О чём молчит ночь. Соулмейт Верховного Мага

— Фу, ты! Вредина. Я не дракон! — она улыбнулась.

Конечно не дракон, но его далекий и милый потомок. Динозаврик, довольно безобидный и красивой окраски.

— А я не принц. У тебя был дома праздник?

Это все расставило на свои места. Действительно, это он довольно одинок, но даже сейчас в воспоминаниях сохранились те теплые моменты, когда вся семья собралась за столом и говорила о разном. Они шутили, смеялись, иногда ругались, если дети вели себя непослушно. Но это была не злость, а просто упрек, даже не обидный.

— Ага, родные пришли, все же совершеннолетие, такой повод. Друзей у меня нет, а семья лучшая вот мы и упразновались.

Стыд снова разлился в голове мутной красноватой пленкой. Он ведь не озаботился даже выяснением, когда у нее день рождения.

— У тебя сегодня день рождения?

— Конечно, как и каждый год! — и ни капли гнева или осуждения. Она не ждала и не просила подарков. Не упрекала его в невнимательности, просто рассказывала о случившемся. Она просто ПРИВЫКЛА к отсутствию обязательств с его стороны, поэтому этот убивающий его факт игнорирования простых женских потребностей, нисколько не трогал девичье сердечко.

А Стивен был зол на себя, с раздражением вспоминая, как мог подарить огромный букет роз девушке, с которой всего лишь делил постель единожды. Или как вручил браслет с топазом женщине, с которой в итоге провстречался не более недели. А тут та, что с ним уже столько лет. И пусть материального он не может ей вручить ничего, мог бы в конечном счете хотя бы комнату украсить шарами, девочки же любят такое… идиот безрукий…м-м-м, факт.

— Я вот и платье надела и глаза накрасила, волосы накрутила и чулочки!

Софи, нимало не стесняясь, подняла вверх ногу, раскинулись на кровати, отчего подол ее длинного платья соскользнул на живот, заставляя Стрэнджа малого того что отвлечься от самокопания, так еще и вообще забыть, о чем он думал мгновение назад.

Изящная ножка, с расшитым лентой краем чулка на середине бедра, а вот дальше смотреть и вовсе не стоило, особенно с такого ракурса.

— Впервые их одела! Почему никто не сказал, что это так удобно? Я юбки с платьями из-за колготок никогда не носила! Они же то сползают, то в ребра впиваются, то в зацепках все!

Стивен привстал и мотнул головой, отгоняя наваждение, которое, без сомнения, выставит его утром в неудобном свете перед собственной пижамой. Софи же говорила и говорила, и видно было, что в данный момент это было для нее очень важным. Стрэндж прислушался.

— А эти раз, если зацепил, снял и все! Просто, оп, и все! А мне мама к ним еще белье подарила! Оно такое странное, но не колется, я думала будет колоться, это же кружево. У меня грудь маленькая, поэтому очень красивый комплект получился, думаю на большую трудно найти. Единственное, стринги — это ужас! Такой пробник от трусов. Впивается и ощущение, что я голая и не прикрытая. Три завязочки! Но под облегающие вещи удобно, я наверное привыкну, уф, голова кружится.

О, Боги, замолчи. Не надо подробностей, глупая вЕтреница. У него слишком богатая фантазия и, как оказалось, довольно посредственный самоконтроль.

Совершеннолетие. Важный этап в жизни каждого, особенно девушки. Стивен упал вперед, удерживая вес своего тела на прямых руках и внимательно вглядываясь в фарфоровое девичье лицо со штрихами длинных ресниц. На его белом постельном белье, в полумраке спальни, волосы, разметавшиеся вокруг ее головы казались причудливыми побегами незнакомого растения.

Она распахнула глаза и поймала его взгляд своими, подвернутыми масляной пленкой, глазами. Алкоголь еще удерживал девушку в цепких объятьях, и, даже без ее слов, он мог бы сказать, что у нее кружится голова.

— Привет. А ты чего молчишь? Тебе не понравились чулочки? А мне понравилось. Может платье не понравилось? Мама сказала, мне идет.

Мама врать не станет. А еще твоя родительница изрядная интриганка, прямо как дочь и генетический тест делать не нужно.

— Очень не понравилось. Ни платье, ни чулочки.

