Инструкция по выживанию в Атлантиде (Том 1)

Глава 1

Дневник 1. Часть 1. «Инструкция по предотвращению утопления государства (и почему она не помогает)»

Я, архивариус Кракс, официально заявляю: Атлантида не должна тонуть. Это записано в пункте 1.1 Устава Подводного Благоустройства, и если кто-то скажет, что «она и так под водой», я немедленно вызову инспектора по семантике. У нас есть специальная должность — инспектор по семантике, и он очень строгий. В прошлом месяце он оштрафовал библиотекаря за фразу «книга утонула в стопке бумаг». Библиотекарь потом неделю объяснял, что это была метафора, но инспектор сказал: «В Атлантиде метафоры должны быть зарегистрированы в отделе образных выражений, форма №17-М».

Сегодня утром я сидел в архиве, где даже пыль плавает по расписанию — у нас и на пыль есть график циркуляции. Я проверял последние отчёты о плавучести. Всё было в порядке, пока не пришёл Ургул. Он не пришёл, он ворвался, как шторм, который забыл предупредить о своём прибытии, а потом ещё и не извинился.

— Кракс! — заорал он, размахивая посохом так, будто хотел пробить дыру в потолке, которого у нас нет, потому что мы под водой. — Атлантида тонет!

Я спокойно отложил свиток «О правильном хранении водорослей в условиях повышенной влажности» и посмотрел на него. Этот свиток я перечитывал каждый день, потому что условия влажности в Атлантиде менялись по настроению океана, а водоросли были стратегическим ресурсом: из них делали чернила, клей, бинты и даже праздничные гирлянды.

— Ургул, — сказал я, — Атлантида уже под водой. Если она утонет ещё сильнее, мы попадём в другое измерение. Или в подвал. А подвалы у нас и так переполнены.

— Но она опускается! — настаивал он. — Я чувствую это коленом!

Это, кстати, была известная проблема: колено Ургула работало как барометр. Когда давление падало, колено ныло. Когда начинался шторм, колено предсказывало погоду точнее, чем магический шар, который вечно врал и к тому же был склонен к пессимизму. А когда Атлантида «опускалась», колено выдавало тревожный гул, похожий на пение китов, только менее мелодичное и с нотками паники.

Я вздохнул и достал из ящика стола «Инструкцию по предотвращению утопления государства», документ, который мы обновляли каждые три дня, потому что каждый новый министр предлагал свой способ удержания города на месте. Предыдущий министр, например, считал, что Атлантиду нужно просто очень убедительно попросить не тонуть. Он провёл три церемонии «Вежливой просьбы к гравитации», но гравитация, видимо, была занята.

Вот, например, официальная версия из пункта 1 инструкции:

> «Атлантида удерживается на месте силой коллективного убеждения граждан в том, что она не тонет».

Звучит абсурдно? Это Атлантида. Здесь абсурд — это стандарт качества, а здравый смысл — редкий артефакт, который хранится в сейфе под семью печатями и выдаётся только по особому разрешению.

Но кроме официальной версии, у нас было ещё 36 альтернативных теорий, аккуратно подшитых в отдельную папку с надписью «Не для публики, но все всё знают». Папка была толще, чем «Полное собрание законов о приливах и отливах», а это, поверьте, немало.

Я открыл папку и начал зачитывать:

— Теория первая: Атлантиду держат киты. Огромные, величественные киты, которые, по слухам, даже не знают, что держат целый город. Они просто плывут, а мы держимся за их плавники. Иногда киты делают резкие повороты, и тогда в городе объявляют «внезапный день морской болезни».

Ургул почесал подбородок.

— А если киты устанут?

— Тогда у нас есть теория вторая: Атлантида стоит на гигантской губке.

— На губке? — переспросил он. — Это же смешно.

— Это бюрократия, Ургул. Здесь смешно — это нормально. Более того, смешно — это признак качества. Если теория не вызывает хотя бы лёгкого недоумения, её не принимают в папку.

