По местам стоять, главные машины проворачивать!

Стоят в строю и люди, уже осознавшие и понявшие, что это начало. Их пока немного. Они поняли, что флот, корабли не для них, и им уже совсем не до романтики, плюнули они на неё, на земле то стоять надёжнее и сподручнее. И уходили подальше от флота, готовые всунуть ноги в сапоги и облачиться в армейское галифе, на космодромы, ракетные полигоны, в бескрайние степи и глухие леса. На их счастье предложения такие были. И совсем скоро они сбросят эту флотскую красоту. Со временем они привыкнут и к армейским сапогам, и будут они для них также комфортны, как и ботинки. Другая часть уже на флоте, на кораблях, то же быстро поймёт, что и как, где и почём, осознает, что можно жить иначе, не корабельной, беспросветной жизнью, а спокойной и размеренной, с нормированным рабочим днём, железными выходными и даже отгулами за проведённое на дежурстве время. При этом ещё как-то вознестись над людьми и решать их судьбы. И через год-два эта часть уйдёт в особые отделы, в политработники, правдами и неправдами спишется с плавсостава и займёт должности на берегу при всяких мастерских, в учебных отрядах, гражданских мореходках. Другая же часть, большая или нет ещё не ведомо, будет тянуть лямку корабельной службы достаточно долго, и только подпираемые выслуженными сроками очередных званий, сойдут с кораблей и займут должности в штабах, отделах, во флотских управлениях, но до конца будут на флоте, до конца рядом с кораблями, если на удалении, то совсем близком, точно будут озадачены опять теми же кораблями. Некоторые переведутся в большие и малые города. Опять же будут работать на флот в военных представительствах, строя для него корабли, выпуская оружие, вооружение, механизмы. Другие станут преподавателями и займутся тем, что будут готовить флоту новые кадры, будут пытаться как-то двигать флотскую науку. И будут и единицы «отличников», которые всю свою более чем 20-ти летнюю службу проведут на одной всего подводной лодке и всего две записи у них будет в разделе изменений служебного положения в удостоверении личности. На ту лодку он придёт командиром моторной группы, молодым, сильным и ловким, с копной роскошных волос, полным ртом здоровых зубов, полным честолюбивых планов, а уйдёт в запас командиром боевой части, уже полысевшим, поседевшим, совсем не проворным как прежде, сгорбленным от нажитого радикулита, ничего не видящим без очков и без всяких планов на будущее. Будут и такие, у которых к увольнению в запас по возрасту, в 45 лет положим, выслуги лет на флоте у них окажется лет так на пять-шесть больше, чем они прожили. На них бушлат флотский, оказывается, сострочили ещё задолго до их проектирования, не говоря уж о времени, когда соответствующие родительские органы сосредотачивались на зачатие.