Ужасно не понравились. Все это слишком хорошо показывает, как ты красива.

— А мне пофиг, — она рассмеялась — Главное мне нравится! Вы такие глупые, мужчины, думаете мы для вас всегда наряжаемся. А мы для себя! Да и вообще, что ты в чулках понимаешь?

— Абсолютно ничего, ты права,— смесь запахов дурманила и его. Казалось, даже пить нет необходимости. — От тебя так сильно пахнет алкоголем. Почему не сказала, что сегодня у тебя день рождения?

— Так он каждый год, ты раньше не спрашивал.

В яблочко. И от этого чувство вины терзает нещадно, прямо как твои чулочки, бессердечная женщина!

— Виновен, каюсь, но подарок же от меня нужен.

— Мне нужен ты! Мне так тебя не хватало на празднике. Дедушка сказал, что если сердце болит и тоскует по ком-то, значит это и есть любовь. А мама так и не могла объяснить, а вот дедушка сразу объяснил. И понятно. У меня о тебе болит сердце, Стивен Винсент Стрэндж. Подари мне свое, чтобы стало легче.

Застонать бы от боли и бессилия. Глупая девочка, кто же говорит такое мужчине, взрослому, состоявшемуся и ужасному собственнику:

— Ты моя кара небесная…

— Грешил много.

Он сказал это вслух?

— Тебе есть восемнадцать уже, это будет не грех.

— Что не грех? Ох…

В конце концов, самый лучший подарок — подарок сделанный своими руками.

***

Утром Стрэндж довольно флегматично отнесся к тому, что проснулся не просто мокрым, но почти выстиранным и не отжатым, судя по тому, в каком состоянии постель. Холодный душ смыл все следы и последствия его необдуманного поведения во сне. Мужчина включил на полную ледяную воду и прижался лбом к гладкому кафелю, в то время, как жалящие струи били во вздрагивающие плечи и вытаскивали из организма суточную дозу кортизола.

Как же это невыносимо.

Стивен поднял свою изуродованную, искореженную аварией и операциями руку и поднес к лицу, в тщетной попытке почувствовать сводящий его с ума запах и, не ощутив, разозлился, хлопнув ладонями по плитке.

— Дьявол!

«Ты чего руками бьешь? Лишние что ли? У-у-у, злодеюка! Кто тебя так взбесил? Давай я ему наваляю…»

Он так явственно услышал ее голос, что резко обернулся.

Но нет.

Только он, тишина пустой квартиры и холодная вода, стекающая по лицу и груди, выбивая дыхание своей низкой температурой.

Со злостью выключив душ, Стивен вытерся и завернулся в халат, стирая с небольшого зеркала над раковиной вездесущие капли. Да уж, лицо у него что надо. Великий Стивен Стрэндж. Кожа белая, губы синие, прорезалась на подбородке щетина и глаза как у наркомана.

Смешок вышел громким, но обидным для собственного эго. Что же ты со мной делаешь, моя безумная вЕтреница.

Звонок телефона заставил вздрогнуть, потому что так громко и неприятно подчеркнул пустоту и тишину собственного дома, как никогда до этого.

— Стрэндж, слушаю. Да, буду. Нет, в этот раз не пропущу. И прекрати так говорить, будто ты невинно пострадавший щенок. В самом деле, Кристин, мы же взрослые люди, а обижаются лишь дети. Я не обижен, нет. Да, успокойся, я приду на занятие. Хорошо.

Он отложил трубку и качнул головой, отбрасывая с лица мокрые пряди.

— В конце концов, где ее гордость?

***

Проснулась я не менее пьяная, чем уснула. Просто сорт алкоголя был другим. Пришлось долго отмывать лицо от потеков макияжа, который еще и за ночь столкнулся с суровой действительностью в виде подушки.

К тому же, как мне не было жаль, но кружевной комплект пришлось положить в стирку сразу же. А вот по какой причине это пришлось делать, вызывало некоторую неловкость.

Но я была такой умиротворенной, что поколебать это состояние не смогло вообще ничего. Даже гора посуды, которую мама не смогла в силу усталости осилить вчера.