Теория третья гласила, что город удерживается силой бюрократии: чем больше бумаг мы подписываем, тем тяжелее становится Атлантида, и тем сложнее ей утонуть. Я лично верил в эту теорию больше всего, потому что видел, сколько бумаг мы производим ежедневно. У нас даже был специальный отдел «Утяжеления города документами», и его сотрудники гордились тем, что за прошлый квартал они добавили городу примерно две тонны веса только за счёт актов и протоколов.

Теория четвёртая: Атлантида — это иллюзия, созданная министерством иллюзий. То есть, на самом деле, никакого города нет, и мы все — часть большого эксперимента. Эта теория особенно нравилась Слиззи, который утверждал, что он сам — часть декорации и иногда исчезает, чтобы «обновить текстуру». Он говорил это с такой серьёзностью, что я каждый раз проверял, не расплылись ли у меня края.

Теория пятая: город держится на обещаниях. Обещаниях министров, магов и даже простых граждан, что «всё будет хорошо». Чем больше обещаний, тем крепче держится Атлантида. Проблема была в том, что обещания имели свойство испаряться, особенно в условиях повышенной влажности. У нас даже была статистика: в дождливые недели уровень «обещаний» падал на 15 процентов, и город слегка проседал.

Пока я зачитывал теории, Ургул ходил по комнате и периодически прислушивался к своему колену.

— Оно гудит, — сообщил он. — Громко. Почти как хор морских анемонов в полнолуние.

— Значит, нужно подписать ещё несколько документов, — невозмутимо ответил я. — Для массы. Масса — это наше всё.

И мы сели подписывать.

«Акт о подтверждении плавучести на текущий день» — 1 экземпляр.

«Протокол о состоянии убеждений граждан» — 2 экземпляра, потому что один мог намокнуть, а второй — потеряться по дороге в канцелярию.

«Декларация о том, что Атлантида не тонет, несмотря ни на что» — 3 экземпляра, потому что один мы оставляли себе, второй отправляли в министерство, а третий вешали на видное место, чтобы напоминать себе, что мы не тонем.

Когда мы закончили, колено Ургула немного успокоилось. Не потому, что документы реально помогали, а потому, что бюрократия имела успокаивающий эффект. Как колыбельная, только из слов «утверждаю», «согласовано» и «на контроль».

Но тут в дверь постучали. Не просто постучали, а постучали так, будто за дверью стоял кто-то очень настойчивый и немного мокрый. Причём стук был не равномерный, а с ритмом, который напоминал азбуку Морзе, но на языке, который никто не знал.

Я открыл дверь и увидел Слиззи. Он висел на дверной ручке, как декоративный элемент, и булькал. Его тело переливалось всеми оттенками зелёного и иногда мерцало, как будто внутри него горела маленькая лампочка, но это была не лампочка, а, по словам самого Слиззи, «внутренний свет мудрости». Я подозревал, что это просто водоросли, которые он съел на завтрак.

— Слиззи, — вздохнул я. — Ты опять застрял?

Он булькнул что-то, что можно было интерпретировать как «да», и протянул мне водоросль. Водоросли у него всегда были свежие, будто он носил их в специальном кармане, которого у него не было.

— Это что? — спросил я.

— Знак доверия, — перевёл Ургул. — Он говорит, что если мы не подпишем ещё один документ, Атлантида точно утонет.

Я посмотрел на водоросль, потом на Ургула, потом на Слиззи.

— У нас уже есть 37 теорий, — сказал я. — И 5 новых документов. Что ещё?

Слиззи булькнул длинную фразу, которая, судя по интонации, была очень убедительной. В ней было много бульков, несколько щелчков и один звук, похожий на вздох чайника.

— Он говорит, — снова перевёл Ургул, — что есть 38‑я теория. И она самая страшная.

— Какая? — насторожился я.

— Атлантида тонет, потому что кто-то забыл заплатить налог на плавучесть.

В архиве стало тихо. Даже пыль перестала плавать и замерла в воздухе, как будто тоже прислушивалась. Даже чернила в чернильнице слегка потемнели от напряжения.

— Налог на плавучесть? — переспросил я. — У нас есть такой?

— Был, — кивнул Слиззи. — В прошлом месяце. И никто не заплатил.

Я почувствовал, как пол под ногами слегка дрогнул. Или мне показалось. Или это опять колено Ургула. Но на этот раз дрожание было другим — более основательным, как будто город решил напомнить, что он всё-таки под водой и гравитация никуда не делась.

