Тебе никто не поверит

Глава 3

Утренняя тишина моей спальни казалась мне идеальной. Я открыла глаза и медленно повернула голову к окну.

Тяжелая портьера была задёрнута неплотно, оставляя узкую серую щель между бархатом и деревянной оконной рамой. Сквозь это стекло было видно, как мокрая ветка клёна неспешно роняет ночные капли. Одна капля срывалась, летела вниз и беззвучно разбивалась о каменный подоконник. Затем собиралась и падала следующая. А между ними повисал долгий, тягучий промежуток времени, в который успевали дважды щёлкнуть старинные часы на каминной полке.

Кап. Щёлк. Щёлк. Кап.

Спустив босые ноги на прохладный ворс ковра, я потянулась за халатом. В дверь очень тихо и осторожно постучали.

— Войди.

На пороге появилась Деб. В одной руке она держала утренний кувшин с водой для умывания, в другой — стопку чистых полотенец, а на сгибе её локтя привычно болтался мой домашний пояс. Щёки у служанки были ярко-красными, грудь вздымалась часто и загнанно. А когда она торопливо ставила кувшин на умывальник, через край даже плеснула вода.

— Ох.

Она стремглав промокнула натекшую лужицу сухим краем полотенца и подняла на меня абсолютно виноватые глаза.

— Простите, госпожа. Я… я просто…

— Ты совсем запыхалась. Бежала?

— По лестнице, госпожа. — Деб тяжело перевела дух. — На кухне сейчас не то что нормально работать— там даже пройти невозможно. Я думала, меня там в этой суматохе завертит. Еле вырвалась к вам.

— А что у вас там стряслось?

— Госпожа Кардина с самой ночи с кухни не уходит. Велела главному повару наготовить всякого изысканного для вечернего чаепития у леди Каинваль. Эклеры, меренги, какая-то розовая карамель на тонких палочках, и ещё эти… — она забавно наморщила лоб, вспоминая мудреное слово, — …пти-фуры? Кажется, так.

— Пти-фуры, — со знанием дела подтвердила я.

— Да, они самые. Повар уже третий раз со слезами переделывает кондитерскую глазурь — всё никак не может подобрать нужный оттенок. Госпожа Кардина строго требует приглушённо-сиреневый цвет, а у него выходит то поросячий розовый, то слишком лиловый. На кухне адская жара, все злые как духи пустоты. Даже старая Агна сегодня помалкивает.

Это был показатель. Агна не молчала вообще никогда. Эта пожилая женщина всю жизнь добродушно ворчала на всех в этом доме, включая самого графа, и её за эту прямолинейность искренне любили. Если уж даже Агна прикусила язык — значит, мачеха контролировала процесс на кухне лично.

Леди Каинваль.

Я подошла к умывальнику и подставила сложенные лодочкой руки под льющуюся воду. Она оказалась почти горячей — заботливая Деб грела её специально, прекрасно зная, что я по утрам всегда сильно мёрзну.

Умываясь, я закрыла глаза и мысленно пролистала в памяти всё, что помнила про эту самую леди. Вдова влиятельного барона, некогда входившая в личную свиту старой императрицы. Властной особы, что наотрез отказалась выходить замуж за дядю нынешнего правителя и после дворцового переворота весьма «удачно» и быстро скончалась от внезапного горя.

Леди Каинваль была ярой сторонницей покойного Аврэмиана. В её роскошном особняке раз в месяц стабильно собирался модный салон, куда съезжался весь столичный двор, который не ленился выезжать из дома — на вкусные пирожные, свежие политические сплетни и пространные религиозные разговоры про скорое пришествие какого-то там вселенского озарения.

В своей прошлой жизни Кардина тоже регулярно ездила туда. Я помнила эти визиты довольно смутно, они хранились где-то на самой окраине моей памяти. Она уезжала нарядная, обычно с коробочками десертов, и возвращалась всегда очень поздно. Интересно.

— Деб, — я плеснула теплой воды в лицо, смывая остатки сна. — А ты не знаешь случайно, что там за чаепитие намечается именно сегодня? По какому такому особому поводу?

