Попаданка в беременную. Лишняя жена дракона
- -
- 100%
- +
Я кивнула, и служанка, поклонившись, растворилась в тени. Четверть часа. Этого было достаточно, чтобы леди Кассиан могла незаметно покинуть компанию и добраться до своей комнаты.
Я дошла до своей спальни, умылась холодной водой, приводя мысли в порядок. Этот вечер становился все интереснее. Ровно через пятнадцать минут я постучала в дверь покоев, отведенных леди Кассиан.
Она ждала меня у окна. Она была одна.
– Простите за эту тайность, леди Арден, – сказала она, когда я вошла и закрыла за собой дверь. – И за бестактность моего мужа за ужином. Мужчины иногда видят лишь деньги, упуская суть.
– Что вы имеете в виду? – спросила я настороженно.
Она подошла ко мне ближе. Ее пронзительные глаза смотрели на меня серьезно, без тени светского кокетства.
– Я имею в виду суть вашего творения. Это не просто товар. Это магия. Я женщина, леди Кристен. И я знаю, чего хотят другие женщины. Они хотят быть красивыми. Хотят гладкую кожу, нежный аромат. Они хотят чувствовать себя желанными. Ваше мыдло дает это ощущение.
Она сделала паузу, внимательно изучая мое лицо.
– Лорд Арден не желает, чтобы вы были торговкой. Я это понимаю. Но никто и не говорит о торговле. Я говорю о частных поставках. Для меня и нескольких моих самых влиятельных подруг. Мы готовы платить. Очень хорошо платить. Втайне от всех, если потребуется. Или своими услугами.
Она протянула мне руку, на которой лежал небольшой, туго набитый кошель из дорогой кожи. Звякнули монеты.
– Это аванс. За первую партию. Так что вы скажете, леди Арден? Вы готовы рискнуть?
Я посмотрела на мешочек с монетами, а затем в пронзительные глаза леди Кассиан. Риск? Вся моя новая жизнь была одним сплошным риском. Еще один не менял ровным счетом ничего.
– Я готова, – мой голос прозвучал ровно и твердо. Я сжала кошель в пальцах. Он был неожиданно тяжелым. Первые деньги. Первый реальный шаг к свободе. – Этого больше, чем я ожидала за первую партию.
– Считайте это инвестицией в наше будущее партнерство, – уголки ее губ тронула легкая улыбка. – Мне понадобится дюжина брусков к нашему отъезду. Он состоится послезавтра.
Два дня. Для меня это не было чем-то сложным, я лишь кивнула.
– Они будут готовы. Но как мне передать их вам, чтобы мой муж не узнал?
– Моя служанка Элиза зайдет к вам завтра вечером, чтобы помочь приготовить ванну. Отдадите сверток ей. Она спрячет его среди моих вещей. Это самый безопасный способ.
План был простым и эффективным. Леди Кассиан все продумала.
– Будьте осторожны, леди Арден, – сказала она, провожая меня до двери. – Ваш муж – могущественный человек. Но даже у самых могущественных драконов есть слепые пятна. Особенно когда дело касается того, что они считают своими незначительными причудами.
Я вернулась в свою комнату и плотно закрыла за собой дверь. Руки слегка дрожали. Я подошла к кровати и развязала кожаный шнурок кошеля. На покрывало высыпались золотые монеты, тускло блеснув в свете свечи.
Я взяла одну. Она была тяжелой и холодной. Это был один из ключиков к нашей с малышом свободе.
Ночью я почти не спала. Тяжелый кожаный кошель, спрятанный под подушкой, жег холодом сквозь ткань. Золото. Настоящее, весомое доказательство того, что мой план – не просто отчаянная фантазия. Это была первая ступенька на шаткой лестнице, ведущей из этой клетки. И теперь я должна была карабкаться по ней, не позволяя себе оглядываться назад.
Утром, едва дождавшись, когда дом оживет, я направилась на кухню. Мне нужно было больше сырья. Дюжина брусков для леди Кассиан была только началом.
Повар встретил меня с уважительной улыбкой.
– Доброго утра, миледи. Снова за ингредиентами для ваших чудес?
– Да, – кивнула я, стараясь выглядеть спокойной. – Могу я взять еще немного масла инеевых ягод?
Он махнул рукой в сторону кладовой.
– Миледи, забирайте хоть весь остаток. Мне как раз донесли, что завтра утром прибудет свежая партия из горных деревень. Так что не стесняйтесь.