Напутствия адмиралов и старых офицеров с трибуны семи футов под килем, пожелания удачи, счастливого и безаварийного плавания лейтенанты пропускают мимо своих ушей. Не знают они ещё ничего толком и не понимают. Не находят те напутствия и пожелания в их душах, в их головах благодарного отклика. А говорящие это с трибуны люди знают и понимают о чём они говорят. Они прошли и видели многое. Многое страшное и трагичное. Они уже теряли своих боевых друзей и товарищей, видели гибель кораблей. И вот в своих пожеланиях, своим опытом они стремятся хоть как-то оградить молодых лейтенантов от страшного. А их не слышат. Ой зря, ой как зря… Они ещё не понимают, что удача может демонстрировать свои самые срамные места и тогда недостающие футы под килем рушат корабли, плавания не всегда счастливыми бывают, иногда они тяжелые и морально, и физически, иногда просто трагические. Они ещё видели пожара на корабле, не осознали, что это страшно, что больше страшен не огонь, а дым, хочется сбежать, спрятаться, но нельзя, потому что на них смотрят подчинённые им матросы. Они ещё не познали силу морской стихии, когда корабли, вдруг потерявшие ход, как щепки выбрасывает на камни, разбивает у пирсов, смывает людей за борт. Ещё в большинстве своём не видели оборванных шатунов, сожжённых котлов, турбин, не знают душевных мук от того, что это можно было предотвратить, но они этого не сделали. Скоро увидят и узнают. Они ещё не знают, сколько может принести радости, удовлетворения ими самими найденная неисправность и устранённая потом, удачно исполненный маневр, швартовка в сложных условиях, успешно проведённая стрельба. Прочувствуют и это. И никто из них не знает ещё своей судьбы, судьбы, стоящих с ним рядом в строю. А впереди будут потери среди них, среди их подчинённых, новых друзей и знакомых из среды офицеров и мичманов, увы, не боевых, что было бы понятно и принято относительно спокойно. От ожогов при порывах паропроводов, систем охлаждения, несанкционированных пусков ракет и глубинных бомб, случайных выстрелов. От ядов, принятых за спирт, от того же спирта, принятого в неимоверных количествах. От угарных газов при пожарах. От падений с мачт на палубы, с бортов кораблей на стапель-палубы доков. От электротравм. От свистящих оборванных швартовов, отсекающих как ножом ноги и головы. От сорвавшихся грузов. От нелепого падения с сопки. Вон там один стоит. Через пару лет, выйдя из ресторана одного из приморских городов, сорвётся с сопки. И будет неведомо ни кому, сорвался ли он сам или же ему помогли. Он уже ничего не скажет. А иногда потери будут и в сделанных своими руками петлях или от выстрелов себе в сердце, в висок, решив таким вот образом уйти от проблем, от унижений. Гораздо реже от обычных болезней. Некоторые найдут себе приют на дне морей, будучи смытыми в шторм за борт, некоторые там же, но вместе со своим кораблём в результате попадания в него учебной ракеты. Они, родившиеся после войны, ещё совсем не знают своей судьбы. А между тем их судьба уже высшими силами начертана и определена, место и час назначены. И не у всех судьбе той уготовано быть светлой, долгой и счастливой. Их ещё не было на свете, когда в 52-м году бесследно исчезла Щ-117 со всем своим экипажем в Татарском проливе. Некоторые уже родились или точно были зачаты, когда в октябре 55-го рванул «Новороссийск» в Севастополе и лёг опрокинувшись на грунт, унося с собой более чем шесть сотен жизней моряков. Они уже абсолютно все родились и начали познавать мир, когда в ноябре 56-го на Балтике не сумела разойтись с эсминцем М-200, получившая удар в дизельный отсек и лёгшая на грунт почти со всем своим экипажем, когда на Чёрном море в августе 57-го экипаж М-351, затонувшей при погружении, отчаянно сражался за свою жизнь и победил, чуть более чем через месяц опять же на Балтике всплыла с горящим отсеком и потом затонула М-256, отдав пожару и штормовому морю большую часть своего экипажа. Они все уже самостоятельно ходили и говорили, первые из них, их были единицы всего, уже пошли в школу, когда в 61-м бесследно исчезла на Севере со всем экипажем С-80, найдут и поднимут её только ещё восемь с лишним лет, когда менее чем через полгода потёк 1-й контур на К-19, а ещё менее чем через год в Полярном на проворачивании рванули в базе торпеды на борту Б-37. Они всего этого не знали, не думали об этом. Они ходили уже в школу, у некоторых уже зародились мечты о море, когда в сентябре 67-го полыхнул 1-й отсек на К-3, заставивший лодку всплыть, опять же забирая жизни моряков, когда в Международный женский день 68-го не вышла на очередной сеанс связи и пропала в Тихом океане со всем своим экипажем К-129, когда в апреле 70-го в Бискайском заливе всплыла с горящим 3-м отсеком и потом затонула К-8, унося с собой часть экипажа, когда в феврале 72-го невезучая К-19 всплыла с горящим 9-м отсеком. Стоящим сегодня на плацах и набережных повезло, тогда их не было на флоте. А другие, стоявшие в этих строях раньше, там были. Отчаянно боролись за жизни кораблей и свои собственные, принимая мученическую смерть. Везло и позже, когда они выпускались из школ и окончательное решение идти на флот ими было принято, некоторые уже служили срочную. Их не было на борту К-56 в июне 73-го, не сумевшей разойтись с «Академиком Бергом» у Поворотного в Японском море. Время шло. И они приблизились уже близко к флотским трагедиям. Они все были в училище, проходили первую свою корабельную практику на крейсерах, когда в августе 74-го затонул на Чёрном море «Отважный». На его борту были четверо противолодочных минёров-фрунзаков немного совсем старше их, стоящих сегодня на плацу, по возрасту, так и не одевшим офицерских погон. Они оказались там на практике и погибли вместе с кораблём. И конечно там были люди, раньше стоявшие на всех этих плацах и набережных. Эти же ещё не знают своей судьбы. Чуть менее чем через полтора месяца, в августе 78-го произойдёт при артиллерийских стрельбах страшный пожар в 1-й башне «Сенявина», сжигая заживо 37 моряков, весь расчёт башни. Они в это время уже будут на флоте, уже ступят на палубы своих кораблей, кто-то в это время будет и на борту «Сенявина», только бы не в той башне. Появится на флоте ещё одна братская могила и памятный мемориал. И плавают уже на флоте и ждут их: вот уже третий десяток лет С-178, осталось ждать не очень-то и долго, октябрь 81-го не за горами совсем, и К-429 ждёт, перешедшая уже с Севера на Камчатку, чтобы быть совсем близко к месту своего затопления в июня 83-го. Несколько месяцев назад заложена К-278, она будет спущена на воду и войдёт в состав флота через 5 лет. Только ещё собираются закладывать МРК «Муссон», но некоторые секции его корпуса уже готовы и ждут своего часа. Его спустят на воду ещё только через три года, роковая ракета поразит его и отправит на дно через неполные девять. К-141 будет заложена только через 14 лет, через 17 войдёт в строй. И пока никто не знает, встретятся ли они с выпускающимися сегодня. Кто-то обязательно встретится и останется с ними неразлучными навсегда. Может быть встретятся, но встречи их будут непродолжительны и закончатся до срока их трагедий. Сегодня никто этого ещё не знает. А корабли ждут, когда на их борту соберутся те, которым там быть предписано. Ждут, когда они родятся, вырастут, выучатся.