— Не знаю, госпожа. Слуги шептались, что у леди Каинваль сегодня будут присутствовать очень важные гости. Что госпожа Кардина потому и велела приготовить всё по высшему разряду. Но кто именно приедет — нам не говорят.

— Мм. Хорошо.

Я забрала у неё пушистое полотенце и критично посмотрела на себя в зеркало. Лицо оставалось бледным, но уже не казалось болезненно-изможденным. Тёмные круги под глазами почти исчезли — юность брала своё, выступая моим главным спасением. Волосы лишь слегка растрепались после сна. Жить определенно можно.

— Что госпожа выберет из нарядов на сегодня? — Деб уже стояла у массивного шкафа, услужливо приоткрыв деревянную створку. — Что-нибудь попроще и поудобнее. Нам не на бал.

Я решительно прошла к окну и широким жестом отдёрнула штору, впуская в комнату серый свет.

— Я сегодня собираюсь поехать в город.

Деб резко повернулась ко мне. На её лбу застыла короткая, искренняя удивлённая морщинка. И её можно было понять: в прошлой жизни я безвылазно сидела дома целыми месяцами. За кованые ворота особняка я выезжала либо в закрытой карете с отцом в храм Истока, либо с Кардиной в салон к какой-нибудь её скучной приятельнице. Отправиться гулять одна, да ещё и в город — никогда.

— В сам город, госпожа?

— На большую ярмарку у северных ворот. Очень хочу развеяться. — Я обернулась и коротко улыбнулась служанке. — И ты поедешь со мной.

— Я?

— Именно ты. Будешь помогать мне нести покупки и смотреть в оба, чтобы меня в толпе случайно не обокрали. Справишься с такой задачей?

— К-конечно, госпожа.

Она всё ещё напряженно держала руку на открытой створке шкафа. Я отчетливо видела, как у неё нервно дёрнулись пальцы, чуть сильнее нужного сжав лакированное дерево. Умная девочка. Быстро соображает, что к чему.

— Тогда доставай серо-голубое шерстяное платье. И мой плотный дорожный плащ с капюшоном — тот, коричневый, с меховой оторочкой. На улице сегодня довольно зябко.

— Сию минуту, госпожа.

Она торопливо двинулась вглубь шкафа, а я снова повернулась лицом к окну. На востоке уже начинало понемногу светлеть. Тонкая розовая полоса рассвета несмело пробивалась над крышами соседних особняков. Утро выдалось пасмурное, хмурое, но главное — сухое. Для прогулки по ярмарке вполне терпимо.

Отец встретил меня в светлой столовой с такой широкой, сияющей улыбкой, словно я не просто обыденно вошла к завтраку, а чудесным образом выздоровела после долгой, смертельной болезни.

— Ты сегодня выглядишь просто замечательно, гораздо лучше обычного.

— Доброе утро, отец. — Я подошла и ласково поцеловала его в висок. От него пахло так же уютно, как и всегда — качественным лавандовым мылом и совсем чуть-чуть терпким трубочным табаком, хотя курить трубку лекарь категорически запретил ему еще в прошлом году. — Я и правда сегодня намного лучше спала.

— Ну вот и славно, хвала Истоку. Садись, садись скорее. Кардина! Посмотри только, наша девочка совсем порозовела.

— Прекрасно вижу, дорогой. — Мачеха уже чинно сидела во главе стола на своём привычном месте. Сегодня она была облачена в строгое платье цвета тёмной вишни, с элегантным, высоким и глухим воротом. Её темные волосы были безупречно уложены в сложную, гладкую низкую косу. — Доброе утро, милая. Как тебе спалось?

— Спасибо, просто чудесно.

Я опустилась на свой стул. Дежурная горничная тут же бесшумно поставила передо мной изящную фарфоровую чашку и налила свежего чаю. Я взяла из корзинки пышную булочку — самую маленькую, щедро присыпанную кардамоном, — и стала медленно, методично намазывать её сливочным маслом.