Это была невероятная удача. Постоянный источник моего самого ценного компонента. Я поблагодарила повара и, получив увесистый сверток, направилась к выходу, ведущему в сад.
Я уже почти дошла до тропинки, ведущей к моему сараю, когда увидела их. Дамиан и Лея стояли у кромки сада. Холодок пробежал по спине. Попадаться им на глаза сейчас, с этим свертком в руках, было бы верхом неосторожности. Я быстро шагнула за густой куст жасмина, чьи ветви надежно скрыли меня от посторонних глаз.
Лея что-то оживленно говорила, ее смех, похожий на звон колокольчиков, разносился в утренней тишине. Она жестикулировала, заглядывала Дамиану в лицо, всячески пытаясь привлечь его внимание. Но он был неподвижен, как статуя. Он молчал и смотрел не на нее, а куда-то в сторону. В сторону моего сарая. От его пристального, ничего не выражающего взгляда мне стало не по себе.
– …и леди Кассиан сказала, что у тебя безупречный вкус! Она в восторге от приема, – щебетала Лея. – И я так рада, что Кристен понемногу приходит в себя, нашла себе это увлечение… Оно так ее успокаивает.
Дамиан не ответил. Тишина затянулась, и даже Лея, кажется, почувствовала неловкость. Она замолчала, и когда заговорила снова, ее голос был уже не таким звонким. Он стал серьезнее, в нем появились вкрадчивые, осторожные нотки.
– Дамиан…
Он не пошевелился.
– А что будет… с ребенком?
Мое сердце сделало кульбит и ухнуло куда-то вниз. Я замерла, вцепившись пальцами в ветку жасмина так, что побелели костяшки. Я перестала дышать. Это был тот самый вопрос, который мучил меня с первого дня, когда я очнулась в этом теле. Вопрос, от которого зависело абсолютно все.
Я смотрела на неподвижную спину своего мужа, на то, как напряглись его плечи, и с ужасом ждала ответа.
Вопрос Леи повис в утреннем воздухе. Дамиан не двигался, продолжая смотреть вдаль. Его молчание было хуже любого ответа. Лея, очевидно, истолковала его по-своему и, не дождавшись реакции, шагнула к нему ближе.
– Я понимаю, Дамиан… – ее голос стал тихим. – Этот ребенок… он будет вечным напоминанием о ее предательстве, о том, что произошло между вами. Конечно, ты не хочешь его. Я бы тоже не хотела. Чтобы мы могли наконец…
Она не успела договорить.
Он развернулся с молниеносной скоростью. Движение было резким, хищным. Не успела Лея и пикнуть, как его рука схватила ее за подбородок, грубо заставив вскинуть голову и посмотреть ему прямо в глаза. В его взгляде была чистая, раскаленная злость.
– Закрой свой рот, Лея, – прошипел он. – И никогда. Слышишь? Никогда не смей говорить о моем сыне.
Слово «моем» он произнес с такой силой и неоспоримым правом, что я поняла – это не просто слова, а принятый за основу факт.
Он отпустил ее так же внезапно, как и схватил. Лея пошатнулась. На ее лице была смесь страха и глубокой, жгучей обиды. Ее губы дрожали.
Я смотрела на эту сцену, а слова Леи впились мне в мозг. «Напоминанием о том, что произошло между вами». О чем она говорила? О том давнем предательстве с бароном, о котором она мне рассказала? Или… было что-то еще? Что-то, случившееся уже после свадьбы?
Мое первое воспоминание в этом мире было о его ярости, о грубой, наказывающей близости. Тогда я думала, что это его способ мстить за прошлое, за тот разорванный союз. А что, если это была месть за настоящее? Неужели Кристен изменила ему? Уже будучи его женой?
Тогда слова Леи обретают новый, чудовищный смысл. Она намекала на то, что этот ребенок может быть не от Дамиана. И поэтому он так взбесился?
Дамиан больше не посмотрел в ее сторону. Он развернулся и широкими, быстрыми шагами направился прочь, в сторону конюшен. Лея осталась одна. Она постояла так несколько секунд, глядя ему вслед, затем ее плечи гордо расправились. Она высоко вскинула голову и, стараясь сохранять достоинство, пошла обратно к дому, оставив меня наедине с новой, ужасающей догадкой.
Я дождалась, пока они оба скроются из виду, и только тогда вышла из своего укрытия. Сердце все еще колотилось после увиденного. Я крепче сжала в руках сверток и почти бегом направилась в сарай. Работа. Сейчас мне как никогда нужна была работа – методичная, понятная, требующая полной концентрации.