Они ещё не знают, что некоторые из их жён, настояших, вот здесь на плацу у трибуны они, восторженные и радостные, и будущих, не выдержат унылости отдалённых баз, вечного холода и сырости, коммунальных, порой съёмных квартир, одиночества, бросят их, просто уйдут, отняв у них их же детей, уедут в более цивилизованные асфальтированные места, где если нет метро, то есть трамваи, и можно свободно ходить в туфлях на высоких каблуках, не опасаясь провалиться в грязь или зацепиться за камень. Они ещё не знают меры радости и женского тепла, ласки после возвращения из дальних морей или просто после долгого отсутствия. Многого они ещё не знают и не понимают. И жёны, настоящие и будущие ещё не знают своей судьбы. А ведь некоторым выпадет до срока и вдовья карта. Всё впереди, сегодня только начало всего этого.

И вот последние поздравления, и понёсшееся волной с правого фланга на левый троекратное, громовое и радостное «Ура», волной проплывшее с фланга на фланг.

– К торжественному маршу! По ротно! На одного линейного дистанции! Первая рота прямо! Остальные направо!

Всё. Последний торжественный марш под звуки училищного оркестра. У каждого привычное за пять лет место в строю роты. Рядом плечо давно ставшее родным.

Команда «Прямо!». Рота начала движение и послышалась её нелёгкая поступь по асфальту плаца. Непривычная отмашка только одной правой рукой, левая придерживает кортик. Привычнее наоборот, когда на груди автомат. У каждого давно привычное место в строю роты, справа, слева давно знакомые, числи ставшие родными, плечи, впереди привычный затылок. Это последний их общий строй. Они ещё не осознают, что они в последний раз вместе. Где-то впереди привычный за пять лет и не меняющийся звонкий выкрик «Счёт» под левую ногу, протяжное, негромкое в начале, звонкое, чуть ли не истеричное в конце «И-и-и», отрывистое, оглушающее «раз», опять же под левую ногу. Тут же резко повёрнуты направо головы и прижата правая рука к бедру. И рота в последнем своём торжественном марше под аплодисменты и улыбки присутствующих плывёт, нет, летит по асфальту плаца и цветам, брошенным им под ноги. Бросаемых в воздух чепчиков не наблюдалось.