Без лишних просьб, я разгрузила посудомойку, которая уже закончила свою программу за ночь, загрузила свежей порцией несвежей керамики, а сама надела фартук и занялась тем, что требовало ручной помывки, ведь не все можно в машинку ставить.

Напевая себе под нос, вычистила раковину и принялась варганить завтрак. Правда, так увлеклась, что чуть не подпрыгнула на месте, когда обнаружила папу, сидящим за столом.

— Вот блин, пап! Ты давно тут сидишь?

Папа улыбнулся, отчего его лицо, вполне себе доброе и довольно наивное, как может показаться вначале, приняло вид весьма хитрый, позволяющий заподозрить в родстве с ним или лис или шкодливых котов. Он посмотрел на почти пустой бокал и поднял зеленые, как у меня, глаза со смешинками, проинформировав:

— Глотков пять назад.

Я фыркнула и принялась пилить омлет на три равные части. Сегодня он особенно удался. Папулик, тем временем, опустошил свой классический и традиционный для пищеварения стакан теплой воды окончательно и принялся сооружать нам кофе, ловко орудуя кофемашиной.

Я разложила наши порции на тарелки, мамину накрыла крышкой, чтобы не остыла и полезла искать остатки своего торта, довольно кучно сваленного в небольшой контейнер, к которому просто прихватила пару чайных ложек. Съедим так, а то почти все блюдца в мойке варятся. Что ж мы, из одной посудинки не поковыряем?

Когда мы устроились есть, папа задумчиво поглядывал а меня из-под ресниц, но ничего пока не говорил. К тому же я снова уплыла в свои грезы и почти не ощущала вкуса еды.

— Сонь, ты улыбаешься, — наконец заговорил он, когда я примерялась, влезет ли в меня еще вон та ма-а-аленькая кремовая розочка или желудок лопнет.

— М-м-м? Ну да, хорошо же посидели. А плюс молодости еще и в том, что голова не болит после алкоголя.

Папа кивнул, потому что намекала я именно на него. Съел он только небольшую часть омлета и сейчас гонял остатки по тарелке. Но, думается мне, речь не об этом.

— Принцесса, я давно хотел спросить… или поговорить. Но не хотел тебя расстраивать или настраивать. Поговорим? — он отложил вилку и взял кружку.

— Конечно, пап.

Я не боялась. Родители моя опора, и даже то, что больше секретиков и переживаний доставалось маме, в силу одного ее со мной пола, я все равно была папиной принцессой. Даже внешне. Не помню, рассказывала ли я, как потрясающе выглядят мои родители?

Меня они родили рано и, будем честны, только-только в любовном угаре расписавшаяся пара первокурсников явно не ожидала через год от бракосочетания получить на руки противно пищащий комок. Но меня любили, меня баловали, меня воспитывали и любили еще сильнее, когда начал вылезать диагноз. Мы мотались по коммуналкам, общежитиям, съемным квартирам, и в свою переехали только когда мне было десять.

Однако, любое жилье даже временном, трудами моих замечательных родителей было теплым, душевным и совершенно особенным.

Да, времена были трудные, да, денег не всегда хватало. Но мой папа промчался бронепоездом по этой жизни и сумел выбиться в успешный и процветающий бизнес, который дал нам все то, что у нас сейчас есть. И к своим почти сорока отец выглядел прекрасно: высокий рост, подтянутая спортом фигура, широкие плечи, русые курчавые волосы и яркие, совершенно открытые миру зеленые глаза. Честно говоря, я немного опешила именно сейчас, когда поняла, как сильно Стивен похож на моего отца, ну, может строение лица отличается и цветотип, а так…вот это открытие…

Моя же мамочка высокая, стройная, голубоглазая и совершенно очаровательная женщина тридцати шести лет. Да ей никто не даст ее возраст, может только сейчас, во время беременности, которая придает шарма не всем. Но тем не менее, мои родители как из сказки, не удивительно, что я такая шикарная…и все же папина дочка, по крайней мере внешне, только волосы светлее и лицо острее за счет маминых генов.

— Я…мама все рассказывает, даже то, что не всегда бы мне хотелось знать. Но ты мой ребенок и останешься им навсегда, поэтому как бы тяжело мне не было что-то из этого слышать, знать я обязан.