Я развела огонь, растопила драгоценный жир, отмерила щелок. Каждое движение было выверенным, автоматическим, но мысли были далеко. Они снова и снова возвращались к сцене в саду.
Мне не было жаль Лею. Ни капли. Она вела свою игру и получила по рукам. Меня беспокоила реакция Дамиана. Его внезапная, неконтролируемая ярость. И дело было не в том, что он проявил жестокость к своей любовнице. А в том, почему он ее проявил.
Она затронула запретную тему. Тему Кристен и ребенка. И для него это, очевидно, все еще было незаживающей раной. А если что-то болит, значит, оно не умерло. Значит, он по-прежнему неравнодушен. Я помешивала густеющую массу в котле, и горькая усмешка тронула мои губы. Хотя, когда это ненависть была равнодушной? Нет. Равнодушие – это тишина и пустота, серая пыль на остывших углях. А его ненависть кричала. Она была слишком живой, слишком яркой. Обратная сторона любви, которая так и не смогла умереть.
Странное дело. Я стояла в своем сарае, который пах щелоком и травами, но в носу у меня настойчиво стоял другой запах. Сладкий, густой, дурманящий аромат жасмина. Тот самый, за которым я пряталась.
И тут, как укол иглы, в мозгу вспыхнула еще одна чужая картинка. Не целое воспоминание, а лишь крошечный осколок. Рука Дамиана протягивает веточку с мелкими белыми цветами. Голос его звучит нежно:
«Они пахнут, как ты».
Жасмин. Это были цветы жасмина.
Коварная улыбка тронула мои губы. Как только я выполню заказ для леди Кассиан, я сделаю жасминовое мыло. Посмотрим, как далеко он будет улепетывать, когда запах его прошлого будет исходить от женщины, которую он так сильно ненавидит в настоящем.
Всем спасибо за поддержку! Мне очень приятно ваше внимание к героям и сюжету 🧡
25-26
Следующие полтора дня превратились для меня в спектакль с двойной жизнью. Днем я была леди Арден. Я гуляла с леди Кассиан и Леей по саду, обсуждала с ними последние столичные моды, присутствовала на обедах и с вежливой улыбкой выслушивала громкие истории барона Эштона. Я играла свою роль безупречно, но каждый час этого притворства отнимал у меня силы.
Но как только дом затихал, и гости расходились по своим покоям, я превращалась в себя – в Машу-мыловара. Я тайком ускользала в сарай и работала при свете одной свечи до глубокой ночи, а затем вставала до рассвета, чтобы успеть сделать еще немного.
Каждый вечер Герта приносила мне ужин и обязательную настойку для памяти. Я послушно выпивала горькую жидкость, с замиранием сердца ожидая очередного провала в чужую жизнь. Но ничего не происходило. Ни вспышек, ни голосов, ни запахов. Только пустота и тишина в голове.
И на вторую ночь меня накрыла холодная, липкая догадка. Оба раза, когда я что-то вспоминала, рядом был он. Дамиан. Неужели… неужели настойка действовала только в его присутствии? Мысль была настолько ужасающей, что у меня похолодели руки. А если это так, то не пришел ли к тому же выводу и он сам?
В вечер перед отъездом гостей, как мы и договаривались, в моих покоях появилась Элиза, служанка леди Кассиан, якобы для приготовления ванны. Мои руки слегка дрожали от усталости и нервного напряжения, когда я передавала ей сверток с дюжиной брусков мыла с ароматами лаванды и мяты. Она без единого слова приняла его и так же бесшумно спрятала в большой дорожной сумке своей госпожи.
Утром я стояла рядом с Дамианом у парадного входа, провожая гостей.
– Рад видеть вас в добром здравии, леди Кристен, – сказал на прощание лорд Кассиан. – У вас редкий дар. Не зарывайте его в землю.
Леди Кассиан, прощаясь, с улыбкой поблагодарила за гостеприимство.
– И отдельное спасибо за ваш… особенный подарок, – добавила она так, чтобы слышала только я. – Уверена, он принесет много радости. Ждите вестей.
Я лишь вежливо улыбнулась в ответ. Дамиан стоял рядом, его лицо было непроницаемо, но я чувствовала его напряженное внимание.
Когда экипажи скрылись за поворотом дороги, в доме стало оглушительно тихо. Давление последних дней спало, но на смену ему пришел новый, более глубокий страх.
