Жизнь и судьба инженера-строителя

Как-то мы расспросили работников фермы и нам рассказали интересную историю о начальнике МТФ. Во время немецкого наступления Завада (Камышатник), молодой парень, струсил, бросил винтовку и отсиделся в камышах. С приходом наших войск его селяне разоблачили, он был осуждён, отсидел в лагере и вернулся в родное село; но жители презирали труса и назвали камышатником. Однако работник он был хороший, требовательный, и поставили его руководить фермой. После этого, когда он пару раз приезжал, мы с ним не разговаривали. Рассказали нам о большой физической силе этого среднего роста мужчине. Однажды мимо села проезжали цыгане, которые везли большие стокилограммовые мешки с морковью. Завада посмотрел мешки и сказал: «Такой мешок я могу нести полкилометра без отдыха», цыгане не поверили, а он дополнил, что и два мешка донесёт. Тогда, думая, что мужик на первых десяти метрах свалится под тяжестью мешков, договорились, что если он донесёт два мешка до своего дома, то пусть их забирает себе. Собрался народ посмотреть, что из этого получится. Водрузили два мешка Заваде на плечи, он крякнул и понёс, а цыганская повозка ехала за ним. Так у цыган «плакали» два мешка моркови, мужик их донёс до своего сарая.

Однажды после работы Коля Долгополов отвязал лошадь и решил покататься без седла верхом по степи; ему было не впервой, ведь детство своё провёл в Зимовниках. Когда он вернулся, я решил тоже попробовать, но отъехав около 50м, не удержался и рухнул с лошади; после этого никто из ребят уже не рискнул кататься, а я в дальнейшем и не думал садиться на лошадь. Подошла к концу наша «командировка» на МТФ мы присоединились к своим ребятам, которые уже освоились в селе, познакомились с местными и посещали танцы. Однажды местные парни указали на одну девушку, засмеялись и объяснили нам почему. Это была известная всей деревне шлюха, которая заражала не знавших её ребят сифилисом. Парни решили её проучить, вечером зазвали в кусты, связали ноги, задрали вверх платье, которое завязали вместе с руками над головой, вынесли на обочину дороги, помочились на неё и оставили. Утром, сельчане, идущие на работу, всё это увидели.

Нам объявили, что в Ростов всех отправят в первых числах октября, но ребята, зная, что у меня 30 сентября день рождения, уговорили В.Я. отпустить меня 29-го. Он, уже зная мои успехи в первомайской эстафете и желании летом отправиться в альплагерь, разрешил уехать. Я выбрал два больших арбуза, кто-то дал сетку и к вечеру приехал на попутке к Старому базару, что на Будённовском. Вошёл в трамвай и поставил арбузы один на другой в конце вагона у окна. Пассажиры с удивлением увидели, что верхний арбуз был вровень с началом окна (где-то около метра высоты). Дома, естественно, все удивлялись, в т.ч. соседи, только мама сказала, что в Одессе на Привозе видела такие же.

В октябре начались занятия в институте. Учёба шла своим чередом и однажды объявили, чтобы все принесли справки о зарплате родителей. Оказалось, что часть малоимущих могла с тройками получать стипендию. Меня это не касалось, но справку я принёс – 120 р. пенсия отца, мать не работала, сидела с больным отцом, семья была четыре человека. В нашей группе малоимущие были разные и справки тоже разные, ведь на селе платили трудодни, поэтому в справках сельчан указывалась грошовая зарплата. Там люди имели своё хозяйство, что-то продавали, присылали переводы студентам. У нас была дружная группа, мы хорошо общались, знали реальное материальное положение каждого. Знали также, что родители передавали продукты, ведь известно, что основные деньги расходуются на питание. Я один год был комсоргом группы и сказал нашему старосте Олегу, что здесь не пахнет справедливостью, поскольку некоторые ребята, получившие одну тройку и лишённые стипендии, обижены. На что он посоветовал мне не думать об этом, а студентам надо учиться на твёрдую четвёрку. Некоторые питались слабо: прихожу однажды к Жене Смирнову, за учебником; Женя лежит пластом на кровати и глядит в потолок, к семинару не готовится, ничего не чертит и говорит, что экономит энергию, иначе кушать захочется, а продукты, которые мама прислала из села уже все съел.