Он покрутил кружку, отчего капучино в ней закрутился маленьким торнадо и едва не выплеснулся наружу. Я же отложила приборы и внимательно слушала. Ведь это же правда, что мужчинам тяжелее говорить о своих переживаниях и чувствах, уж кто, как ни я это знаю теперь.

— Я не всему и не всегда верил, что касается твоих снов, хоть и утверждал обратное.

О-о-о, ну это не открытие. Если мама поверила окончательно только сейчас, а она человек-фанат фэнтези и всего прочего, а папа у меня скептик. Он и в диагноз мой поверил, только когда получил заключение на руки от нескольких независимых специалистов.

— Но, даже я со всем своим недоверием вынужден признать, что твои сны не просто так. Однако, не знаю, вправе ли я вмешиваться в ход вещей или саботировать твое общение с этим мужчиной, но…не вправе. Ты же уже взрослая, — он хмыкнул и сделал глоток кофе. — Я просто хотел бы знать, что у тебя все хорошо. Но сегодня утром увидел, как ты счастлива. Ты же счастлива, принцесса?

Подозрительный комок в горле не давал что-либо сказать, и я просто кивнула.

— Мне невыносимо думать, что я ничем не могу помочь тебе, чтобы найти его или увидеть вживую. Меня это ест поедом. Он, видимо, не плохой человек, ведь даже родные заметили, как сильно ты меняешься, как открываешься миру и людям. Как редки стали твои моменты разделения и вспышки гнева. Так отрадно видеть улучшения в социализации и отблеск счастья в твоих глаза. Я просто надеюсь, что если жизнь повернется так, что мы не найдем способ для вашей реальной встречи, ты не потеряешь все это. Не растратишь все свои достижения и не замкнешься. Я так боюсь за тебя, солнышко.

Я моргнула, сбрасывая с ресниц ненужные слеза, как отражение замерших в уголках глаз моего отца, и, протянув обе руки через стол, взяла папу за его большую и широкую ладонь, пытаясь объяснить и успокоить:

— Папочка, не волнуйся! Я правда уже не маленькая и прекрасно понимаю, что возможно никогда его не встречу. Мне так сейчас больно об этом говорить, но до последнего я буду верить в него. В его возможности, которых нет в нашем мире и буду ждать, когда он заберет меня, сколько бы времени это не заняло.

Уголки губ отца болезненно изогнулись, но он не перебил.

— Но…я понимаю…Нет, кого я обманываю, я не понимаю и не хочу верить, что у нас ничего не получится. Сейчас я живу им и своей жизнью. У меня столько планов! Институт, новое окружение, живые и реальные друзья, которые не будут шарахаться от меня. Я буду ходить в клубы, в кино, делиться лекциями и безумно бояться сессий. Я буду радоваться этой реальности и ждать открытия двери в его мир, даже если это обернется болью расставания с вами и новыми друзьями. Но…не буду думать об этом, но если он откажется от меня, если препятствия окажутся непреодолимыми… я сама дерну за эту нитку и оборву. Я это начала, я и закончу, но пап…

Слова закончились, зато слезы нет. Им дай только повод с разбега ухнуть с подбородка на ворот футболки и раствориться среди волокон ткани.

Папа сжал мои руки, крепко и настойчиво.

— Я рад, что ты это понимаешь, — для него мои слова облегчение, для меня пытка.

Я не врала, я думала об этом столько раз, что самой хотелось бы забыть. И, кажется, даже нащупала в странном предсонном состоянии наш канал связи, больше похожий на крупную полую вену, по которой мой разум каждую ночь перебегал к нему, чтобы утонуть в том безграничном чувстве единения и привязанности, что теперь посещало меня постоянно. Крылья. У меня были за спиной сложены аккуратные и прекрасные крылья, по имени Стивен Стрэндж. И если когда-то их придется отрезать, это будет худший день в моей жизни.

— Фу, яичница. Кто еще и кофе навонял…

Мама выползла на кухню сонная, зевающая, затыкающая одной рукой нос, второй поддерживающая поясницу.

От этого зрелища стало легче дышать. Потому что помимо крыльев, у меня есть тело. И это тело будет счастливо, несмотря ни на что. В конце концов, сначала младший брат, потом племянники… одна я не останусь. Мысль о том, чтобы отдаться в руки кому-то кроме Стивена претила от и до. Что ж, старые девы в наше время — даже почетно, особенно, если есть карьера.

