Русская мода. Фейк! Фейк! Фейк!

Весь мир поделен на их чертовы территории, и неважно чем ты торгуешь – задницей, картошкой или картинами – всегда найдется кто-то, кто объявит территорию своей и протянет ладошку. Что мне оставалось делать, девочки? Я был молод, отчаян и страстно желал делать бизнес. Поэтому я стал платить охранникам института пятнадцать процентов от продаж, а в обмен они закрыли глаза на мою деятельность.

Одновременно я пообещал себе, что кину их при первой возможности.

Тем временем, дело шло по возрастающей. Не прошло и месяца, как в моих джинсах красовалось без преувеличения пол-театрального института. А еще через месяц меня стали рекомендовать в другие места. Бауманский университет. МГИМО. Физтех МГУ. Плехановская академия. И – под ваши овации – самое лучшее учебное заведение мира, а именно – Московский Университет Пищевых Производств. Не знаю, что за безумие там творилось, но на пищевых производствах все были просто повернуты на всем американском. Расхватывали штанишки как горячие пирожки. И, в конце концов, когда я подумал, что одевать там больше некого, меня отвел в сторонку уже не просто студент, но преподаватель, сотрудник какой-то там кафедры, и в разговоре выяснилось, что он тоже хочет заказать себе джинсы – непременно, прошитые желтой нитью и непременно из штата Алабама. «Какие вопросы, – не моргнув глазом, ответил я. – Если нужны, значит будут!».

Его штаны были готовы на следующий же день. Но, чтобы он не подумал, что я продаю ему фальшивку, мне пришлось неделю попридержать их. По официальной версии, это было время, когда штаны «шли из Америки, прямо с полей солнечной Алабамы»…

Да. Отдавая ему джинсы и забирая свои деньги, я так и сказал.

Париж, отель «Амбуаз», следующее утро после показа

– Вы не спите, мадемуазель?

Портье осторожно стучит в дверь ее номера и ждет ответа. На часах восемь утра. В окно спальни бьют яркие лучи октябрьского солнца и проникают шумы начинающего новый день города – гудки машин, гул тысяч ног, спешащих по своим делам парижан, чириканье птиц.

Полина сидит на кровати, полностью одетая, и держит в зубах кусок простыни. Он нужен ей, чтобы не закричать – чтобы портье ушел, положив газету на коврик перед дверью, и не догадался, что она не спит.

Восемь утра. Время Икс. Репортеры, сдававшие ночные выпуски новостей, уже допили последние напитки в пустых утренних барах, докурили свои сигареты и разошлись по домам. Безмятежные, они лежат в своих кроватях и видят, должно быть, десятые сны. Сверстанные полосы новостных изданий по всему миру уже прошли путь от типографий, где их многократно размножили, до киосков, где их может купить любой желающий.

Сейчас эти сотни тысяч экземпляров газет и журналов открываются читателями под утренний кофе, покупаются в подземке, сминаются подмышками клерков в общественном транспорте и бросаются почтальонами на лужайки частных домов. То же самое происходит с интернет-сайтами – бесконечные клики мышками в поисках новостей, которые уже через час облетят земной шар, обрастут миллионами комментариев в блогах, вознесут удачливых и похоронят тех, кому не повезло.

У Полины Родченко есть все основания относить себя к последним. Когда новости будут прочитаны, о ней узнает весь мир. Но это не та слава, к которой она стремилась, а ее зеркальное, с точностью до наоборот, отражение. Известность, которая вот-вот обрушится на Полину, сотрет ее в порошок, перемолет в своем жерле ее мечты, желания и амбиции, и когда от них останется только пыль, невидимыми губами навсегда сдует ее со сцены…

Впрочем, нет. Время от времени ее призрак еще будет появляться в разного рода рейтингах и контекстах к новостям. «Топ-лист курьезов», «Десятка людей, которые облажались в этом году сильнее всего» или «Кто еще удивил нас в 21 веке?» – отныне, если имя Полины и будут упоминать, то только в таких подборках.

