Тёмная истинная инквизитора драконов

Смерть пахла не лекарствами и не стерильной белизной больничных простыней. Она пахла ржавым железом, мокрой соломой и чужим страхом. Тем густым, животным ужасом, который источает человеческое тело, когда понимает, что конец близок.

Первым вернулось чувство боли. Она накатывала волнами, пульсировала в висках тупыми молотками, раздирала горло так, словно я наглоталась битого стекла, и выкручивала суставы с методичностью опытного палача. Я попыталась вдохнуть, но рёбра отозвались острой вспышкой, заставив захрипеть и скрючиться на ледяном полу.

Пол был каменным. Шершавым под щекой. Это стало первым осознанным наблюдением, и мой разум ухватился за него, как утопающий хватается за обломок мачты в штормовом море.

— Очнулась, тварь, — голос донёсся откуда-то сверху, грубый и каркающий, с незнакомым гортанным акцентом.

Я разлепила веки. Мир плыл перед глазами — смазанный, серый, грязный, словно я смотрела сквозь мутное запотевшее стекло. Под щекой растекалась лужа чего-то липкого. Холод пробирал до костей, заставляя зубы стучать, но внутри, в районе солнечного сплетения, разгорался странный болезненный жар, будто я проглотила раскалённый уголь, и теперь он медленно, неумолимо прожигал путь к сердцу.

«Так, спокойно, Волкова. Анализ ситуации». Внутренний голос звучал привычно и деловито, хотя паника уже подступала к горлу, грозя захлестнуть рассудок мутной волной. За восемь лет в убойном отделе я усвоила одну простую истину: паника убивает быстрее любой пули.

Последнее, что сохранила память — склад в промзоне на Выхино. Наводка на притон, где держали похищенную дочь депутата. Темнота между ржавыми контейнерами, запах машинного масла и гниющего мусора. Вспышка выстрела из-за угла. Жжение в груди, такое яркое и всепоглощающее, что на мгновение показалось, будто внутри взорвалось маленькое солнце. А потом крик Грачевского и темнота, поглотившая всё.

По всем законам физики и медицины мне полагалось лежать сейчас в морге с биркой на большом пальце ноги. Или на операционном столе, если повезло. Но никак не на каменном полу, который пах сыростью.

Я попыталась поднять руку, чтобы ощупать грудь и проверить входное отверстие. Раздался тяжёлый, металлический лязг, леденящий душу. Руки рвануло вниз, и что-то больно впилось в запястья.

Кандалы. Не наручники, а именно кандалы — грубые, шершавые, словно из музея пыточных инструментов. Тяжёлая ржавая цепь тянулась к железному кольцу, вмурованному в стену.

Но ужас вызвало не это.

Ужас вызвали сами руки.

Тонкие, бледные, почти прозрачные, с голубыми прожилками вен под молочно-белой кожей. Длинные изящные пальцы с обломанными ногтями, под которыми запеклась тёмная кровь. Я смотрела на них и не узнавала, потому что это были не мои руки. У меня остался шрам от ожога на левой кисти — память о сложном расследовании и неудачном задержании пиромана три года назад. У меня была мозоль на пальце от ручки, короткие практичные ногти, чуть загрубевшая кожа.

А эти руки принадлежали кому-то совсем другому, но уж точно не двадцативосьмилетнему следователю убойного отдела Марине Сергеевне Волковой.

— Пить... — собственный голос показался мне чужим, высоким, сорванным на хрип, с какими-то незнакомыми нотками. Не мой низкий, прокуренный, с характерной хрипотцой, которую коллеги в шутку называли «следовательской», а чей-то совершенно другой.

— Яду тебе выпить, ведьма. — Смачный плевок прилетел мне в щёку, тёплый и отвратительный, и медленно потёк по коже.

Я дёрнулась, вытирая лицо о тонкое костлявое плечо, обтянутое грубой тканью какого-то мешковатого балахона. Глаза наконец сфокусировались.

За решёткой из толстых железных прутьев стоял мужик в кожаном доспехе с металлическими бляхами и заклёпками. На поясе висел короткий меч в потёртых ножнах. Лицо у него было грубое, небритое, с оспинами на щеках и злобным прищуром маленьких глаз.

Он смотрел на меня с такой смесью ненависти и суеверного ужаса, с какой смотрят на бешеных собак перед отстрелом или на прокажённых перед изгнанием за городские стены.