— Я думаю сегодня съездить на ярмарку, — сообщила я максимально будничным тоном, ровно между первым и вторым глотком горячего чая. — У северных ворот как раз открылась. Слуги говорят, в этом году туда приехало много богатых купцов из самого Силистра.

Отец внезапно просиял.

— Правда? Вот и умница! Свежий воздух пойдет тебе исключительно на пользу, Лиссандра. Обязательно зайди ко мне в кабинет перед выездом — я дам тебе денег на гостинцы и обновки.

Я чуть заметно улыбнулась.

— Право, не нужно, папа. У меня вполне достаточно своих карманных сбережений.

— Какие глупости. Карманные — это карманные на мелкие нужды, а городская ярмарка — это совсем другое дело. Там ведь такие потрясающие кружева привозят! И тонкую шерсть, и редкие заморские пряности. Купи себе обязательно что-нибудь красивое, не скупись. И Кардине тоже присмотри какой-нибудь милый подарок.

От его слов под ребрами болезненно кольнуло.

В моей прошлой, стертой жизни он точно так же давал мне деньги. Не то чтобы очень часто, но регулярно то на шумные именины, то на покупку редкой книги, то просто так, без повода, потому что у него выдалось хорошее настроение после удачной сделки. И тогда я принимала эту финансовую заботу как нечто само собой разумеющееся. Как воздух, которым дышу. Ведь родители всегда решат твои проблемы, дадут денег и ласково погладят по голове.

А сейчас я сидела за накрытым столом, смотрела в его добрые, лучистые глаза, и мне одновременно невыносимо хотелось броситься ему на шею и в то же время грубо встряхнуть за широкие плечи, заорав прямо в лицо. Сейчас меня балуешь, а потом будешь стоять в суде, трусливо отведя глаза. Просто потому, что безупречная репутация окажется для тебя гораздо важнее, чем жизнь твоей единственной дочери.

Я быстро сморгнула наваждение и мягко улыбнулась.

— Обязательно зайду. Огромное спасибо.

— Вот и славно, славно. — Отец с довольным видом потянулся за утренней газетой. Сегодня его чтение шло уже в нормальном, спокойном порядке: сначала скучная политика, затем торговые сводки и светская хроника. Про загадочный ключ — ни единой строчки на первой полосе. Могущественная инквизиция явно настоятельно попросила столичную прессу придержать эту взрывоопасную тему в секрете. — А ты, Кардина, душа моя, не хочешь прокатиться с девочкой? Ей же нужна приличная компания.

Кардина изящно отпила чай и мягко улыбнулась мужу.

— Я бы составила ей компанию с превеликим удовольствием. Ты же знаешь, дорогой, как сильно я люблю шумные ярмарки.

Я предельно аккуратно отложила недоеденную булочку на край тарелки.

— Ой, матушка, — я посмотрела на неё большими, распахнутыми, полными искренней благодарности глазами. Эту невинную, восторженную интонацию я старательно оттачивала перед зеркалом всю свою прошлую, наивную жизнь. Вынимать её теперь из арсенала и использовать как оружие было даже забавно. — Это невероятно мило с вашей стороны! Но у вас же сегодня такое важное вечернее чаепитие у леди Каинваль. Вам же к приему гостей нужно быть в идеальной форме, отдохнувшей, а не вымотанной после долгой толкотни на ярмарке. И потом, главный повар, как я краем уха слышала, уже в третий раз переделывает глазурь для пирожных — вам там, наверное, ещё предстоит самой всё строго контролировать и проверять.

Кардина на секунду замерла с изящной фарфоровой чашкой у самых губ.

Только на одну мимолетную секунду. Это была такая короткая, контролируемая пауза, что отец её даже не заметил — он уже с интересом разворачивал шуршащие листы газеты.

— А ведь ты совершенно права, Лиссандра, — Кардина плавно, с достоинством опустила чашку на блюдце. В её мелодичном голосе прозвучало лёгкое, светское сожаление. — Представляешь, я за хлопотами совсем забыла о времени. Правда. Ты меня просто спасла своей внимательностью. Она снова ласково улыбнулась. — А с кем же ты тогда поедешь, милая? Не бродить же тебе в толпе в полном одиночестве.