Пошел двенадцатый час, как она неподвижно сидит в своей кровати – в тунике от Givenchy, ну точно как молодая Одри Хэпберн, будто сбежавшая с бала. Собственно, что-то подобное и произошло: после того, как фотограф заметил ее сумочку и указал на то, что это очевидная подделка, Полина пробыла в саду Тьюильри недолго. Несколько секунд она еще пыталась справиться с замешательством и улыбалась, буквально натягивала эту улыбку на себя, будто ничего не произошло – в то время как стрекот фотокамер вокруг нее становился все громче и оглушительнее, а людей, стремящихся запечатлеть ее падение, скапливалось вокруг все больше. Терпеть эту муку было выше ее сил. С каждой новой вспышкой улыбка сползала, обвисала на краешках губ и постепенно превращалась в растерянную гримасу, а потом Полина – сжавшая от шока все мышцы своего тела – окончательно потеряла контроль над собой. Из ее глаз брызнули густые крупные слезы.

За всю свою сознательную жизнь она плакала только один раз. Это было в далекой юности, в начальных классах школы, а поводом для слез послужила сущая мелочь. Мальчик из параллельного класса украл из ее портфеля букварь и не захотел отдавать. Полина сначала пыталась увещевать его, затем – когда это не сработало – перешла на крик, и – наконец – разрыдалась и побежала жаловаться учительнице. Мальчика наказали, учебник вернули, а для нее это стало хорошим уроком – сжимая в руках заново обретенный букварь, Полина неожиданно серьезно и с полной ответственностью пообещала себе никогда больше не плакать.

Она держала свое слово больше двадцати лет. Когда в старших классах стоматолог заставил ее носить брекеты, когда она стояла студенткой в длинной очереди экзаменующихся в колледже Сейнт-Мартин, когда проходила бесчисленные собеседования в «Актуэль» – ни одной слезинки не упало из ее глаз, но, боже мой, как ей тогда хотелось удариться в слезы. И вот теперь плотина оказалась прорвана. Очертания Анны Винтур, Эммануэль Альт и других небожителей мира моды – совсем недавно такие близкие и осязаемые, растворялись перед ней и махали на прощание ручкой.

Мир, к которому она так долго шла и в котором мечтала ощутить себя своей, прямо из-под носа ускользал на недосягаемую высоту. У Полины уже не осталось сил, чтобы стесняться. И слезы текли и текли из ее глаз в три ручья – смывая тушь и оставляя черные разводы на щеках, шее и пальцах.

Она смутно помнит, как ее довезли до отеля. По всей видимости, это был тот же лимузин, который привез ее на показ. Она буквально ввалилась в его салон, едва не выдернув дверную ручку, и внутри разрыдалась уже в голос. Чернокожий шофер понял все без слов. Беспрестанно сигналя, чтобы никого не раздавить, он задним ходом стал осторожно выводить автомобиль из толпы фотографов, модников и зевак, а, едва оказавшись на открытом пространстве, немедленно дал по газам. «Успокойтесь, мадемуазель, возьмите себя в руки, вытрите слезы…», – уговаривал водитель, стремясь быстрее увести ее от пережитого позора. Где ему было знать, что позор только начинается.

Слыша шаги удаляющегося портье в коридоре, Полина вскакивает с кровати, бежит к двери и распахивает ее. Пачка свежих газет лежит на коврике – Полина садится прямо на пол и начинает судорожно перелистывать страницы.

Долго искать не приходится. «Ле Монд» поместил ее фотографию прямо на первую полосу – на снимке плачущая Полина закрывает лицо руками, в одной из которых болтается проклятый клатч, ставший причиной ее бед. Заголовок гласит: «Редактор русского «Актуэль» появился на показе «Ланвин» с фальшивой дизайнерской вещью». Ниже на той же странице помещена статья о том, что французы будут помогать военной силой американцам в Ираке – но по сравнению с тем, сколько места отдал «Ле Монд» Полине, эта заметка выглядит совсем крохотной. Информация о вчерашнем провале русской красотки кажется редакторам более важной, чем сообщение о том, что сыны Франции уезжают гибнуть в чужие края. На третьей и четвертой странице дается детальный обзор происшедшего перед показом. Действия Полины называют беспрецедентными, безответственными, неумными и бог знает еще какими – в ее словарном запасе даже не находится эквивалентов, чтобы перевести все эпитеты на русский язык. Фотохроника, обрамляющая репортаж, пестрит ехидными замечаниями. «Как мог человек, называющий себя главным редактором, не распознать подделку одного из известнейших брендов?», – вопрошает журналист под фотографией, на которой Полина, отвернувшись от камеры, забирается обратно в лимузин. «Нервы у бедной девочки сдали довольно быстро», – отмечает подпись под ее плачущим, в разных ракурсах, лицом. И наконец – снимок отъезжающего из сада Тьюильри лимузина с комментарием «Для редактора из России это может означать только одно. Мы знаем что».