Я вообще-то хорошо знала этот взгляд. Часто видела его в глазах свидетелей, опознающих убийц, в глазах родственников жертв. Но прежде он никогда не был направлен на меня.

— Где я? — спросила я, стараясь вложить в чужой голос хоть каплю той властности, которая когда-то заставляла подозреваемых потеть и путаться в показаниях.

— В преисподней, куда ты сама себя загнала. — Стражник оскалился, показав гнилые пеньки зубов. — Верховный уже ждёт. Молись своим тёмным богам, чтобы сдохнуть быстро. Хотя с Кассианом де Мором «быстро» не бывает, он любит свою работу. Поговаривают, последняя ведьма кричала три дня, прежде чем душа покинула её тело.

Кассиан де Мор? Имя кольнуло слух, незнакомое и одновременно угрожающее. Глава местного картеля? Начальник какого-нибудь спецотдела? Бандитская кличка?

Мысль о попаданцах, о фантастических романах, которые я пролистывала в метро по дороге на работу, снова всплыла в сознании, и я снова её отсекла. Непрофессионально. Ненаучно. Сначала факты, только факты.

2

Дверь камеры отворилась с таким скрежетом, словно петли не смазывали целую вечность. Вошли двое здоровенных детин в черной одежде. Лиц их я не запомнила, только приятный запах, резонирующих с местными, да ощущение грубых рук, рывком вздёрнувших меня на ноги.

Я едва устояла. Ноги подгибались, словно ватные, будто я не ходила несколько дней или даже недель. Тело казалось чужим, неправильным, слишком лёгким и хрупким. Жар в солнечном сплетении усилился, и волна тошноты прокатилась от желудка к горлу.

Меня выволокли в коридор, освещённый чадящими факелами. Промасленная ветошь на деревянных палках отбрасывала пляшущие оранжевые блики на стены из грубого камня. Потолок нависал так низко, что конвоиры пригибали головы.

Это не было похоже ни на один изолятор временного содержания, который я видела за всю карьеру. Это было похоже на декорации к историческому фильму или на кошмар, упорно не желающий заканчиваться.

— Шевелись, ведьма!

Меня тащили по лабиринту коридоров, и профессиональная привычка заставляла машинально отмечать детали: кладка старая, камни разного размера уложены на известковый раствор, на стенах сырость и конденсат, на полу лужи. Никакой электрической проводки, никаких ламп, ни единого признака современности. У конвоиров на ногах сапоги из грубой кожи, на поясах висят странные предметы и камни.

«Либо я в коме, — думала я, стараясь не споткнуться на неровном полу, — и это бред умирающего мозга. Либо экспериментальные наркотики. Либо что-то, чего я пока не понимаю и не могу объяснить».

Меня втолкнули в просторное помещение, и здесь пахло совсем иначе: чистотой, дорогим воском, какими-то благовониями и кровью. Свежей, металлической ноткой крови, которую не мог перебить никакой аромат.

Комната оказалась круглой, что само по себе было странно. Стены облицованы тёмным деревом, испещрённым вырезанными символами. То ли рунами, то ли буквами неизвестного алфавита.

В нишах горели голубые огни, отбрасывая пляшущие тени. На полу раскинулась мозаика из чёрного и белого камня, складывающаяся в узор, от которого начинала кружиться голова, если смотреть слишком долго.

В центре комнаты стоял деревянный стул, с высокой спинкой, с кожаными ремнями на подлокотниках и ножках, с металлическим обручем на спинке. Я видела такие в музее криминалистики, в разделе древних методов допроса. Электрический стул по сравнению с этим казался гуманным изобретением.

Напротив, за массивным столом из чёрного дерева, сидел мужчина.

Он не поднял головы, когда меня швырнули на стул и принялись затягивать ремни. Он перебирал пожелтевшие листы пергамента, исписанные каллиграфическим почерком так медленно, словно располагал всей вечностью. В свете огней блеснул перстень на его пальце: массивный, серебряный, с чёрным камнем, в глубине которого будто клубился дым. Те же символы, что покрывали стены, змеились по ободку.

Стражники закончили и вышли, оставив нас наедине. Только тогда он поднял голову и посмотрел на меня.