Уже вялый «счёт», после трибуны, совсем недружное «и-и-и раз». Совсем недавнее молчание в строю нарушилось, послышались голоса и смех. Всё кончилось. Производство состоялось. Опостылевшая за пять лет система теперь в прошлом. Теперь положение другое. Не надо будет по утрам вскакивать по команде «Подъём», бегать на зарядку, вечно стоять в строю, передвигаться опять же строем, шхериться где-то, чтобы поспать, выстаивать вечернюю поверку. Они уже знают, что на флоте нет армейской команды «Подъём», та команда звучит помягче: «Команде вставать», – но требования её также жестки и категоричны. Вот для них вроде бы не будет такой команды, но всё равно надо будет вставать и быть уже умытым и выбритым к началу утренней приборки. В противном случае удостаиваться гнева старпома и командира. Порой придётся и вставать раньше своих подчинённых, отбиваться однозначно и всегда позже. Бессонных ночей будет гораздо больше. И в строю стоять придётся гораздо больше по всяким разным корабельным сборам. Преимущество одно: фланг будет правый для одних ставших сразу командирами боевых частей, строй общий для командиров групп. И по базе некоторым опять же придётся передвигаться в строю. А днём поспать можно будет только после обеда. Дело святое, никто не тронет, но в другое время для сна нужно будет шхериться как обычному карасю. И на вечерней поверке придётся стоять почти ежедневно, хоть и не проверяют вроде бы тебя лично. «Периодически» корабельного устава начальники как-то не понимают. Так что потом всю жизнь они будут вспоминать и говорить о том, что время, проведённое в училище, по сравнению с действующим флотом, было самым прекрасным временем, весёлым и беззаботным.