По загруженности занятиями 2-й курс был самым лёгким – мало домашних заданий, много свободного времени. Теперь, готовясь к семинарам, я сидел в углу большой комнаты за письменным столом папы (теперь больному стол был не нужен) и работал, слушая замечательную музыку, доносившуюся из окна противоположного дома: «Говорит (ударение на второе о) Сталино-Донбасс, Маяк передаёт лёгкую музыку». Надо отметить, что хорошая традиция передавать по радио весь день музыку сохранялась в стране до начала 1970-х годов, а затем по каким-то причинам сошла на нет. Сделав домашние задания, я был свободен: катался на велосипеде, ходил в кино, встречался с друзьями и знакомыми, которые жили на Сельмаше. Иногда задерживался в институте, чтобы в зале поиграть в волейбол. Во дворе института имелась хорошая баскетбольная площадка; однажды пришёл на тренировку, ведь играл хорошо. Но не тут-то было, наглые ростовские ребята брали в команды только своих, а чужаков не принимали; соревнования между курсами и факультетами не проводились и мне ни разу не удалось сыграть. В волейбол играли в зале, я и Коля Мартухович входили в команду нашего курса. В тренировках участвовали юноши и девушки; помню, что одна из них стоя на 3-м номере у сетки, любила отдёргивать пальчиком трусы у ребят – видимо, похотлива была. Позже, работая на производстве, для баскетбола и волейбола не было времени, однако навыки остались, желание играть всегда имелось. В 1966 г. я на производстве был премирован путёвкой на ВДНХ и посетил во Дворце ЦСКА игру женских команд между «Уралочкой» и ЦСКА; в перерыве не удержался и вышел вместе с несколькими болельщиками поиграть несколько минут, и что удивительно: нас не прогнали.

Начался второй семестр, учёба шла нормально, но с большим трудом все осваивали социалистическую идеологию, которую преподавали в течение всех семестров на протяжении пяти лет, чтобы инженер был «правильным»: марксизм-ленинизм и история партии, исторический материализм, диалектический материализм, политическая экономия, философия – сколько труда, зубрёжки и нервов! Однажды всех собрали в актовом зале, нам зачитали постановление ЦК КПСС о культе личности; выступил парторг института: высокий и худой, как доска, говорил скрипучим басом, ссылался на доклад Хрущёва, зачитанный съезду партии, но сам доклад нам не прочли – его читали в закрытых помещениях членам партии.

По вечерам я иногда ходил в кино, впервые посетил цирк шапито, который располагался на пустыре за кинотеатром «Победа»; в Ростове здание цирка ещё не построили, а в Рубцовск цирк не приезжал, так что живых зверей видел только в кино; посмотрел макак, которые лазали по стене из стальной сетки, но на меня впечатления не произвели. Иногда в институте устраивались танцы на хорошем паркете в большой 119-й аудитории, а поскольку народу было много, танцевали в тесноте и духоте, и это мероприятие старались не пропускать. Как-то наш неизменный профорг группы Нелля Усачёва принесла билеты на вечер в театр им. Ленинского комсомола, который находился в Нахичевани напротив кинотеатра «Спартак». Я был там впервые, но красивый фасад театра, выполненный в античном стиле, замечал давно из окна трамвая; внутренний интерьер этого небольшого, но уютного театра был великолепно отделан, а на прекрасном паркете в фойе танцевать было очень приятно.

Однажды весной нашу группу после занятий отправили на кирпичный завод, где мы в цивильной одежде до вечера грузили вручную на автомашины кирпич для строек – это называлось добровольная комсомольская помощь производству. В течение весеннего семестра преподаватели организовали нам несколько интересных экскурсий; мы посетили полигон, где изготавливались ж/б конструкции, там я впервые увидел, как крановщик башенного крана выполняет одновременно три операции: ход крана по рельсам, подъём груза и поворот стрелы, впечатлило и запомнилось; особенно мне понравилась экскурсия на строительство крупного ростовского элеватора, расположенного на левом берегу Дона; мы поднялись по лестнице и стояли на «рабочем полу», который поднимался вверх двенадцатью домкратами синхронно по ходу бетонирования круглых стен (банок); это было первое знакомство со скользящей опалубкой.