Я направилась в сад, прямо к тому самому кусту жасмина. Солнце пригревало его листья, и воздух был наполнен густым, сладким ароматом. Я не стала срывать одну ветку. Я начала методично, одну за другой, срывать душистые соцветия, наполняя ими подол своего платья.
Для моего нового творения понадобится много сырья.
Я так увлеклась своим занятием, что не услышала шагов за спиной. Низкий, знакомый голос раздался так неожиданно, что я вздрогнула и замерла, вцепившись в подол платья.
– Что ты делаешь?
Цветы в подоле вдруг показались мне не невинными лепестками, а неопровержимой уликой в каком-то страшном преступлении. Я медленно, очень медленно выпрямилась и обернулась.
На дорожке сада, в нескольких шагах от меня, стоял Дамиан. Он скрестил руки на груди, и его взгляд был прикован не к моему лицу, а к белым цветам, которыми был набит мой подол.
– Собираю цветы, – я постаралась, чтобы мой голос звучал как можно более беззаботно. – У них очень приятный аромат.
– Жасмин, – сказал он, и в том, как он произнес это простое слово, не было ничего приятного. В нем был лишь холод. Он поднял на меня свои темные глаза. – Я думал, ты его больше не любишь.
Он помнил. Он не просто узнал цветок, он помнил отношение Кристен к нему. И сейчас он проверял меня.
– Я не помню, любила я его или нет, – ровно ответила я, выдерживая его тяжелый взгляд. – Но сейчас мне нравится этот запах.
Он молча смотрел на меня несколько долгих, невыносимых секунд. Затем шагнул ближе. Он протянул руку, но не ко мне. Его пальцы погрузились в ворох цветов в моем подоле и извлекли одну-единственную веточку.
Он поднес ее к лицу, но не для того, чтобы вдохнуть аромат. Его глаза не отрывались от моих, когда он медленно, методично начал сминать нежные белые лепестки между большим и указательным пальцами. Он не просто давил их. Он уничтожал их, превращая в жалкое, измятое месиво, пока в воздухе не остался лишь густой, надломленный, почти траурный запах.
Он бросил то, что осталось от цветка, на землю, медленно достал кипенно-белый платок из кармана и вытер пальцы.
– Прошлое должно оставаться в прошлом, – отчеканил он. – Забудь про эти цветы.
Сказав это, он развернулся и ушел, оставив меня одну посреди солнечного сада, рядом с растоптанным цветком. Я посмотрела на изуродованный цветок на земле, потом на свой подол, полный жасмина, и усмехнулась.
Он старательно изображает из себя морального урода. Вся эта показная жестокость, этот ледяной взгляд – всего лишь броня, которой он пытается защититься от того, что до сих пор делает ему больно.
Но одного я не понимала. Если ему так больно даже от запаха цветов, которые напоминали ему о прошлом, зачем он держит меня здесь, в одном доме с собой? Зачем каждый день смотрит на женщину, которая растоптала его любовь?
Мазохист, что ли?
Весь следующий день я посвятила своему новому плану. Собранного жасмина было не так много, и я понимала, что масла из него получится всего несколько драгоценных капель, но мне и не нужен был большой объем. Мне нужен был сам запах. Я загрузила цветы в перегонный аппарат и развела под ним огонь, с головой погрузившись в уже знакомый, успокаивающий процесс.
Пока аппарат разогревался, я занялась подготовкой к новой, большой партии мыла. Я достала последний брусок жира инеевых ягод, который дал мне повар, и поняла, что его не хватит, чтобы выполнить даже половину гипотетического заказа от подруг леди Кассиан. Мое маленькое предприятие оказалось под угрозой, едва начавшись. Нужно было действовать.
Оставив аппарат на медленном огне, я направилась на кухню. Повар, занятый разделкой мяса, на мой вопрос лишь развел руками.
– Простите, миледи, но масла инеевых ягод больше нет. В этот раз лорд Арден не заказывал большую партию. Сказал, незачем.
Сказал, незачем. Это было сделано намеренно. Он слышал разговор за ужином и теперь перекрывал мне кислород, лишая доступа к сырью.
– Закажите еще, – мой голос прозвучал тверже, чем я ожидала. – Закажите вдвое больше, чем обычно. Скажите поставщикам, что это мой личный заказ. Я оплачу все расходы.
Повар удивленно вскинул брови, но, увидев выражение моего лица, спорить не стал. Он лишь поклонился.
– Как прикажете, миледи.
Получив то, что хотела, я захватила мешок с просеянной золой и пошла обратно. Моя голова была занята расчетами. Если поставки будут регулярными, я смогу наладить постоянное производство. План обрастал деталями, и это придавало мне сил.