В конце плаца рота рассыпалась. Обоюдные поздравления, поздравления подбегающих родственников, жён, невест, друзей. Звук вылетающих пробок от шампанского. Только радость на лицах. Малый плац для разводов. Вся рота ещё вместе, последняя фотография. Они ещё не знают, что большинству из них сегодня пришлось в последний раз пройтись торжественным маршем под звуки оркестра, потому что в местах, где совсем скоро они окажутся, по штату нет оркестров. Марши звучат только в записи по корабельной трансляции. На крейсерах, где оркестры наличествуют, окажутся совсем немногие. Не осознают, что они уже никогда не встанут вместе в один строй. Они ещё не чувствуют тяжести погон. Совсем скоро, после отпусков и с первых дней корабельной жизни, им уже не будут ничего прощать, не будут выслушивать их объяснений. Им будут задавать бесконечные и риторические вопросы, которые начинаются с двух слов буквально, к которым добавится масса других слов с отрицательной частицей не: почему – не устранил, не предусмотрел, не принёс, не донёс, …, и когда, – устранишь, донесёшь, исправишь…. И не возможно на флоте найти ответа, удовлетворяющего начальника, на эти вопросы. И тут же возмездие в том или ином виде. Ответственность за всё, начиная с матросских сапог и ботинок. Ответственность, постоянное осознание её мучительны. Со временем они все узнают и поймут, что утрата ответственности, порой даже на мгновение неминуемо приводят к авариям, порой гибели людей и кораблей. Они узнают и поймут суть крылатого на флоте выражения о том, что грамотные моряки справятся с любой аварией, ответственные её не допустят. Узнают они и поймут, что на флоте исполненное что-то хорошо, даже блестяще, прекрасно организованное, сделанное на совесть, быстро и грамотно, как чем-то исключительным не числится, как правило, даже не замечается начальниками, а если вдруг будет замечено, то будет воспринято как должное, положенное каждому. Всякое же недоразумение, типа завалившегося окурка в какой-нибудь корабельный очкур, ветоши в трюме, не надраенной медяшки, грязного борта, будет обязательно не только замечено, но ещё чаще будет воспринято не иначе как всемирный потоп с концом света в одном обрезе, величайшее преступление, за которым неминуемая кара в виде крика с извечным почему, топота, фонтана слюней. Такая вот жизнь. Они ещё не понимают, что повезёт тем, которые придут на корабли в качестве командиров групп. Есть, кто будет стоять над ними, вовремя поправит, направит, подскажет, научит. Тяжелее будет тем, кто сразу займёт должности командиров боевых частей. В море подсказывать им будет некому. Тогда они поймут насколько тяжело принимать решение, какие муки могут быть в его поиске, тем более, когда ты толком сам ничего не знаешь и ещё не умеешь. И не у кого спросить совета, дождаться подсказки, когда вылетел из меридиана гирокомпас и не хочет в тот меридиан становиться, потухла локация, сдохла связь, обесточен или потерял ход корабль. И не можешь ты запустить машины, найти и устранить неисправность, позволяющие их запустить в конце концов, когда хода нет, а видимость нулевая, волны и ветер несут корабль на прибрежные скалы. Крик командира и вопросы, начинающиеся с почему и когда всё будет введено в строй. И тут судорожное перелистывание инструкций, описаний, в которых всё не можешь найти необходимую тебе истину и подсказку. И пожаловаться не кому, и той жилетки, в которую выплакаться можно тоже не будет. И не будет нм скидок на молодость, отсутствие опыта. Если обозначен в должности, то значит должен и обязан сделать. Совсем скоро, после отпуска, который пролетит как один день, за их спинами с лязгом закроются непроницаемые корабельные двери, рубочные и межотсечные люки, стукнут задрайки, входя в свои пазы, провернутся кремальерные затворы. Некоторым скажут, что сход будет представлен только после сдачи зачётов на самостоятельное управление. Так начнётся у них первая в жизни «автономка». Они ещё в полной мере не понимают и не осознают, что придётся им жить в лучшем случае один раз через два, как правило, если повезёт, случатся накладки раз через один. В море вахта четыре через восемь, если не четыре через четыре. В базе у пирса то же. Определённый корабельным уставом сход офицеров с корабля в размере двух третей, перебиваемых дежурствами и вахтами, даёт жизни в размере одного раза через два. Но, если вахта незыблема в своём чередовании, то сход нет. И будет под ногами у них гораздо чаще и дольше зыбкая палуба кораблей, чем земная твердь. И сход, предоставленный поздним вечером, после поверки до подъёма флага, минус оговорённые уставом полчаса, уже как радость, как подарок судьбы. Это маленький сход. Побольше, когда с вечера субботы до подъёма флага в понедельник. Это уже выходной, и это уже редко. И совсем почти никогда с вечера пятницы до подъёма флага в тот же понедельник. От такой жизни можно завыть волком. Некоторые завоют, всё это подвинет их к мысли, что необходимо свои отношения с флотом надо завязывать. Другие же смирятся с этим и будут стойко переносить все эти дрязги. Первые проклянут такую жизнь и флот. Другие, так всю жизнь проведут в подобном состоянии, и в конце скажут, что это был лучший период их жизни, когда он ощущали собственную значимость, интерес, и что если бы предложили начать всё сначала, то без раздумий повторили бы весь путь заново. Только захотят они соблюдения одного условия: начать всё с этими, нынешними, мозгами, чтобы не допустить аварий, потерь людей. Первые сделают всё, ляжут костьми, но не позволят своим сыновьям повторить их путь. Другие своим сыновьям в этом препятствовать не будут. Только точно некоторые механики, осознавшие всю тяжесть механической службы на корабле, меру её ответственности и степень неблагодарности, будут настоятельно рекомендовать сыновьям идти на флоте куда угодно, но только не в механики. Они ещё не знают, что некоторым, а может быть и многим, уже через пару недель проведённых в отпуске, когда всех кого хотел и что хотел уже увидел, на диване повалялся, водки попил и поплясал, когда вроде бы надо только радоваться такой жизни, так как не давят на мозг звонки, команды, бесконечные большие и малые сборы, вдруг станет тоскливо и безудержно потянет обратно на свои корабли, к той неупорядоченной, совсем не простой жизни, появится парадоксальное желание скорейшего окончания отпуска и возвращения на свой корабль, к прежней, уже более привычной жизни. Точно в строю одной из рот стоит будущий командир боевой части одного из авианесущих крейсеров, который будет проводить отпуска на борту корабля, при этом не отлёживаясь в каюте, а бесконечно пропадая в недрах своих машинно-котельных отделений, строя, ровняя и нещадно выдирая своих бойцов. Его сочтут странным, если не более чем странным. Но так будет.