Остальные издания также уделяют внимание происшедшему. «Либерасьон» пишет об этом на последней полосе, в светской хронике, у кого-то снимки мелькают на новостных страницах, но так или иначе инцидент обсуждают все. Газета с труднопроизносимым названием даже разражается аналитической колонкой по этому поводу, которую снабжает карикатурой – девушка, похожая на Полину, изображена на ней с пиратской повязкой на глазу, деревянной ногой и попугаем на плече. Аналитик рассуждает о краже интеллектуальной и другой собственности пиратами, сокрушается, негодует и в итоге приходит к неутешительному выводу, что мир катится в тартарары.

Полина откладывает газеты, встает с пола, уходит обратно в свой номер и закрывает за собой дверь. Если бы со вчерашнего вечера у нее осталось хоть немного слез, то сейчас для них было бы самое время. Но слез не осталось, как не осталось и ужаса, который обуял Полину вчера, когда все только произошло. Вместо них пришли оцепенение, усталость и ноющая в висках головная боль.

Остается сделать последний шаг, самый тяжелый. Стоя посреди комнаты, Полина смотрит на свой «Макбук» – она колеблется и оттягивает момент, хотя в глубине души понимает, что сделать это все равно надо. Наконец, решившись, она включает компьютер, ждет, когда тот загрузится, а затем набирает в браузере нужный адрес – STYLE.COM.

«Невероятное и странное падение Полины Родченко, редактора «Актуэль-Россия», – всплывает заголовок на главной странице. Большего знать и не надо – ни того, сколько комментариев собрала статья, ни даже того, каков ее тон. Сам факт появления этого материала на главном модном ресурсе сети говорит о том, что дело Полины обжалованию не подлежит.

Лежащий тут же на столике, тренькает телефон. Это встревоженное смс-сообщение от отца: «До нас доходят новости. Мы волнуемся. Обязательно позвони, когда будешь свободна».

Полина откладывает телефон в сторону, поднимается из кресла и идет в сторону окна. Некоторое время она рассматривает панораму Парижа – нагромождения милых домиков, мансарды и острые пики собора Нотр-Дам де Пари. Полина вспоминает, как она радовалась, когда узнала, что ей отдают номер именно с этим, ее самым любимым, ракурсом города в окнах.

Вздохнув, она сдвигает шпингалеты оконной рамы и забирается на подоконник. В лицо бьет струя утреннего, еще свежего воздуха. Под ней – пять этажей пустоты, улица, кофейня на углу и спешащие по своим делам, не поднимающие голов люди.

Как жаль, что все заканчивается в этот чудесный день…

Москва, клуб «Архангел»

– Ну и кто такая ваша Пандемония? – Федор Глухов в негодовании вглядывается в экран. – Это же просто кусок латекса, да и только!

Два бородача в майках «Cheap Monday», каждый с бутылкой «Хайнекен» в руке, ухмыляются, глядя на Федора добродушными красными глазами. На заднем плане модный электро-хип-хоп дуэт из Москвы наяривает дико популярный в этом сезоне ритм.

Место действия: бывший газовый завод, нынешнее арт-пространство, вотчина девочек в дизайнерских платьях – будьте уверены, девочки отсканируют своими взглядами-лазерами каждого, кто случайно забредет на огонек. Случайные визитеры оказываются здесь с завидным постоянством, и все потому, что один из клубов на территории завода – а их здесь великое множество – периодически устраивает концерты западных звезд-металлистов. Все это дико бесит девочек в дизайнерских платьях, которым хочется, чтобы весь мир состоял из шоу-румов, Эйфелевых башен и багетов в пакетах из коричневой бумаги. Все остальное, мечтают девочки, пусть горит в аду.