Экзамены я сдавал на пятёрки, оставалась химия; курс читал доцент Приблуда, извиняюсь за каламбур, «приблудился» он в РИСИ из Одессы. Это был тот ещё доцент: престарелый, очень низкого роста, лохматый, небритый и неухоженный, всегда в длинной рубахе навыпуск, подпоясанной тонким ремешком, конец которого болтался почти до колен; но самое главное в внешности – это брюки, которые всегда были настолько спущены ниже живота, что мы боялись, как бы они вообще не упали, ширинка часто была расстёгнута; девочки, встречая его в институте или на улице, отводили глаза. В большой аудитории № 227 он читал лекции таким тихим голосом, что слышно было лишь в первых рядах, на шум вообще не обращал внимание. Во время экзамена отвечал я хорошо, но он задавал всё новые дополнительные вопросы, на которые я также отвечал; наконец во время моего последнего ответа, он открыл зачётку, посмотрел в неё и остановил меня со словами: «Сразу бы сказали, что идёте на повышенную стипендию, зачем я тратил время», и поставил пятёрку.

. Теперь нашему курсу предстояла поездка на военные сборы в лагерь, расположенный под Каменском-Шахтинским на берегу реки Северский Донец. В первый день все переоделись в солдатское обмундирование и перестали узнать друг друга, установили армейские палатки, рассчитанных на отделение в 10 человек. Устроили туалет: выкопали большую яму, над ней уложили два связанных берёзовых ствола – туалет готов; надо было высиживать на «жердочках», удерживая равновесие, чтобы не упасть в г, да и вонь стояла страшная, поэтому всё делалось быстро. Вы усмехнулись или вас перекосило от отвращения – мне безразлично.

Еду привозила полевая кухня, ели за длинными, сколоченными из досок, столами в окружении растущих вокруг молодых дубов. В расположении лагеря нашим начальником был старшина Аликбаев, он проводил ежедневную строевую подготовку обязательно со строевой песней, но иногда мы, шагая по пыльной дороге, пели не советские песни, а на стихи Р.Киплинга:

День – ночь, день – ночь мы идём по Африке,

День – ночь, день – ночь всё по той же Африке,

Здесь только пыль, пыль, пыль от шагающих сапог

И отдыха нет на войне солдату, пыль!

Начались практические занятия по сапёрному и минно-взрывному делу. Руководил наш преподаватель военной кафедры полковник Рошаль, пятидесятилетний фронтовик с хорошим чувством юмора. Сначала выполнялись стрельбы на зачёт из пистолета и автомата, подрыв двумя шашками рельсов и деревьев, при помощи бикфордова шнура. Затем – тренировка по установке лёгких противопехотных и тяжёлых противотанковых мин и их извлечение. Эти занятия проходили после ночного дождя и приходилось ползать по-пластунски на брюхе, не поднимая головы. Если кто-то опирался на локти и чуть приподнимался, чтобы не набрать чернозёма в штаны и за пазуху, раздавался резкий свисток, и приходилось ложиться и ползти снова по-пластунски. Поэтому все были перемазаны грязью, в лагере пришлось стирать обмундирование в реке и сушить на солнце, а до вечера ходить в трусах. После тренировки мы самостоятельно выставляли уже боевые мины в линию на расстояние 200м. Коммутировали их таким образом, чтобы все мины взорвать одновременно. Когда окончили и проверили, Рошаль с одним нашим парнем, который нёс подрывную машинку, ушёл подальше, ничего нам не сказав. Мы отошли от места установки мин на 30-40 метров. Взвилась ракета, мины взорвались, и мы увидели, что высоко в небо полетели куски грунта, а обратно они опускались прямо на нас; мы бежали, а по спинам ударялись куски чернозёма, иногда очень даже приличные, но голову никому не разбило. Когда мы отряхнули гимнастёрки, Рошаль всех построил и предупредил, чтобы в следующий раз надо отходить туда, где располагается машинка. Позже в институте на лекции мы спросили Рошаля, специально ли он всё это придумал, ведь он знал, что поле имело уклон в нашу сторону и, естественно, куски грунта не полетят вертикально, а вернутся к нам, стоящим недалеко. Рошаль улыбнулся и сказал: «Надеюсь, вы теперь всё хорошо запомнили». В один из дней каждому отделению предстояло выкопать окоп полного профиля для танка, т.е. выкопать 112 кубометров грунта. Это была тяжкая работа под палящим солнцем, снимать гимнастёрку запрещалось (маскировка с воздуха), только разрешалось расстегнуть пуговицы. К обеду окопы не были готовы, обед отменили и только к семи часам мы сдали проверяющему готовый окоп. Устали все основательно, а когда пришли в лагерь, хотели перед ужином лечь и передохнуть. Но не тут-то было: старшина Аликбаев строго следил, чтобы в период рабочего дня никто не смел садиться на постель – для этого есть пень, бревно и т.п. Как назло, к вечеру пошёл дождь и когда мы стали хлебать щи, то с деревьев в наши миски вместе с каплями дождя стали падать с дубов бабочки. Ужас! Сначала хотелось отказаться от щей, но мы были страшно голодны, стали по возможности вылавливать бабочек и кидать их на стол, а щи с дождевой водой быстро доедать; слава Богу, что такая экзотика имела место только один раз.