— Я поеду с Деб. — Я беспечно пожала плечами, словно это было самым естественным решением в мире. — Она девушка расторопная, мне с ней всегда спокойно. И повозку возьму с нашим Дордом, он кучер опытный и надёжный.

— Весьма разумно, милая. Очень разумное решение.

Её красивые глаза тепло улыбались. Её хрупкие плечи были абсолютно расслаблены, а изящные руки с кольцами спокойно покоились на белоснежной скатерти стола. Безупречная, хрестоматийная мачеха, со спокойным сердцем отпускающая любимую падчерицу на невинную городскую прогулку.

Я спокойно доела сладкую булочку. Допила остывающий чай. Изящно промокнула губы льняной салфеткой и поднялась из-за стола.

— Я тогда пойду к себе собираться.

— Конечно, жду тебя, милая, — отозвался отец, не отрывая взгляда от газеты.

Я направилась к выходу и уже у самых дверей услышала за своей спиной ровный, обволакивающе-мягкий голос Кардины:

— Лиссандра, милая? Я медленно обернулась.

— Да, матушка?

— Будь предельно осторожна в городе. На таких людных ярмарках всякое может случиться. Пожалуйста, не снимай перчатки на публике. И ни на шаг не отходи от Дорда.

— Разумеется, матушка. Спасибо за заботу.

Я вышла в просторный коридор, и тяжелая дверь столовой мягко, с глухим стуком закрылась за моей спиной. Только оказавшись в одиночестве, я позволила себе судорожно, с облегчением выдохнуть.

— Деб.

Служанка как раз старательно расправляла на моей застеленной кровати серо-голубое шерстяное платье.

— Да, госпожа?

— У меня к тебе есть одно небольшое, но важное поручение перед нашим выездом. Спустись сейчас на кухню и попроси у Агны собрать нам каких-нибудь булочек с собой в дорогу. Желательно сладких, самых простых, без изысков. Ну и вообще возьми всё, что там без дела найдётся. Можно даже вчерашнюю выпечку. Главное, чтобы по объему вышло побольше.

Деб удивленно подняла светлые брови.

— С собой, госпожа? Прямо на ярмарку?

— Именно. На ярмарку.

— Но… там же на каждом шагу полно лотков со всевозможными сладостями и сдобой. Вы там купите всё гораздо вкуснее и свежее.

— Обязательно куплю. А эти собранные припасы нам очень пригодятся ещё до того, как мы дойдем до лотков.

Она непонимающе смотрела на меня. Я почти физически видела, как в её голове сейчас со скрипом поворачиваются маленькие шестерёнки. Вчера поздним вечером я не дала ей ровным счетом никакого внятного объяснения и не взяла с неё никакого обещания, только всучила кружевной платок и дала строгое указание врать про чай с мятой. И вот сегодня, с самого раннего утра, я неожиданно беру её, простую служанку, с собой на городскую прогулку и прошу тайно сунуть в дорожную корзину кухонные булочки.

По всем правилам этого дома она имела полное моральное право спросить меня, зачем всё это нужно. Или — что для неё было бы гораздо умнее и безопаснее — вообще ничего не спрашивать, а тихо пойти и доложить Кардине обо всех моих странностях дословно. Но она не спросила. И никуда не пошла доносить.

— Сколько именно выпечки брать, госпожа? — только и уточнила она деловым тоном.

— Ровно столько, чтобы наша дорожная корзина была полной с верхом, но чтобы при этом Агна не подумала, что мы собираемся питаться этими запасами всю долгую зиму. Рассчитывай примерно на десяток голодных детских ртов, я бы так сказала.

— На десяток детских, — эхом повторила Деб. У неё снова чуть нервно дрогнули пальцы — на этот раз крепче сжав расправленную юбку моего платья. Но выражение её лица осталось спокойным и собранным. — Я всё поняла. Хорошо, госпожа.

— Ты просто умница. И ещё одно — если дотошная Агна вдруг начнет расспрашивать, скажи ей, что я хочу пожертвовать эту еду странствующей богомолке у городских ворот. Скажи, что это просто очередная благочестивая прихоть знатной госпожи.