Что случается со случайными людьми дальше? Они пропадают. Как будто пространство завода проглатывает и перемалывает их, словно большой зеленый слизень из мультфильма «Футурама». Поглядев на девчонок в дизайнерских платьях, взглянув на них хотя бы одним глазком, большинство случайных людей начинает мутировать. Отныне и навсегда в них проникает вирус, которому пока нет названия. На выходе косухи меняются на пиджаки от Пола Смита (если есть деньги) или от Зара (если денег нет), волосы состригаются, металл оставляет свое место в «Айподе» для инди. Тонконогие, в ботильонах на длинных белых ножках девочки в дизайнерских платьях неуловимо покоряют металлистов, и те забрасывают свой металл навсегда. Те же, которые не покоряются, становятся объектом натурального вампиризма. Говорят, что под покровом ночи девочки вылавливают металлистов на улицах и впиваются вампирскими клыками им в шеи. Это – месть девочек за то, что не все в этом мире следует законам моды с той же строгостью как они, и что им приходится делить землю с вахлаками, деревенщиной, агрономами, быдлом и просто не врубающимися людьми.

Посреди этого вампирского ада, в кофейных кулуарах популярного клуба обретается фотограф Федор Глухов. И сейчас он с удивлением пялится в экран на очередной фэшн-блог, где автор фотографировал Пандемонию в разных ракурсах на Парижских показах. Пандемония хохочет и показывает пальцем в сторону, простирающуюся вне зоны кадра.

– Черт ее дери, – ругается Федор Глухов. – Кусок латекса развел всех на пятнадцать минут славы! Нет. Пожалуй, это даже тридцать минут. Тридцать минут кипеша ни из-за чего…

– Полегче, чувак, – говорит один из бородачей с «Хайнекеном». – Всегда есть место самовыражению. Энди тебя бы не одобрил.

– Энди? – Федор отвлекается от экрана. – Какой на хрен, Энди?

– Энди Уорхолл, чувак, – басит второй бородач.

– Это вы будете рассказывать мне про самовыражение и цитировать Уорхолла? – огрызается Федор Глухов на собеседников. – Позвольте-ка, сейчас я опишу вам вас самих. Сплошная оригинальность. Индивидуальность в каждой детали. Бороды – потому что о них написали на сайте «GQ». Свитера грубой вязки и солдафонские ботинки – потому что Style.com объявил о том, что наступила эпоха мужчин, выглядящих мужественно. Пьете «Хайнекен» – потому что его варят в Амстердаме, а это круто выказывать уважение этому городу. Наверняка курите самокрутки…

– Я не курю, – замечает один из бородачей.

– Не важно! Скорее всего, вы приперлись сюда, одетые в тренчи поверх свитеров, и еще долго колебались, сдавать их гардеробщику или не сдавать. Потому что если вас будут фотографировать для своих блогов малолетние девочки, подумали вы, то в тренчах ваши физиономии смотрятся намного круче чем без тренчей. И вот, вы решили их не сдавать, но вас тормознул охранник, и сказал, что в верхней одежде сюда нельзя, так что со слезами на глазах тренчи пришлось таки отдать их в гардероб. И теперь вы стоите, хлещете пиво и дико сокрушаетесь по этому поводу.

– Потрясающая дедукция, – бормочет один из бородачей, но по его скуксившемуся виду понятно, что Федор попал в точку.

– Именно так! – подытоживает тот. – И сейчас я раскрою вам секрет, который перевернет вашу жизнь. Ребята! Вы со своей одноклеточной псевдооригинальностью на хрен не нужны ни для каких блогов. Даже не надейтесь. «Сарториалист» бы при виде вас сделал лужу от ужаса.

– Это еще почему? – возражает один из бородачей.

– И откуда тебе об этом знать? – вторит другой

– Оттуда, – говорит Федор Глухов и в запале бьет себя кулаком в грудь. – Что я и есть фэшн-блог. Я и есть искусство…

В следующий момент незнакомые Федору девочки тянут его за руки и просят сфотографировать их.

– Нам сказали, вы фотограф, – силясь быть услышанной сквозь музыку, кричит одна из них. – Нам нужно, чтобы вы сняли нас на фоне этих окон.

– Да! Да! Да! – радостно поддакивают ее подружки. – Это будет та-а-к круто!

Федор поворачивает к ним экран своего «Макбука» и показывает фотографию Пандемонии.

– Что вы думаете об этом? – спрашивает он. – Этот то ли мужчина, то ли женщина стал чертовски популярен.

Девочки заглядывают в экран.

– Хм, – неуверенно говорит одна из них. – Он настоящая душка, разве нет?

– Вряд ли, – отвечает Федор, захлопывая «Макбук». – Это просто дешевый эпатаж. Запомни это слово, детка, и никогда не веди себя так. Дешевый эпатаж. Поняла? Попробуй повторить.