***

Жизнь делилась не на дни, а на вехи.

Вот мои экзамены, вот поступление и невыразимое облегчение от того, что бюджет принял с распростертыми объятиями. И пусть я прекрасно понимаю, что родители легко и непринужденно потянут платную основу, я этого не хочу. Пусть лучше отложат деньги и потом купят квартиру брату на совершеннолетие.

Вот роды, и неожиданное счастье в виде королевской двойни. Ну честно, как они многоплодную беременность пропустили на своих скринингах? В наш век технологий и современной медицины, это почти преступление.

Просто представьте удивление наших родственников, когда на выписке медсестры выволокли два кулька вместо одного.

Папа был на родах и уже не удивился, он свой восторг занюхал нашатырем прямо в родовой. Я была в восторге и в шоке, потому что пока отец был с мамой, мне пришлось бегать по магазинам, докупать вторую кроватку, девчачьи памперсы, комплекты одежды и заказывать в агентстве дополнительную партию шариков розового цвета, потому что папа только синие заказывал.

За всеми этими хлопотами и волнениями, поддержка Стивена оказалась незаменимой. Он так хохотал на мое возмущение про этих треклятых узистов бакалавров, которые наверняка все пары прогуливали, что не мог остановиться наверное целую четверть часа.

Сейчас мы редко ночевали в квартире, больше в каких-то восстановительных центрах, и местах реабилитации. Это было интересно, почти путешествие не выходя из дома.

О продолжении или возобновлении того, что было между нами на мой день рождения, никто не заикался. Все слишком устали, вымотались и просто ушатались.

В день зачисления, я в сон влетела с двух ног: орала, танцевала, прыгала на кровати и даже пару раз сделала колесо посреди его номера в центре. Стивен смеялся и подтрунивал, но по его глазам я видела больше, чем он сказал, там была гордость. За меня гордость! И ради этого взгляда я готова перевернуть горы и стать лучшей на курсе. Уверена, ни у кого из первокурсников нет такой мотивации как у меня, да и, судя по лицам, что я видела в приемной комиссии, у них даже понимания частичного нет, куда и зачем они пришли.

Сегодня ночь была весьма необычной. Я так устала с приготовлениями к выписке, что отрубилась на диване в обнимку с большим пушистым медведем.

Кроватку вторую приезжал собирать дядя Виктор, он же помог раздвинуть, задвинуть и поставить ее на нужное место. Текстиль был на мне и, отгладив и отпарив все, что нужно, уснула ближе к полуночи.

Во сне трясло, причем настолько, что не хотевшая сегодня открывать глаза я, все же очнулась и в компании этого самого медведя, растерянно моргая.

Мы были в самолете. В пустом самолете. Ни одного пассажира, кроме Стивена. И правильно, проекции других людей сюда не доставали. Стрэндж дремал, пристегнутый, и даже во сне не проснулся. Мы летели первым классом, за отдельной ширмой. Я проверила, привстав и разглядев убранство салона. В первом классе не была ни разу, интересно. И сидения раскладываются, правда кто-то об этом забыл и спит сидя, откинув голову на спинку.

Промаявшись, раздвинула сидение до хорошего размера полуторной кровати и пристроив рядом со Стивеном мягкую игрушку, использовала ее вместо подушки. Там даже нашелся плед, который я развернула и накрыла нас обоих. Прекрасно осознаю, что на реальном мире это никак не отражается, но хотя бы разум может себе позволить спать с удобствами?

Когда я уже забралась и легла рядом, ресницы его дрогнули, и слегка сонный взгляд сосредоточился на мне.

— Спи, я уже не ворочаюсь, — проинформировала я, лежа носом к мужскому носу. Он повернулся на бок, еще больше сближаясь и поднял взгляд выше, вопросительно изогнув бровь. — Это я медведя отпаривала для сестры и брата, так и уснула с ним. Смешной, правда?

— Все же двойня, — он зевнул. — Рада?

— Не то слово, — меня тоже разобрало зевательство. — Теперь родителям будет некогда за меня переживать. А куда мы летим?

Говорили мы почему-то довольно тихо, почти шепотом.