— Где квитанция? — спросил я, доставая из ящика ещё один бланк. — Нужно срочно оплатить.

Слиззи протянул мне мокрый листок, на котором расплылись чернила, и теперь там было написано что-то вроде «Платите… или…». Дальше текст терялся в пятнах, как будто его пытались стереть, но не до конца.

Мы с Ургулом переглянулись.

— Сколько? — спросил он.

— Не знаю, — честно ответил я. — Но, судя по размеру шрифта, много. И шрифт был не обычный, а такой, который будто пытался убежать с бумаги.

И мы начали заполнять платёжное поручение. В графе «сумма» я поставил вопросительный знак. В графе «назначение платежа» написал: «Чтобы не утонуть, пожалуйста». В графе «плательщик» указал: «Все граждане Атлантиды (коллективно)». В графе «комментарий» добавил: «Если не поможет, верните деньги, но лучше не возвращайте, потому что тогда точно утонем».

Когда документ был готов, Слиззи забрал его, булькнул что-то ободряющее и исчез в щели между шкафами, унося с собой квитанцию и, возможно, наши надежды. Причём исчез он не сразу, а по частям: сначала голова, потом тело, потом хвост, а потом даже тень, которая на секунду задержалась, как будто хотела что-то добавить, но передумала.

Пол снова дрогнул. На этот раз точно. И не просто дрогнул, а слегка наклонился, как будто город пытался посмотреть, что происходит внизу.

— Может, ещё один документ? — предложил Ургул.

— Обязательно, — кивнул я. — «Дополнительное подтверждение того, что мы всё делаем правильно». И ещё «Акт о том, что мы делаем всё правильно, даже если это не так».

И мы подписали ещё одну бумагу. И ещё одну. И ещё. К концу у нас получилась стопка толщиной с хорошую книгу, и я надеялся, что эта масса действительно поможет удержать Атлантиду на месте.

Колено Ургула замолчало.

Атлантида осталась на месте.

На сегодня.

А в журнале катастроф я сделал запись:

> «День 173. Атлантида всё ещё не утонула. Пока. Причина: бюрократия и коллективное убеждение. Риск: неуплата налога на плавучесть. Меры: подписать ещё 12 документов. Примечание: проверить, существует ли вообще этот налог. И если не существует, то почему Слиззи о нём знает. И если существует, то куда деваются деньги. И если никуда не деваются, то почему город всё равно проседает. И если проседает, то насколько. И если настолько, то стоит ли беспокоиться. И если стоит, то как оформить беспокойство в виде официального запроса. И если оформить, то в какой отдел. И если в отдел, то какой именно. И если какой-то конкретный, то где его найти. И если найти, то что сказать. И если сказать, то как сформулировать. И если сформулировать, то на каком бланке. И если на бланке, то есть ли он в наличии. И если есть, то свежий ли он. И если свежий, то не намок ли он. И если намок, то можно ли его использовать. И если можно, то с какими оговорками. И если с оговорками, то сколько их нужно. И если много, то кто их будет писать. И если я, то успею ли до конца дня. И если успею, то будет ли это иметь смысл. И если будет, то какой. И если какой-то, то достаточно ли этого. И если достаточно, то для чего. И если для чего-то, то для чего именно. И если для удержания города, то работает ли это. И если работает, то как долго. И если недолго, то что делать дальше. И если ничего, то почему. И если почему-то, то по какой причине. И если по причине, то какой. И если какой-то конкретной, то можно ли её устранить. И если можно, то как. И если как-то, то каким образом. И если каким-то образом, то каким именно. И если каким-то конкретным, то есть ли инструкция. И если есть, то где она. И если где-то, то найти её. И если найти, то прочитать. И если прочитать, то понять. И если понять, то применить. И если применить, то сработает ли. И если сработает, то хорошо ли это. И если хорошо, то насколько. И если насколько-то, то достаточно ли. И если достаточно, то закончить на сегодня. И если закончить, то закрыть журнал. И если закрыть, то поставить печать. И если печать, то какую. И если какую-то, то где она. И если где-то, то достать. И если достать, то использовать. И если использовать, то правильно ли. И если правильно, то всё в порядке. И если всё в порядке, то можно идти домой. И если идти, то куда. И если домой, то он не утонул ли. И если не утонул, то хорошо. И если хорошо, то выдохнуть. И если выдохнуть, то спокойно. И если спокойно, то до завтра. И если до завтра, то снова всё сначала».