Команда прибыть все в роту. Начался обмен с командиром роты. Ему кортик в руки, он новенькое удостоверение личности. Главный флотский атрибут, кортик, от греха подальше изымается. Пять лет назад такой вот кортик унёс жизнь одного из выпускников. Повздорили два однокурсника, почему-то так не полюбившие друг друга с первого курса, в драке пошёл в ход кортик. К тому же обезумевшие от свободы лейтенанты могли запросто его, кортик, и потерять. Удостоверение новое, хрустящее. Ещё не затасканное, не пропотевшее, не залитое водой или по недоразумению спиртом. Потом оно когда-нибудь рассыпется в прах и будет заменено. В разделе воинского звания и занимаемой должности только звание. Должность появится позже, уже на флоте. Кому какая, ещё неведомо. Денег не дали. Ещё один признак тех времён. Всё потом. Чтобы не спустили всё в одночасье. Вечером выпускной банкет. Тогда казалось это обидным, с позиции же прожитых уже лет маневр начальников с деньгами представляется более чем грамотным. Лейтенанты начали разбредаться, разделившись на группы большие и малые, готовясь к вечернему мероприятию, шампанское уже выпито, в ход полегоньку пошли напитки покрепче. Здорово не разбежаться, денег пока нормальных офицерских ещё в кармане нет.

И вот уже первому отдавшему тебе честь как офицеру вручен традиционный, заранее припасённый металлический рубль. Несколько предприимчивых солдат из стройбата, прослышав об этом, заняли пост совсем рядом с КПП училища и беспрестанно козыряли выходящим лейтенантам и собирали рубли. Городской автобус. Влезли, поехали в новом обличье. Голос водителя напоминает о том, что всё, ребята, лафа кончилась, пора бы и проезд начинать оплачивать. Смущённо полезли за медью по карманам. Напоминание водителя согрело радостью того, что ты уже другой. Билеты на электричку до Питера брали уже без напоминаний. Хватит, пять лет катались на халяву, пора и честь знать.

К утру, несмотря на усиленные наряды милиции и военные патрули, а если не получится то несколькими днями позже, когда у тех притупится бдительность, на набережной Шмидта бронзовый мореплаватель и адмирал Иван Крузенштерн, когда-то бывший и директором этого корпуса, с помощью только что выпустившихся лейтенантов оденет на свой адмиральский мундир с эполетами специально для него сшитую тельняшку, скроенную из доброй дюжины распоротых обычных. У бронзового же Геракла, стоящего у Камероновой галереи в одном из пригородных питерских парков и так непредусмотрительно обнажившего своё тело, заблестит на солнце, пуская во все стороны солнечные зайчики, надраенный детородный орган. Заблестит кое-что и у медного всадника на ещё площади Декабристов. Нет не у него самого. Всё-таки великий император, а не какой-нибудь античный героический грек, да у него там всё надёжно скрыто штанами, не добраться. Заблестит у жеребца, на котором тот всадник восседает.

Ресторан «Невский». Изысканно накрыт банкетный стол. Для некоторых ресторан первый в жизни, для многих, точно, такой обильно накрытый стол не обычен. Они ещё не знают, что совсем скоро их главным развлечением станут рестораны морских окраин страны. Там они будут завсегдатаями. Блеск золота чёрных парадных тужурок в обрамлении красивых платьев жён, невест, просто подруг. Первые тосты. Всеобщее веселье, танцы и песни до закрытия ресторана. Прощания ещё нет. Завтра утром все должны быть в стенах системы, чтобы, наконец, получить всё им причитающееся: деньги, аттестаты, предписания, проездные документы. Группами лейтенанты разбрелись по Питеру, любуясь, если были ещё в состоянии, красотами белых ночей. Они ещё не думают о том, что для некоторых из них это последние белые ночи. Там где они окажутся, их просто нет, да и не приведёт больше их судьба в Питер, а может быть и приведёт, но в другое, не летнее время. Другие же те белые ночи, но называемые полярным днём будут наблюдать ещё долго, а может быть и всегда.