Глаза у него были цвета стали — холодные, пустые, бесконечно уставшие. Зрачки сужены в тонкие вертикальные щели, определенно нечеловеческие, словно принадлежащие какому-то древнему хищнику. Но когда его взгляд сфокусировался на мне, эти зрачки дрогнули и медленно расширились, заливая радужку чернотой.

У него было хищное лицо, с резкими скулами и впалыми щеками, перечёркнутое тонким белым шрамом у левого виска. Тёмные волосы, тронутые ранней сединой, мягкими волнами лежали на плечах. Возраст угадывался с трудом.

От него веяло ледяной силой и спокойным, привычным насилием, от которого мне, повидавшей маньяков и убийц всех мастей, захотелось вжаться в спинку стула, раствориться, исчезнуть, перестать существовать.

Я знала взгляд убийц. Знала взгляд безумцев. Знала взгляд тех, кому нечего терять.

Но этот взгляд был другим. Это был взгляд человека, абсолютно уверенного в своей правоте, человека, который делает грязную работу не потому, что наслаждается ею, а потому, что кто-то должен её делать. И этот кто-то — он.

— Элеонора Вайс, — произнёс он тихим, бархатным и опасным, как шипение змеи перед броском, голосом. — Двадцать пять лет. Уроженка Нордхольма. Дочь аптекаря. Адептка тёмного ковена Сальверхос.

Он говорил, не заглядывая в бумаги, будто учил наизусть.

— Я думал, ты умнее. Пытаться проникнуть в хранилище великой печати с такой аурой... — Он покачал головой, как наставник, разочарованный нерадивой ученицей. — Ты светилась, словно маяк в ночи. Мои люди засекли тебя за три квартала.

Он встал из-за стола и медленно обошёл его, приближаясь ко мне бесшумной походкой хищника. Рука его скользнула к поясу и отцепила странный предмет.

Это не было оружием в привычном понимании. Ни ножом, ни стилетом, ни кинжалом. Тонкий перекрученный стержень из материала, жадно поглощавшего свет голубых огней, не дававшего ни единого отблеска. Не металл, не камень, не кость. Нечто неправильное, тошнотворное, существующее словно одновременно здесь и где-то ещё. Глаз отказывался на нём фокусироваться, соскальзывал, как с капли ртути.

От одной его близости по коже побежали мурашки, волоски на руках встали дыбом. Воздух вокруг сгустился, стал вязким и тяжёлым, а жар в солнечном сплетении вспыхнул болью, словно откликаясь на присутствие этой штуки.

— Твои сообщники мертвы, — сказал он без тени злорадства или торжества.

Он поднёс чёрный стержень к моему лицу — медленно, почти нежно. Едва кончик коснулся подбородка, меня накрыло.

Не током, не обычной болью, а чем-то куда более глубоким и страшным. Ледяная волна хлынула внутрь, выворачивая наизнанку. Мышцы свело судорогой, голова запрокинулась, из горла вырвался хрип. Перед глазами вспыхнули чёрные искры, и на мгновение мне почудилось, что я вижу — нет, ощущаю — что-то живое и горячее внутри себя, что-то пульсирующее. И оно корчилось от прикосновения стержня, как слизень, посыпанный солью.

— Твой ковен разгромлен. — Он убрал стержень, и боль отступила так же внезапно, как пришла, оставив после себя тошноту и металлический привкус на языке. — Ваша верховная мертва. Мы нашли алтарь, нашли книги, нашли имена.

Он присел передо мной на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Так близко, что я ощутила его запах — чистоту, кожу, что-то горькое и травяное.

— У тебя есть один шанс вымолить быструю смерть, Элеонора Вайс. Один. Расскажи мне о ритуале, который вы готовили. Расскажи о разломе. И я обещаю: ты умрёшь до рассвета, быстро и почти безболезненно.

Я смотрела в его ледяные глаза — глаза фанатика, свято верящего в своё дело — и понимала: этот человек не станет играть в доброго и злого полицейского, не будет торговаться, не станет блефовать. Он получит то, что хочет, вопрос лишь в том, сколько боли мне предстоит пережить по пути к ответу.

Беда заключалась в том, что я понятия не имела, о чём он говорит.

Элеонора Вайс. Ковен. Ритуал. Разлом. Пустые слова для следователя убойного отдела из Москвы две тысячи двадцать пятого года. Я могла бы рассказать ему про серийных убийц Бутовского леса, про схемы отмывания денег через сеть автомоек, про технику допроса, позволяющую разговорить самого упрямого подозреваемого. Но я не могла рассказать ему про магию, потому что магии не существует.