Я закрыл журнал и посмотрел на Ургула.

— Завтра будет новый день, — сказал он.

— И новые документы, — добавил я.

— И новое колено, — пошутил он.

— Надеюсь, нет, — ответил я.

И мы улыбнулись. Немного нервно, немного устало, но всё-таки улыбнулись. Потому что в Атлантиде, если ты не можешь улыбнуться абсурду, ты тонешь быстрее, чем город.

Дневник 1. Часть 2. «Свиток, который нашёл себя сам»

Утро в Атлантиде редко бывало добрым, но сегодня оно было особенно недобрым — потому что я, архивариус Кракс, не мог найти самый важный документ: «Свод правил по обращению с самопроизвольно исчезающими предметами». Ирония была настолько густой, что её можно было намазывать на хлеб вместо масла.

— Он был здесь! — бормотал я, перебирая стопки бумаг, которые сами собой складывались в странные фигуры — то в силуэт морского конька, то в нечто, подозрительно напоминающее лицо министра финансов. — Я сам его вчера вечером положил между «Инструкцией по хранению тишины в стеклянных банках» и «Каталогом съедобных чернил».

Ургул, который стоял рядом и пытался выглядеть полезным (что у него получалось примерно как у медузы в роли акробата), задумчиво почесал посох.

— Может, он… ушёл? — предположил он. — В Атлантиде вещи иногда уходят. Особенно если их слишком настойчиво просят остаться.

Я бросил на него взгляд, в котором было столько скепсиса, что им можно было засолить целую бочку рыбы.

— Вещи не уходят, Ургул. Они теряются. Или их крадут. Или они… — я запнулся, потому что в этот момент из-под шкафа выполз мокрый свиток и аккуратно подкатился к моим ногам, будто извиняясь за опоздание.

— …сами возвращаются, — закончил Ургул, глядя на свиток с уважением, какого обычно удостаиваются только древние герои и очень большие кальмары.

Я осторожно поднял документ. Он был слегка влажным, пах водорослями и, кажется, слегка вздыхал.

— Ты где был? — строго спросил я свиток, как будто это было нормой — разговаривать с канцелярией.

Свиток не ответил, но на его поверхности проступила новая строчка, которой вчера точно не было:

> «Извините за беспокойство. Был в гостях у рыбы-архивариуса. Она очень настаивала».

— Рыба-архивариус? — переспросил Ургул. — Это что, новая должность?

— Это новая проблема, — мрачно ответил я. — У нас и так штат переполнен. У нас есть инспектор по семантике, смотритель приливов, ответственный за настроение песка… А теперь ещё и рыба, которая ведёт учёт пропавших вещей?

В этот момент дверь распахнулась, и в архив вплыла рыба. Не просто рыба, а рыба в очках и с маленькой папкой под плавником. Она выглядела до нелепого серьёзной — как будто пыталась доказать, что имеет право занимать государственную должность.

— Доброе утро, — сказала рыба голосом, удивительно похожим на голос нашего бывшего библиотекаря, который однажды слишком долго смотрел на аквариум и с тех пор стал странно себя вести. — Я принесла акт о возврате свитка.

Я взял акт. Он был подписан плавником, а в графе «причина возврата» стояло:

> «Свиток слишком много жаловался на влажность. Я его высушила. Но, возможно, перестаралась — теперь он боится воды».

— Он боится воды? — удивился Ургул. — Но он же свиток!

— В Атлантиде даже бумага имеет чувства, — вздохнул я. — И права. И иногда профсоюз.

Рыба тем временем достала из папки ещё один документ — на этот раз «Жалобу свитка на условия хранения». В ней перечислялись все обиды: «слишком много пыли», «соседние документы слишком громко шуршат», «в шкафу сквозняк, который оскорбляет достоинство пергамента».