– Ты та-а-к-о-й прико-ольный! – другая девица целует Федора в щеку. – Мы всегда смотрим тво-ой бло-ог.

Девочки растягивают фразы на гласных звуках, и из-за этой странной мелодики у Федора на миг возникает ощущение, что его качает на морских волнах. Девочки словно смакуют все эти «о» и «у», и произносят их со сложенными в домик губками – словно выдувают колечки дыма, но на самом деле, как подозревает Федор, они просто перебрали с алкоголем или порошком. А, скорее всего, даже не первое и не второе, догадывается он мигом позже – просто разговаривать с такой интонацией сейчас модно.

– У тебя очки с диоптриями или без? – он стягивает роговую оправу «Ray Ban» с носа одной из девиц.

– Вообще-то, я ношу линзы, – кокетничает та. – Но сегодня решила поверх линз надеть эти очки. Там стекла. Но мне кажется, это очень оригинально и круто.

– Носить модель «странники» без диоптрий, это очень оригинально, – ворчит Федор. – Оригиналы прямо-таки окружают меня.

– Ты встал не с той ноги? У тебя на носу точно такие же очки! – девица выдувает пузырь розовой жвачки, и тот лопается с таким звуком, что у Федора на миг закладывает в ушах.

– Так что насчет фотографии? – интересуется ее подружка. – Разве я не идеальная модель для твоего блога?

Она надувает губки и придерживая руками юбку от порывов невидимого ветра манерно наклоняется вперед – изображает Мэрилин в той известной сцене.

– Детка, если ты думаешь, что для того, чтобы попасть на мою страницу, тебе всего лишь нужно нарядиться в дизайнерские шмотки и покривляться, ты глубоко ошибаешься. Мне нужен стиль, детка. Стиль, протест и шик. Ты уверена, что сможешь сделать это?

– Сделать что? – недоумевает девица.

– Черт, ну почему вы все такие тупые, – последнюю фразу Федор произносит вполголоса, чтобы девочка не услышала, а затем, повернувшись к ней, говорит уже громче, и при этом его губы растягивает усмешка. – Давай-ка, для начала, подними свою кофточку и покажи, что там есть.

Девица с готовностью задирает на себе майку, из-под которой выпрыгивают два упругих молодых соска.

– Так?

– Так, – Федор неохотно наводит фотокамеру и делает несколько снимков.

– И меня, и меня! – видя вспышки, визжат другие девицы и тоже с готовностью поднимают тишотки. На вид им лет пятнадцать, не больше. Куда только смотрит охрана клуба? С глубоким вздохом Федор фотографирует их и одновременно с безразличием размышляет – попадают ли его действия под закон о детской порнографии, если девицам действительно столько лет, сколько он предполагает?

Гонконг, район Юньлон, швейная фабрика

– И вот, значит, загнали мы штанишки этому мужичку с кафедры – я имею в виду профессора, и он съел наживку как миленький. Был так счастлив своей заграничной обновке, что даже попробовал ткань на зуб. «Это дух настоящей Америки, – говорит он, – Меня в этом деле хрен обманешь, потому что я в нем собаку съел». Видели такого, а?

Здоровый взрослый мужчина, преподает студентам – то есть фактически дает им путевку в жизнь и, значит, должен научить их ну хотя бы чему-то путному – а сам купился как малое дитя. Видно, у меня счастливая судьба, раз она развела меня с институтами. Чему бы могли научить меня эти преподаватели, если они держат в руках пару джинсов, сделанных в Бескудниково, и вопят про исходящий от них запах Монтаны?

Ну, значит, я стоял себе и поддакивал. «Монтана, монтана, чувак, – говорил я, а самого в этот момент аж пучило от смеха. – Настоящая, чтоб мне провалиться на месте».

Но, если говорить, честно, этот очкарик меня очень даже обрадовал. Потому что, если он не отличил подделку, то почему бы ее должны отличать другие? А если так, подумал я, то пора выходить на другой уровень. А именно – двигать в МГИМО.