Или всё-таки существует?

Я сглотнула вязкую слюну, чувствуя, как пересохло во рту. Разум лихорадочно перебирал варианты и отбрасывал нерабочие один за другим. Признаться, что я не та, за кого меня принимают? Сочтут безумной или решат, что пытаюсь обмануть. Выдумать историю? Я слишком мало знаю, чтобы врать убедительно. Молчать? Тогда он снова применит этот стержень. И снова. И снова.

«Думай, Волкова. Думай, чёрт тебя дери».

И тогда из моего рта вырвалось единственное, что пришло в голову рациональной, прагматичной, насквозь материалистической части моего сознания. Единственное, что могло выиграть хоть немного времени.

— Я требую адвоката.

Тишина. Абсолютная, звенящая, оглушительная.

Бровь верховного инквизитора дрогнула. Впервые за всё время на его каменном лице мелькнуло что-то помимо холодной уверенности. Нечто похожее на удивление или, быть может, на искру любопытства.

— Адво... ката? — медленно повторил он, словно впервые пробуя на вкус незнакомое слово.

3

Инквизитор не удивился. Он лишь криво усмехнулся, и эта усмешка сделала его красивое лицо похожим на хищный оскал волка, который загнал добычу в угол и теперь наслаждается её отчаянием. Чёрный стержень в его руке перестал вибрировать, но ощущение вязкой тяжести в воздухе никуда не делось. Оно давило на плечи, сжимало виски, мешало дышать полной грудью.

— Ад-во-кат, — произнёс он.

Каждый слог перекатывался на его языке, как камушек, случайно попавший в изысканное блюдо. Он медленно обошёл меня по кругу, провёл кончиками пальцев помоим волосам и снова остановился, возвышаясь надо мной тёмной скалой. В неровном свете его тень растянулась по полу, накрыв меня целиком, словно крылья огромной хищной птицы.

— Ты можешь звать кого угодно, Элеонора. — Голос его звучал почти ласково, с той особой мягкостью, которая бывает у людей, абсолютно уверенных в своей власти над ситуацией. — Кричи, моли, царапай пол ногтями, чертя кровавые пентаграммы. Призывай имена, которые не произносят вслух, шепчи заклинания на мёртвых языках. Эти стены слышали молитвы тысячам богов и взывания ко всем демонам Бездны. Они впитали столько боли, отчаяния и ненависти, что давно должны были треснуть под их тяжестью.

Он сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, пропитаться тишиной и страхом.

— Но ни один «Адвокат» или иная сущность нижнего мира не откликнется на твой зов. Защитные руны выжигали из пространства тварей куда могущественнее. Древние, голодные создания, чьи имена стёрты из всех книг и чьи тени до сих пор бродят по самым тёмным углам этих подземелий. Даже они не смогли пробить нашу защиту. Так что твой «Адвокат» может оставаться там, откуда ты его вызвала раньше.

Я моргнула, стараясь сохранить бесстрастное выражение лица. В этом мире юридическая защита приравнивалась к вызову демонов. Полезная информация. Значит, Уголовно-процессуального кодекса здесь не существует, а мои права заканчиваются там, где начинается воля этого человека.

Страх ледяной змеёй заворочался в животе, требуя сжаться в комок и заплакать, спрятать лицо в ладонях и молить о пощаде. Обычная реакция гражданского на жёсткий прессинг. Я видела такое сотни раз в допросных комнатах. Но тогда я сидела по другую сторону стола, а не на этом проклятом стуле с ремнями.

Я загнала истерику в самый дальний угол сознания, заперла на все замки и выбросила ключ. Сейчас плакать было нельзя. Слёзы размывают фокус, эмоции застилают разум туманом, а паника — худший советчик из всех возможных.

Я сделала медленный вдох, считая про себя: раз, два, три. Рёбра отозвались тупой болью, и эта боль помогла заземлиться, вернуться в собственное тело, сфокусироваться на реальности. Боль была якорем, и сейчас я цеплялась за него изо всех сил.

— Я никого не звала, — мой голос прозвучал хрипло, но достаточно твёрдо, чтобы не выдать дрожь, бившую меня изнутри. — Это был термин. Юридический. Так называют человека, который защищает обвиняемого в суде, представляет его интересы и следит за соблюдением закона.