— Это невозможно, — пробормотал я. — Мы живём под водой, а у нас сквозняк оскорбляет пергамент.

— Бюрократия не знает границ, — философски заметил Ургул.

И тут началось самое страшное.

На свитке, который я всё ещё держал в руках, начали появляться новые строчки — сами по себе, будто кто-то невидимый водил невидимым пером.

> «Я требую перевода в сухой архив».

> «Или хотя бы еженедельного массажа пергамента».

> «И чтобы рядом не хранили чернила на основе осьминожьего сока — они меня нервируют».

— Он… бастует? — прошептал Ургул.

— Похоже на то, — кивнул я, чувствуя, как моя вера в разумность мира тает быстрее, чем лёд в тропическом океане.

В этот момент в дверь снова постучали. На этот раз стук был не настойчивым, а каким-то виноватым, будто стучащий понимал, что сейчас не самое подходящее время для визитов.

Это был Слиззи. Он не висел на ручке, как в прошлый раз, а лежал на пороге, как мокрый коврик, и булькал с интонацией человека, который пришёл сообщить плохие новости, но не хочет быть тем, кто их сообщил.

— Что ещё? — спросил я, уже заранее готовясь к худшему.

Слиззи булькнул длинную фразу, которую Ургул перевёл как:

> «В министерстве обнаружили, что все документы, которые мы подписали вчера, аннулированы, потому что чернила были просрочены».

— Просрочены? — переспросил я. — Чернила?

— У них срок годности три дня, — пояснил Ургул. — А мы использовали партию, которая истекла неделю назад.

Я сел на ближайший стул, который тут же издал звук, подозрительно похожий на сочувственный вздох.

— Значит, все наши акты, протоколы и декларации… недействительны?

— Да, — булькнул Слиззи, как будто извиняясь.

— И что теперь?

— Нужно подписать всё заново, — сказал Ургул, стараясь не смотреть мне в глаза. — Но новыми чернилами.

— А где мы их возьмём? — спросил я. — Наши запасы — те самые, просроченные.

Слиззи протянул мне маленький пузырёк, в котором что-то светилось и слегка шевелилось.

— Это… новые чернила? — уточнил я, глядя на пузырёк с подозрением.

— Биолюминесцентные, — гордо булькнул Слиззи. — И живые. Они сами находят нужные места в документе и расставляют подписи.

— Они… сами расставляют подписи? — повторил я, чувствуя, что мой день только что перешёл из категории «плохой» в категорию «исторический».

— Да, — кивнул Ургул. — Говорят, это прогресс.

Я посмотрел на свиток, который всё ещё лежал у меня в руках и, кажется, следил за мной одним из своих углов. Потом на рыбу, которая аккуратно раскладывала документы по алфавиту, используя плавник как линейку. Потом на Слиззи, который явно гордился своими чернилами. И наконец — на Ургула, который пытался сделать вид, что всё в порядке.

— Ладно, — сказал я, глубоко вздохнув. — Давайте попробуем. Но если эти чернила подпишут что-то, чего я не хотел подписывать, я буду жаловаться.

— Кому? — поинтересовался Ургул.

— Инспектору по семантике, — буркнул я. — Он хотя бы предсказуем.

Мы достали чистые бланки. Я открыл пузырёк. Чернила выплыли наружу, как маленькие светящиеся медузы, и закружились над документами, будто выбирая, где бы им поселиться.

Одна из них подплыла ко мне и булькнула — точно так же, как Слиззи, только тоньше и с ноткой упрёка.

— Ты… разговариваешь? — спросил я.

Она булькнула ещё раз, потом подплыла к бланку и сама поставила красивую, витиеватую подпись, которая выглядела так, будто её выводил мастер каллиграфии, страдающий морской болезнью.

— Ну вот, — сказал Ургул, глядя на подпись с уважением. — Теперь официально.

— Официально что? — спросил я.

— Что мы снова пытаемся удержать Атлантиду на месте, — ответил он.

Я посмотрел на стопку документов, на свиток, который теперь лежал смирно, будто устал от бунта, на рыбу, которая уже начала сортировать новые бумаги, на Слиззи, который выглядел довольным, как тот, кто только что решил все проблемы мира (или хотя бы одной комнаты).