Про МГИМО следует рассказать отдельно. Потому что, если и есть на земле место, обитатели которого могут отличить настоящую вещь от фэйка, то это чертов проклятый институт международных отношений. Не знаю как, но тамошние чуваки секут такие вещи, даже не глядя – просто проводя рукой над фактурой – и это какой-то настоящий институт волшебников, честное слово. Короче, люди в моем бизнесе держатся от этого волшебства подальше. Потому что хотя он и называется институтом международных отношений, но дипломатией там и не пахнет – в студентах ходят сплошные богатенькие детишки, готовые чуть что подпрячь к делу своих криминальных пап. Я слышал, что люди, попытавшиеся сунуться туда со своим барахлом, иногда попросту пропадали. Например, тот парень с фальшивыми «Ролексами»…

Впрочем, не хочу вас пугать, девочки. Если я стою здесь, живой и здоровый, значит со мной этот их номер не прошел. И знаете почему? Потому что перед вами – самый оборотистый и отчаянный парень на всем восточном полушарии, даром что родился в

Рязани!

Короче, я решил брать институт международных отношений штурмом. К тому моменту, моя маленькая фирма на дому производила почти пятьдесят пар отборных джинсов в день, а в моей квартире за двумя швейными машинками круглосуточно работали, сменяя друг друга, три прекрасные девчушки из-под Полтавы – такие милые, ну, прямо почти как вы. Девчушки приехали поступать в институт, все втроем, но провалились на экзаменах. Ну, а потом город – этот Вавилон – просто ободрал бедных пташек до нитки и выкинул их на обочину. К тому моменту, как наши пути пересеклись, крошки уже готовы были идти на панель – и все для того, чтобы только не ехать обратно в свою Полтаву. Я не мог пройти мимо. В конце концов, все это было слишком похоже на мою собственную историю.

Я приютил их и дал им работу, а они – в ответ они стали льнуть ко мне словно бабочки, увидевшие свет среди ночи. Я имею в виду не тех ночных бабочек, в роли которых обычно выступают ваши старшие сестры. Я говорю о настоящих бабочках – с цветистыми длинными крыльями, порхающих там и сям в разных прекрасных местах.

Мы зажили счастливо, небольшой, но дружной коммуной. И все то время, пока девочки сидели за машинками, пока они готовили мне еду и делали со мной любовь – а надо сказать, что последнее происходило абсолютно добровольно, и это был настоящий парад страстей, а не просто интеллигентное «сунь-вынь» – так вот, все это время я думал о том, как завоевать своим товаром МГИМО.

С одной стороны, вы можете спросить: зачем это мне вдруг понадобилось идти со своими джинсами к этим стремным богатеньким сосункам? Тем более, что в их распоряжении уже имелся ЦУМ, Камергерский переулок, бутики и шоу-румы – все то, что мои девочки из Полтавы называли словом «брендА». Звучит похоже сами знаете на что…

Но. Вы упускаете из виду один немаловажный аспект. А именно – паблисити. Институт международных отношений мог дать такое паблисити, о котором страшно даже мечтать.

Кто держит нос по ветру и быстрее остальных реагирует на все самое модное, выпендрежное и крутое? Нет, я знаю – сейчас у нас есть «Газпром», олигархия и разные крутые пацаны из спецслужб: все они не прочь показать лохам, что такое настоящий стиль. Но ведь мы говорим о начале нулевых, так? А в начале нулевых в Москве задавали тон только одни чуваки. И это были студенты МГИМО.

Каждый бродяга в городе знал: если девочки и мальчики из МГИМО начинают что-то носить, значит, уже завтра в это оденется вся Москва – вплоть до самой последней телочки с окраин. Лучшей рекламы не сделал бы и сам Бог.

Оставалось только понять: как сделать так, чтобы девочки и мальчики из МГИМО захотели носить именно мои джинсы? Нетрудно угадать, что произошло бы с таким прекрасным парнем как я, вздумай он явиться на порог этого элитарного клуба с кучей поддельных джинсов в руках. Нет. Здесь требовался подход, более взвешенный и деликатный. Но какой? Проводя время в тоске и неге – кажется, так выражались поэты? – я напряженно размышлял. И в один прекрасный день решение появилось само собой.

Зачем, подумал я, соваться в МГИМО с поддельными «Левисами» и «Монтанами»? В этом месте люди с закрытыми глазами распознают американские фейки. Нет – войти в этот храм моды следовало гордо, неся им не просто подделку, но новую религию, эксклюзив, настоящее раритетное барахло…

Короче говоря, я сказал чувакам из МГИМО, что мои джинсы приплыли прямиком из Скандинавии. «В этих краях начинается настоящая движуха, – презентовал свой товар я. – Это то, во что завтра оденется мир, а я предлагаю вам это уже сегодня».