Я толкнула дверь сарая, предвкушая, как вернусь к работе, и замерла на пороге.
Возле моего стола, с испуганным видом разглядывая медный аппарат, стояла Лея.
Она услышала скрип двери и резко обернулась. Увидев меня, она вздрогнула, словно ее поймали на месте преступления.
– Кристен! Я… я тебя искала…
От неожиданности она неловко взмахнула рукой, зацепив длинным рукавом своего платья горячую медную трубку, идущую от котла. Равновесие аппарата, и без того шаткое, было нарушено. Тяжелый котел опасно накренился, готовый вот-вот рухнуть на пол и расплескать драгоценное, кипящее содержимое.
Я не думала. Я бросилась вперед, инстинктивно пытаясь спасти свое творение. Я успела подхватить раскаленный медный куб обеими руками, с трудом удерживая его вес и возвращая на место.
Аппарат был спасен.
– С-с-с-ш-ш… – я отдернула руки, и из горла вырвалось сдавленное шипение.
Боль была ослепляющей. Все звуки мира свелись к оглушительному реву в ушах, а все ощущения – к нестерпимому жару, вцепившемуся в мои ладони. На белой коже мгновенно вздулись уродливые пузыри, и я с трудом сдержала крик, закусив до боли губу. Мои руки. Мой единственный инструмент, моя единственная надежда на спасение – теперь были бесполезны.
– О, Боги! Кристен! Твои руки!
Испуганный возглас Леи вырвал меня из пелены боли. Она подскочила ко мне, ее лицо было искажено ужасом.
– Прости! Я не хотела, я клянусь! Я просто… я хотела поговорить, извиниться за вчерашнее… Я не знала, что он такой горячий!
Ее причитания были как жужжание назойливой мухи. Мне было все равно, чего она хотела. Она вторглась в мое единственное убежище. Она разрушила все.
– Убирайся, – прошипела я сквозь стиснутые зубы, качая головой. Боль была такой сильной, что перед глазами плыли темные пятна. – Просто… убирайся отсюда. Вон!
Моя злость, кажется, напугала ее больше, чем вид моих ожогов. Она отшатнулась, ее глаза наполнились слезами, и, всхлипнув, она выбежала из сарая.
Я осталась одна, беспомощно глядя на свои изуродованные руки. Что теперь? Я не могла даже прикоснуться к чему-либо. Я не могла закончить работу. Я была в ловушке.
Через несколько минут дверь снова распахнулась. На пороге стояла Герта. За ее спиной маячила бледная тень Леи. Взгляд кормилицы скользнул по моим рукам, затем обвел сарай – перегонный аппарат, разложенные на столе ингредиенты, склянки для масел. Ее лицо стало суровым, как у судьи.
– Великие Светлые… Миледи, что же вы наделали…
Она решительно вошла внутрь, подошла ко мне и осторожно, едва касаясь, взяла мое запястье, чтобы рассмотреть ожоги.
– Это нужно немедленно обработать. Сами вы не справитесь.
Она посмотрела мне прямо в глаза, и в ее взгляде не было жалости. Только мрачная констатация факта.
– Нужно звать лекаря. И лорд… лорд Арден должен об этом узнать.
Герта действовала быстро и решительно. Она тут же отправила окаменевшую от ужаса Лею за холодной водой и чистыми тряпками, а сама помогла мне сесть на старый ящик, не давая дотронуться до чего-либо обожженными руками. Боль пульсировала от ладоней к плечам, и я с трудом удерживала сознание.
Я не знала, сколько прошло времени, но скоро в дверном проеме сарая появилась высокая темная фигура, и мое сердце сжалось от страха. За спиной Дамиана семенил старик-лекарь со своим чемоданчиком.
Дамиан вошел внутрь. Его взгляд сначала упал на мои руки, которые Герта как раз поливала холодной водой, а затем медленно, с убийственной дотошностью обвел все помещение. Он увидел перегонный аппарат, который все еще источал тонкий аромат жасмина. Увидел разложенные ингредиенты, заботливо расставленные склянки, готовое мыло. Его лицо превратилось в ледяную маску, но в глубине глаз полыхал гнев.
Он проигнорировал всех. Подошел прямо ко мне и опустился на одно колено, чтобы заглянуть мне в лицо.
– Объясни, – приказал он одним словом.
– Я работала, – только и смогла выдавить я и сжать губы.