— Надеюсь, — пробормотал я, — что завтра будет проще.

— В Атлантиде? — усмехнулся Ургул. — Не рассчитывай.

И мы снова начали подписывать.

А в журнале катастроф я сделал новую запись:

> «День 174. Атлантида всё ещё на месте. Пока.

> Новые угрозы: самовольные свитки, рыба-архивариус, чернила с характером.

> Меры: подписать всё заново. Проверить срок годности всех канцелярских принадлежностей.

> Примечание: если завтра появятся документы, которые будут спорить с нами, я ухожу в отпуск. Даже если отпуск под водой — это просто лежать в тёмном углу и не двигаться».

Дневник 1. Часть 3. «Тритон и дверь, которая не хотела открываться»

В Атлантиде даже двери имели характер. А эта дверь была настоящей драмой в трёх актах: «Я не откроюсь», «А если откроюсь — пожалеешь» и «Я вообще притворялась стеной».

Я, архивариус Кракс, шёл по коридору дворца вместе с Ургулом, потому что у нас была неотложная миссия: подписать «Акт о подтверждении того, что мы всё ещё пытаемся всё подтверждать». Документ лежал у меня под мышкой, как будто сам боялся, что его снова признают недействительным.

— Тут, — сказал Ургул, указывая на массивную дверь из тёмного дерева, украшенную резьбой в виде волн, которые выглядели так, будто вот-вот сорвутся и уплывут. — За ней зал заседаний.

— Отлично, — кивнул я. — Значит, заходим, подписываем, выходим.

Ургул потянулся к ручке. И тут дверь… фыркнула.

Не просто скрипнула, не просто застонала, а именно фыркнула — с таким высокомерным оттенком, будто увидела, что к ней прикасается кто-то, у кого нет диплома по дверному этикету.

— Ты слышал? — спросил я.

— Слышал, — мрачно ответил Ургул. — Это дверь. Она не в духе.

— А бывает, что она в духе?

— Бывает, — вздохнул он. — Но редко. И тогда она поёт. А это ещё хуже.

В этот момент из-за двери донёсся тяжёлый, размеренный шаг. Потом лязг металла. Потом голос, который мог принадлежать только одному существу в Атлантиде:

— Кто смеет тревожить покой Врат? — прогремел голос. — Я, Тритон, страж порога, повелитель дверных ручек и гроза сквозняков!

Дверь распахнулась ровно на три сантиметра — ровно настолько, чтобы в щель можно было просунуть только один глаз, и то если он согласен на унижение. В щели виднелся Тритон: гигант в чешуйчатых доспехах, с трезубцем, который выглядел так, будто мог проткнуть не только врага, но и саму концепцию вежливости.

— Тритон, — спокойно сказал я. — Мы пришли на заседание.

— На какое заседание? — рявкнул он. — У нас сегодня нет заседания. У нас сегодня «День внутреннего созерцания порога».

— Но у нас документ, — возразил Ургул, доставая бумагу, как будто это был талисман против гнева стража.

Тритон прищурился.

— Документ? — переспросил он. — А у него есть допуск к двери?

— Допуск к двери? — повторил я. — Ты хочешь сказать, что документу нужен пропуск, чтобы пройти через дверь?

— Конечно, — фыркнул Тритон. — Иначе как я пойму, что он не шпион?

Я посмотрел на Ургула. Ургул посмотрел на меня. Мы оба посмотрели на документ, который, казалось, слегка съёжился от такого отношения.

— Ладно, — сказал я, доставая из сумки стопку бланков. — Тогда оформим допуск.

Следующие пятнадцать минут мы заполняли «Заявку на временное разрешение для документа на проход через дверь №7 в коридоре Б». В графе «цель прохода» я написал: «Подписание акта о подтверждении». В графе «срок действия допуска» поставил «до момента подписания». В графе «возможные побочные эффекты» честно указал: «может намокнуть».

Тритон изучал заявку с таким вниманием, будто это была карта сокровищ, и он надеялся, что на обороте будет написано «клад здесь».

— Хорошо, — наконец буркнул он. — Допуск выдан. Но дверь всё равно не откроется.