— У северных ворот вечно толпится много просящих, это прозвучит очень правдоподобно.

— Вот и чудно, — улыбнулась я.

Она смотрела на меня ещё долгую секунду. И вдруг тоже робко улыбнулась в ответ. Впервые, пожалуй, за все те три года, что она безмолвной тенью прислуживала мне в этом доме. Лишь одним уголком рта, невероятно осторожно, но это была настоящая улыбка.

— Я всё устрою в лучшем виде, госпожа.

И она стремительно вышла из комнаты. Я долго стояла у окна, задумчиво глядя на мокрую, дрожащую на ветру осеннюю листву. А потом очень тихо, почти про себя, с облегчением произнесла в пустую комнату:

— Умница, Деб. Какая же ты у меня умница.

Отец, как и обещал, принял меня в своём просторном кабинете. Он стоял у массивного дубового стола и сосредоточенно разбирал какие-то рабочие бумаги. Когда я вошла, он поднял голову и снова тепло улыбнулся мне.

— Проходи, Лиссандра. Присаживайся.

Я послушно опустилась в кожаное кресло напротив его стола. Он с легким кряхтением открыл верхний ящик, достал оттуда увесистый бархатный кошелёк и со значением потряс им на широкой ладони. Монеты внутри отозвались приятным звоном.

— Держи. Тут тебе с лихвой хватит на хорошие, качественные покупки. И ещё останется чуть-чуть на всякие девичьи глупости — заморские сладости там, или блестящие безделушки. Мама твоя покойная в твоём юном возрасте просто обожала такие ярмарки. Покупала у торговцев абсолютно всё подряд — шелковые ленты, расписных фарфоровых куколок, дорогие засахаренные фрукты. А вечером мы с ней вместе выставляли все эти купленные куколки ровным красивым рядком на её туалетный столик, и она так заразительно смеялась...

Светлая грусть мелькнула в его глазах, когда он протянул мне завязанный шнурком кошелёк.

Я молча взяла его в руки. Вес мешочка оказался весьма серьёзным. Это была не жалкая горсть дешевых медяков на мелкие карманные расходы — это был полновесный золотой кошелёк, содержимое которого можно было легко растянуть на пару месяцев вполне нормальной безбедной жизни. Но лично для меня сейчас эти деньги значили куда больше, чем щедрый отцовский гостинец. Это был мой самый первый, надежный кирпич, заложенный в фундамент моего собственного выживания.

— Огромное спасибо, папа.

— Не за что благодарить, Лиссандра. Ты… — он вдруг неловко поколебался, нервно постучав пухлыми пальцами по полированной столешнице. — Ты правда в порядке?

— Я в полном порядке, пап. Честное слово. То был просто плохой сон, не более.

— Ну-ну, верю. — Он тяжело вышел из-за стола, подошёл вплотную ко мне и ласково положил руку прямо мне на макушку. Тяжёлую, уютную, бесконечно тёплую отцовскую руку. — Иди, развлекайся от души. Только пообещай вернуться домой до наступления полной темноты.

— Обещаю.

Я порывисто встала. И, поддавшись внезапному порыву, на секунду крепко прижалась щекой к его плечу — очень коротко, но изо всех сил. Он явно удивился этому жесту; обниматься просто так в нашем строгом доме было как-то не принято, я с подросткового возраста всегда этого глупо стеснялась. Но отец тут же неуклюже, тепло приобнял меня в ответ и ласково чмокнул в макушку.

— Ты чего это вдруг раскисла, лисёнок?

— Да ничего, пап. Просто так. Настроение такое.

Я быстро отстранилась. Резко повернулась и стремительно пошла к двери, чтобы он, не дай Исток, не успел увидеть выражение моего лица.