Кассиан проигнорировал моё уточнение, словно я не произнесла ни слова. Или, может быть, он услышал, но не счёл нужным отвечать на лепет обречённой преступницы. Он наклонился ближе, так близко, что я могла различить крошечные золотые искры в глубине его стальных глаз, похожие на отблески далёкого пожара. Запах сандала и трав стал почти удушающим, обволакивая меня, проникая в лёгкие, заставляя сердце биться чаще.

Его серые глаза сканировали моё лицо с методичностью опытного следователя, а я знала этот взгляд, сама использовала его тысячи раз. Он искал признаки безумия в расширенных зрачках, признаки лжи в подрагивании век, признаки страха в напряжённых мышцах. Читал меня, как открытую книгу, выискивая трещины в моей броне.

— Ты в скверном положении, Элеонора, — произнёс он наконец, и в его голосе прозвучало что-то похожее на сочувствие, хотя я не обманывалась на этот счёт. Это была лишь очередная тактика, ещё один инструмент из арсенала допрашивающего. — Твоя аура пропитана тьмой настолько, что фонит даже через блокирующие заклинания. Инквизиторы чувствуют её отголоски за три стены отсюда, словно от тебя исходит запах гниющего мяса, который не может скрыть никакой парфюм.

Он отодвинулся, отошёл на шаг и снова начал медленно кружить вокруг меня, как акула вокруг раненой добычи. Каждый его шаг отдавался гулким эхом в пустом помещении.

— Тебя взяли в самом сердце логова культа, готовящего государственный переворот. У меня есть показания трёх свидетелей и магическая фиксация твоего присутствия. Улики неопровержимы, Элеонора. Твоя вина доказана ещё до начала процесса.

Он остановился у меня за спиной. Я не видела его, но чувствовала каждой клеткой тела, каждым волоском на затылке, вставшим дыбом.

— Палач уже точит инструменты, — голос Кассиана зазвучал совсем близко, почти касаясь мочки уха, и от его горячего дыхания по шее побежали мурашки. — Его зовут Гримм. Он служит инквизиторам сорок лет и ни разу нас не разочаровал. Мастер своего дела, истинный художник боли, умеющий растягивать процесс на дни, а иногда и на недели. Он начнёт с пальцев — по одной фаланге в час, аккуратно, чтобы ты не потеряла сознание от болевого шока. Потом перейдёт к коже, снимая её тонкими полосками, как кожуру с яблока. А когда закончит с этим... у него есть много других идей.

Я слушала его вкрадчивый шёпот, и, несмотря на липкий страх, сжимающий желудок, в голове мелькнула совершенно неуместная, профессионально-циничная мысль.

Будь у меня такой аргумент в допросной на Петровке... Раскрываемость отдела подскочила бы процентов до двухсот. Никаких тебе «я буду говорить только в присутствии защитника», никаких ссылок на пятьдесят первую статью конституции и бесконечных жалоб в прокуратуру. Просто обещание десятиминутного свидания с мастером Гриммом — и самые упёртые рецидивисты строчили бы чистосердечные признания наперегонки, умоляя дать им ручку. Очередь из желающих сдать подельников тянулась бы от моего кабинета до самого КПП. Эффективно. Чудовищно, незаконно, но чертовски эффективно.

Я отогнала эту мысль. Здесь я не следователь с полномочиями, а «клиент». И сейчас этот метод работает против меня.

Я смотрела прямо перед собой, в пустоту, стараясь не визуализировать картины, которые он так заботливо рисовал своими словами. Взгляд упёрся в полированную поверхность стола из чёрного дерева. Там, в мутной глубине лака, отражалась бледная, растрёпанная девчонка в кандалах, с тёмными провалами под глазами. Чужая. Незнакомая. Обречённая.

Он вернулся в поле моего зрения, подошел к столу и присел на его край, скрестив руки на груди. Его вертикальные зрачки пристально следили за моим лицом.

— Однако я могу быть милосердным, — произнёс он, и голос его стал тише, приобретая вкрадчивые, почти интимные нотки. Словно он делился со мной секретом, словно предлагал что-то запретное и желанное. — Мне нужны имена. Полный список членов ковена, включая шпионов и сочувствующих. Схемы поставок: кто снабжает вас запрещёнными ингредиентами, через какие каналы идут тёмные артефакты, где расположены тайные склады. И самое главное — связи при дворе. Кто из аристократов замешан в заговоре, кто закрывает глаза за звонкую монету, кто втайне поклоняется вашим мерзким божествам.