— Домой летим, у меня курс физиопроцедур и, наконец, терапевт достал необходимые документы. Представляешь, заявил, что в его практике был мужчина, который восстановил двигательную активность после перелома позвоночника во время несчастного случая на заводе. Я сказал, что не верю. И вот вчера отписал, что медкарту отправил мне по почте.

Я вздрогнула, сжав синтепоновую лапу игрушки.

Джонатан Пэнгборн.

Неужели все? Неужели он идет в нужном направлении? Неужели Камар-Таджу быть?

С мимикой своей я сладить не могла, и, поскольку мы были так близко к друг другу, мое замешательство не скрылось от его глаз.

— Что? Софи, что?

— Ничего, я рада, что твои поиски движутся, — я попыталась отвернуться, но меня перехватили и подмяли под себя.

— Ты совершенно не умеешь врать. Ты ведь знаешь о ком речь? И этот мужчина с переломом…Джеймс…Джон… он не вымысел.

— Джонатан, — прошептала я, сжавшись. — Прости, я боюсь что-то говорить на эту тему. Вдруг меня больше не будет переносить к тебе, или я испорчу твою жизнь.

Стивен следил внимательно, а потом произнес:

— Джонатан Пэнгборн.

Вздрогнув, зажмурилась. Не надо, не нужно из меня выуживать ничего. Я сама так хочу все ему рассказать, чтобы сразу и махом. Чтобы не было страданий и недомолвок. Но путь есть путь, и не мне его сокращать.

— Я прав. Молчи, — он приложил ладонь к моим губам, хотя я итак изнутри щеку себе прикусила, чтобы сдержаться. — Лучше поцелуй меня, я так устал в последнее время и так соскучился.

— Бедненький, — смущенно фыркнула я, а сама потерлась щекой о все еще лежащие на моих губах пальцы. — Я тоже устала.

— Я вижу, родная, — теплые губы коснулись щеки, потом виска, уголка рта и, наконец, самого нужного.

Я прижалась к нему всем телом, растворяясь в теплом и безмерно необходимом мне поцелуе. А от его «родная» сердце ухнуло вниз и одним прыжком рвануло вверх, отдаваясь сумасшедшии биением в ушах. Столько чувств я от него не ощущала еще ни разу, и они согревали даже больше, чем теплый плед.

Часть двенадцатая, обвинительная

Здесь, в гостиной полутемной,

Под навесом кисеи

Так заманчивы и скромны

Поцелуи без любви.

Валерий Брюсов «Поцелуи»

Руки слушались плохо. Нет, это не то это слово, они слушались отвратительно!

Мука и каторга для того, кто мог без вывода на экран, одним внутренним чутьем нащупать пулю в голове пациента, а теперь даже ожоги ощущал с опозданием. Словно он не человек, а брахиозавр, который своим маленьким мозгом понимал, что его жрут, когда от задницы оставалась только половина, и, даже не спасет, если она лучшая.

Раздражение, несмотря на все внутренние и внешние изменения, копилось и прорывалось наружу, раскаленной магмой обжигая окружающих. Кто-то, как Соня, не обращал на его вспышки гнева внимание, кто-то обращал слишком много и это раздражало еще больше.

Не мог он сдержать всю глубину злости и беспомощности, в особенности на занятиях с физиотерапевтом, где был непозволительно груб с приставленным специалистом.

Суставы, и то что от них осталось, стонали и взывали к милосердию, когда надетые на пальцы ремешки с прикрепленными к ним тугими резинками то натягивались, то снова ослабевали, принося мнимое временное облегчение. Но боль была безумная, выматывающая и простреливающая до плеча. А тут еще он нудит.

— Тянем, — уже в который раз произнес набившее оскомину, Фред. — Тянем! Где ваши силы?

От прилива раздражения и ломоты хотелось скрипеть зубами. Ремни впивались в загрубевшую кожу верхних фаланг и запястья. Стивен напряг из последних сил руку, почти рывком растопыривая негнущиеся пальцы так, как это нужно для упражнения.

— Бесполезно, — вместе с выдохом вырвалось невольное признание. Он устал, сколько все это уже тянется, сколько можно терзать себя снова и снова, но и сдаваться он права не имеет. Если не вернет себе хотя бы частично руки, то не сможет даже задуматься о возвращении остального.