Ты всё равно предашь меня, папа.Запряженная повозка уже ожидала нас у парадного крыльца. Дорд, наш дюжий, широкоплечий кучер лет пятидесяти, с обветренным до красноты лицом и жесткой клочковатой бородой, галантно подержал передо мной кованую подножку. Я ловко забралась внутрь темного салона и с комфортом устроилась на бархатной подушке у самого окна. Следом за мной, кряхтя, залезла Деб с большой плетёной корзиной в руках, надежно укрытой чистым льняным полотном. От этой корзины одуряюще вкусно тянуло свежей сдобой, пряной корицей и тёплым молоком.

— Куда прикажете править, госпожа? — Дорд уже привычно устроился на высоких козлах, разбирая вожжи.

— Прямиком к северным воротам. Только объезжай через старый Липовый мост, не суйся через центр — там наверняка оживленно сегодня. И прошу тебя, не гони лошадей, я хочу в пути спокойно подумать.

— Как скажете, госпожа. Будет исполнено.

Длинный кнут сухо щёлкнул в воздухе, и тяжелые деревянные колёса плавно тронулись с места. Роскошный отцовский особняк медленно поплыл за моей спиной. Неприступные серые каменные стены, высокие светлые окна кабинета отца. А на третьем этаже выделялось одно-единственное тёмное окно, плотно, наглухо задёрнутое тяжелой портьерой. Личное крыло Кардины. Я брезгливо отвернулась.

Повозка тяжело выкатилась из наших кованых ворот, свернула на главную городскую аллею и мерно покатилась между рядами старых, могучих лип. Их голые, черные от сырости осенние ветки мертвой хваткой сцепились над нашими головами, образуя жутковатую серую сеть. Я задумчиво смотрела на проплывающий мимо пасмурный город и напряженно думала о реке.

Мы должны будем пересечь её именно на старом Липовом мосту. Это очень узкий, древний каменный мост с четырьмя массивными опорами и фигурными чугунными перилами, которые лютой зимой всегда густо покрываются инеем и ослепительно горят на солнце сахарной крошкой. В раннем детстве я просто обожала это место.

Отец часто возил меня по нему в главный храм по воскресеньям, и я каждый раз капризно заставляла его остановить повозку ровно на середине пролета, только чтобы завороженно посмотреть вниз, на бегущую воду.

А вода там была совершенно особенная. Непроглядно-тёмная, бурная и коварная. Река в этом месте сужалась, образуя смертоносные ледяные водовороты и стремительные подводные течения. Даже в самую знойную летнюю жару она оставалась обжигающе-холодной. А зимой из-за бешеного напора воды река никогда не замерзала посередине русла, покрываясь тонким льдом исключительно у пологих берегов.

И эту самую реку — именно этот конкретный, зловещий участок прямо у Липового моста — четыреста лет назад городские власти активно использовали для массовых казней.

Я прекрасно помнила эти леденящие душу факты из старинных книг, которые гувернантки читали мне вслух в детстве. Четыреста лет назад, в смутные времена первой инквизиции, когда после легендарного заточения повелителя Бездны по всей расколотой империи начали безжалостно вылавливать скрытых магов пустоты, несчастных топили именно в этой черной реке.

Палачи намертво связывали им руки за спиной, привязывали к лодыжкам пудовый мельничный камень и безжалостно сбрасывали прямо с перил Липового моста. Под этим мостом зияла страшная глубина, а мощное подводное течение мгновенно подхватывало и уносило жертв прочь. Из той ледяной пучины не всплывал никто. Никогда.

Именно поэтому в простонародье это проклятое место прозвали — тихие воды. Злая, горькая ирония, ведь река здесь яростно ревела и билась о каменные опоры, а тихими навсегда становились лишь те, кого она забирала на дно.

В хрониках писали, что за одно только кровавое лето инквизиторы утопили там больше двухсот человек. Здоровых мужчин, молодых женщин, испуганных подростков. Безобидных старух, которых завистливые соседи огульно обвинили в порче дойной коровы. Девочек-подростков, у которых не вовремя и слишком ярко прорезался запретный магический дар. Одного, как гласила страшная городская легенда, совсем крошечного семилетнего мальчика — хотя церковники до сих пор с пеной у рта спорили, что это, мол, уже гораздо более поздние исторические приписки, придуманные врагами исключительно для того, чтобы очернить светлый образ святой инквизиции.