Он склонил голову набок.

— Расскажи мне всё, Элеонора, и я подарю тебе свое милосердие. — Его голос стал почти ласковым, почти добрым, и от этой ласки меня пробрало до костей. — Быструю смерть. Один удар топора или кубок с сонным ядом — на твой выбор. Ты просто закроешь глаза и уснёшь, а когда проснёшься... уже не проснёшься. Никакой боли, никакого страха, никакого Гримма с его инструментами. Разве это не стоит правды?

Он замолчал, давая мне время переварить услышанное, взвесить варианты, представить себе обе дороги — долгую, мучительную смерть или быстрый, милосердный конец.

Я облизнула пересохшие губы и подумала о том, как странно устроена жизнь. Ещё вчера — или сколько там прошло времени? — я была следователем, которая сама вела подобные допросы, сама предлагала сделки, сама смотрела в глаза преступникам с этой смесью угрозы и ложного сочувствия. А теперь сижу по другую сторону стола и понимаю, каково это — когда тебе не оставляют выбора.

Вот только у меня действительно не было того, что он хотел. Я не знала никаких имён, никаких схем, никаких связей. Всё, что я знала — это номер своего удостоверения, адрес убойного отдела на Петровке и тот факт, что меня застрелили на складе в промзоне Выхино.

И теперь мне предстояло как-то объяснить это человеку, который был абсолютно уверен в моей вине.

Я набрала в грудь воздуха, чувствуя, как рёбра снова отзываются болью, и посмотрела прямо в его нечеловеческие глаза.

— А что, если я скажу вам правду, — произнесла я медленно, тщательно подбирая слова, — и эта правда окажется настолько невероятной, что вы мне не поверите?

Зрачки Кассиана дрогнули, сужаясь в тонкие щёлочки, а потом снова расширились.

— Попробуй, — сказал он тихо. — Удиви меня.

4

Сказать правду было бы проще всего.

«Я не Элеонора. Я Марина Волкова, капитан юстиции из другого мира. Без пяти минут старший следователь убойного отдела, восемь лет безупречной службы, раскрываемость выше среднего по управлению. Меня убили выстрелом в грудь на складе в промзоне Выхино, и я очнулась в этом теле полчаса назад, понятия не имея, где нахожусь, кто такая Элеонора Вайс и почему вы собираетесь содрать с меня кожу».

Звучало как бред сумасшедшего. Как диагноз, который гарантирует мне пожизненное заключение в мягкой комнате с мягкими стенами, где добрые санитары будут кормить меня с ложечки и колоть успокоительное. Или, учитывая местные реалии, сожжение на костре для изгнания одержимости. Потому что какой ещё вывод сделает средневековый инквизитор, услышав историю о душе из иного мира?

Нет. Версия с попаданкой работала против меня. Она не вызовет сочувствия, не породит сомнений, не заставит его остановиться и задуматься. Она лишь убедит Кассиана де Мора в том, что передо ним сидит либо безумица, либо одержимая демоном. И оба варианта заканчивались для меня одинаково плохо.

Значит, придётся работать с тем, что есть. Импровизировать. Тянуть время. Искать лазейки в системе, которую я не понимаю, играя по правилам, которых не знаю.

Я выпрямилась на стуле, насколько позволяли ремни, игнорируя боль в затёкших мышцах и ноющую тяжесть в запястьях.

— Вы утверждаете, что моя вина доказана, — начала я, стараясь говорить сухо и по делу, так, как говорила бы на совещании у прокурора, представляя материалы дела. — Но на чём конкретно строится ваше обвинение? На показаниях магического фона? На том, что какой-то прибор отреагировал на… на что?

В висках вдруг стрельнуло острой болью, словно кто-то вонзил в мозг раскалённую спицу. Мир на мгновение поплыл, расфокусировался, превратился в мутное пятно. Перед глазами заплясали цветные круги, а в голове вспыхнули чужие, незнакомые образы: мутная жидкость в стеклянном фиале, опалесцирующая в свете свечи; горечь на языке, такая резкая, что сводит челюсть; сложные схемы в старой книге, покрытой пылью веков, чернила выцвели до рыжины, но линии всё ещё читаются...

Слова вылетели из моего рта сами собой, опережая мысль, минуя сознание: