через двор и налево.

— Внизу можно пройти?

— По правому коридору.

— А левый?

— Закрыт.

— Карантин?

Он посмотрел на неё устало.

— Да.

— Кто пострадал?

Он покачал головой.

— Не знаю.

Вера не поверила. Но он не выглядел человеком, который способен скрывать многое. Скорее человеком, которому сказали не знать.

Снизу снова донёсся звонок телефона. Не обычный, короткий служебный. Аппарат трезвонил настойчиво, без пауз. Потом второй телефон ответил ему с другого этажа. Почти сразу третий.

Дежурный поднял голову.

— Что-нибудь ещё, лейтенант?

— Нет.

— Тогда идите.

Вера спустилась.

Служебный коридор был уже без ковров. Серый линолеум блестел от воды. У стен стояли ведра с раствором, сложенные в ящики марлевые повязки, рулоны бумаги. В одном углу лежали свёрнутые брезентовые халаты. На полу темнели отпечатки подошв, а поверх них — следы резиновых сапог.

Она дошла до двери во двор и остановилась.

За стеклом, в жёлтом свете лампы, двигались фигуры. Два грузовика стояли у заднего входа. Один был санитарный, с закрытым кузовом. Другой — обычная полуторка, на борту которой белела надпись, замазанная грязью. Водитель курил, отвернувшись от ветра. У ворот дежурили двое с винтовками.

Кто-то сказал за дверью:

— Сокольники перекрывать не будут, пока нет приказа.

Другой голос ответил:

— А товарную ветку?

— Сначала проверят составы.

— Чем проверят? У нас три врача на весь район.

— Мне всё равно, сколько у вас врачей. Мне нужен список.

— Вам нужен список, а у меня люди без перчаток.

Голоса отдалились.

Вера взялась за ручку. Металл был ледяной.

Снаружи ударил мокрый снег и городской шум, настолько привычный, что она на секунду застыла. Трамвай звякнул на повороте. На улице, за оградой, шли люди: кто-то торопился домой, кто-то ещё нёс свёрнутый красный флажок после праздничной демонстрации, двое подростков смеялись, прикрывая головы газетой. Издалека, со стороны площади, доносился марш — медный, бодрый, немного фальшивый от расстояния.

Москва продолжала праздновать.

Вера прошла через двор, показывая пропуск у ворот. Караульный глянул на её удостоверение и на конверт, угол которого виднелся из кармана пальто.

— Вам лучше к трамваю, товарищ лейтенант, — сказал он. — Переулок у главного входа перекрывают.

— Почему?

— Приказ.

— Какой?

— Не знаю.

Он отвернулся к улице.

На тротуаре Вера остановилась под тусклым фонарём. Снег ложился ей на плечи и тут же таял. Рука в перчатке нащупала конверт. Левин велел открыть его после выхода из здания. Формально она уже вышла. Формально — это тоже была часть порядка, которому он сам только что перестал доверять.

Она надломила сургуч.

Внутри оказался один лист, отпечатанный на тонкой серой бумаге, и маленький вкладыш с пропуском. Текст был коротким, без объяснений.

«В случае объявления тревоги сотруднику надлежит незамедлительно явиться на станцию сбора 42. Иметь при себе удостоверение личности, тёплые вещи, аптечку, запас продовольствия на двое суток. Разрешается сопровождение одного близкого родственника».

Ниже, под машинописной строкой, от руки было вписано:

«Сопровождающее лицо: Мария Ильинична Соколова».

Вера перечитала фамилию дважды.

Чернила ещё не успели окончательно потускнеть. Строку написали не в типографии, не в канцелярии недели назад. Её вписали сегодня. Возможно, несколько часов назад. До того, как она вошла в кабинет. До того, как спросила, почему нельзя оставлять мать одну.

Трамвай снова звякнул, открывая двери на остановке. Люди заходили внутрь, стряхивая с шапок снег. Кондуктор махала рукой, торопя отставшего мужчину с портфелем.

Вера сложила распоряжение вчетверо и убрала во внутренний карман. Рядом лежал немецкий конверт с маршрутами, выписками и сериями пропавших бланков.

До дома можно было добраться меньше чем за полчаса.

Она пошла к трамваю быстро, не оглядываясь. Впервые за весь вечер ей показалось, что и получаса может не быть.