В первой электричке с Витебского вокзала кроме немногих дачников неприкаянные и не пригретые на ночь лейтенанты. Одни тяжелы и очень, у других хватило ума и выдержки за столом не форсировать события. И вот они уже в стенах училища, ставших за пять лет совсем родными, рухнули на неубранные ещё матрацы, пытаясь урвать хоть немного сна. Со временем начали появляться и остальные. Шум, гам, смех, воспоминания о проведённой ночи. У ближайшей пивной точки за пределами училища столпотворение. Лейтенанты, уже не прячась и не озираясь как прежде в поисках гарнизонного патруля или просто офицера, могущего прихватить, открыто пьют пиво, гася пожар в колосниках после бурно проведённой ночи. Уже почти не видно парадных тужурок, как знак того, что праздник уже кончился. Большинство в обычных кремовых рубашках, совсем ещё новых, жёстких, ни разу не стиранных. Появился командир роты. Начался окончательный расчёт. На руках появились первые большие, в их понимании, деньги. За два месяца из расчёта должностного оклада в 130 рублей, плюс 90 рублей за лейтенантские звёзды, 20 рублей пайковых, минус подоходный налог, с некоторых ещё налог за бездетность. Куча бумаг. Аттестаты, справки, отпускной билет, проездные документы. Главное – предписание к новому месту службы. Здесь у одних ожидаемое, у других вовсе нет. А значит радость и разочарование. Разочарование у одних глубокое: родился и вырос под Мурманском, там мать, родной брат, родители жены, а тут Камчатка выпала, – у других мимолётное: плевок под ноги, да и хрен с ним, не пропадём. Работать назад уже поздно, всё свершилось, вот оно назначенное место службы и проездные документы к нему. Потом они узнают, что флот можно было купить, ещё не за деньги, а за ящик коньяка, за облицовочную плитку на гальюн и ванную. Об этом знают пока немногие, позже поймут и узнают все. Одним всё предельно ясно, потому как были там на стажировке, ясен даже корабль, на который он будет назначен. Другим пункт назначения совсем ничего не говорит, не слышали, не знали, понятно только общее географическое направление. Особенно по Тихоокеанскому флоту. Есть Камчатка, есть Магадан, есть Сахалин, есть Приморье. Потом узнают и ощутят разницу. Наказание – перевод с Камчатки в Приморье. От двойных окладов и выслуги лет в сущности к одинарному. Так что посёлок Тихоокеанский, войсковая часть 20885 в предписании некоторых, совсем ничего им не говорит. Если о других флотах имели хоть какое-то представление, потому как бывали там на практиках, то на Дальний Восток их не возили, да и не информировали толком. А туда, на ТОФ, шла почти треть роты, в основном холостая, беспартийная, не очень благонадёжная своим отношением к воинской жизни и службе. Чуть больше уходило на Север. Надо полагать это была лучшая часть роты, самая достойная. Ещё бы, выслуга год за полтора, полуторный оклад, 240 рублей полярных надбавок, при этом полтора часа лёта до Питера, два до Москвы. Это тогда, когда на верстовом столбе железной дороги во Владивостоке 9288 километров от Москвы. И нет железной дороги до Камчатки, Магадана, Сахалина и Курил. Остальные шли на Чёрное море и Балтику. Пять человек в армию. Ещё не ведают, что происходит крутой поворот и в месте дальнейшей жизни. Все ещё тешат себя мыслями, что вернутся в Питер, в свои родные города. Жизнь же распорядится совсем по другому. Останутся они навсегда в тех районах после увольнения в запас. Одни решат это сами. Один из получивших на руки документы, коренной питерец, вращавшийся в кругах поклонников и исполнителей рока, ставших потом известными и очень популярными звёздами, присохнет душой к Сахалину, да там и останется. Во всяком случае, уже после увольнения в запас он там живёт по второму десятку лет. Других не пустят жёны, родившиеся и выросшие в этих местах, и не хватит сил сломить их упорство. Третьих не пустят их же дети, родившиеся опять же в этих местах, у которых всё здесь, и друзья, и привязанности. Вернее пустят, езжайте, но мы останемся здесь. Такое условие окажется для них не приемлемым и не выполнимым.