– Я вижу, – его голос был тихим и оттого еще более угрожающим. – Я разрешил тебе причуду, Кристен, а не алхимическую лабораторию.
Пока лекарь разворачивал свои инструменты и доставал мази, Дамиан поднялся и подошел к столу. Он взял в руки склянку с парой капель жасминового масла. Понюхал. Его челюсти сжались так, что на щеке заходили желваки.
– Я же сказал тебе, – прошипел он, поворачиваясь ко мне. – Забыть про эти цветы.
Лекарь принялся за работу. Он осторожно смазывал мои ожоги густой, холодной мазью, и я шипела от боли. Дамиан молча наблюдал за каждым моим движением. Когда лекарь закончил и туго забинтовал мои ладони, превратив их в две бесполезные белые культи, он вынес свой вердикт:
– Полный покой. Никакой работы руками как минимум неделю. Иначе останутся шрамы.
– Я прослежу, – ледяным тоном ответил Дамиан. Он кивком отпустил лекаря и Герту, которая увела за собой все еще бледную Лею.
Мы остались одни в моем разгромленном святилище.
– Завтра этот сарай заколотят, – произнес он, и его слова прозвучали как приговор. – Ты будешь сидеть в своих покоях, пока лекарь не разрешит тебе выходить. А все твои… игрушки, – он обвел взглядом плоды моих трудов, – будут уничтожены.
Он лишал меня всего. Моей единственной надежды. Моего плана. Моей свободы.
– Зачем? —спросила я, глядя на него снизу вверх.
Он остановился у самого выхода. Не поворачиваясь, он бросил через плечо фразу, которая окончательно впечатала меня в пол.
– Потому что ты моя. И все, что ты делаешь, – тоже мое. А я не позволяю своим вещам причинять себе вред.
27
Слова о том, что я его вещь, стали последней каплей. Отчаяние и боль от ожогов смешались в один яростный, безрассудный порыв. Боль в изувеченных руках была невыносимой, и эта физическая мука сплелась с унижением его слов, переплавившись в чистую, слепую ярость. Он уже был в дверях, когда я крикнула ему в спину, и мой голос сорвался от напряжения.
– Я не вещь!
Он остановился, его спина была прямой и напряженной. Это молчание подстегнуло меня.
– И я не буду твоей игрушкой! – выкрикнула я, с трудом поднимаясь на ноги. Голова кружилась от боли в руках, но я не обращала на это внимания. – Заколотишь этот сарай – я сбегу! Слышишь меня, Дамиан? Я сбегу от тебя!
Воздух в сарае изменился. Это произошло мгновенно. Он стал тяжелым, плотным, дышать стало трудно. А потом – горячим. Нестерпимо горячим, будто кто-то открыл дверь в раскаленную печь. Жара исходила от него, от неподвижной фигуры в дверном проеме. В воздухе появился странный привкус озона, как после удара молнии, и тонкий, едкий запах серы.
Он медленно, очень медленно повернулся.
И я отшатнулась, забыв про боль. Передо мной стоял уже не просто разгневанный мужчина. В полумраке сарая его глаза горели. Не метафорически. Они светились изнутри тусклым, оранжевым светом, как угли в доменной печи. В его зрачках, по-кошачьи узких, плясали крошечные искры, словно там, в глубине, тлело адово пламя. Из его горла вырвался низкий, вибрирующий звук. Этот звук не просто ударил по ушам – он проник внутрь, в грудную клетку, заставив вибрировать кости. Рычание.
Он шагнул ко мне. Не быстро, но с такой тяжелой, неумолимой поступью, что старые половицы под его сапогами заскрипели. Я попятилась, пока не уперлась спиной в холодную каменную стену. Он подошел вплотную и навис надо мной, и я ощутила исходящий от него сухой, невыносимый жар. В воздухе отчетливо запахло нагревающейся древесиной.
– Сбежишь? – его голос был глухим, рокочущим, от него, казалось, дрожали стены. Он наклонил голову, и его светящиеся глаза впились в мои. – Глупая девчонка. От меня не сбегают, Кристен, – пророкотал он, и от звука его голоса у меня затряслись поджилки. – Ты принадлежишь мне. Твое тело. Твоя жизнь. Ребенок, которого ты носишь. Все это – мое.
Он наклонился еще ниже. Я чувствовала, как от жара, исходящего от него, шевелятся крошечные волоски у меня на висках.
– Куда бы ты ни побежала – на край света, в самую глубокую нору под землей – я найду тебя. Я почувствую тебя. И я верну.