Вторая половина лагерных сборов была посвящена мостам и переправам. Рошаль уехал, и теперь нами командовали офицеры действующего полка. Мы из брёвен вытёсывали и готовили сваи, прибыл сваебойный копёр, стали устраивать мост на сваях. Поскольку река была судоходная, мост мы возвели до половины реки, а далее тем же копром учились выдёргивать сваи. По воскресеньям был день отдыха, но не весь день: политзанятия, физподготовка, строевые занятия, стирка. И всё-таки можно было немного отдохнуть. Но однажды в воскресенье случилось ЧП. В полдень к кустам на другом берегу реки стали приставать лодки с девушками из Каменска; они недвусмысленными жестами звали нас приплыть и покататься вместе. Человек пять ребят, которые хорошо умели плавать, клюнули на это, переплыли неширокую и спокойную реку, держа солдатские шмотки в руках, но через два часа объявили неплановое общее построение, самоволка обнаружилась. Хотя гауптвахты в лагере не было, но одно из наказаний – это внеочередное ночное стояние на посту по охране лагеря. И ещё. В это время проходил чемпионат мира по футболу в Бразилии и репортаж передавали по радио, которое висело на дереве; мы просили Аликбаева, чтобы после ужина сократить хождение строем, чтобы послушать репортаж. Целый час мы вышагивали, а когда начался матч, старшина-сволочь продолжил нас гонять. Он несколько раз командовал «Запевай», никто не начинал петь. Мы молчали, дело переходило в сознательное упорство, и момент принимал самый острый характер. Старшина обозлился и продолжал нас гонять вокруг лагеря. Тогда по цепочке передали: «Всем хромать на левую ногу» – зрелище было то ещё, команде «Отставить хромать!» никто не подчинился. Кто-то запел знаменитую «Али Бабу»:

Когда в Стамбуле вечер наступает…

………………………………………..

Припев

Аликбаев, ты посмотри какая женщина,

Она танцует, флиртует, смеётся и поёт…

Это вывело из себя старшину, но время подошло к 23-00, а по уставу никто, кроме командира полка, не имеет права отменить отбой; так мы и не послушали интересный репортаж из Бразилии.

В завершение сборов нам предстояло построить настоящий понтонный мост для прохода тяжёлой техники и танков через всю реку. По тревоге в три часа ночи мы были подняты и начали возводить береговую опору, а с рассветом в четыре утра собирать понтоны и при помощи катера БМК-90 заводить их в створ будущего моста. Работу контролировал специально прибывший генерал, который стоял на пороге своей палатки и с аппетитом жрал колбасу. Мы уложились в норматив по времени возведения моста, каждый расчёт стоял на своём понтоне по стойке смирно в ожидании прохода тяжёлой техники; естественно, я сделал хорошую панорамную фотографию на память. Благополучно прошла техника, мост был принят генералом. Но из-за того, что наш мост перегородил судоходную реку, с обеих сторон стояли и гудели теплоходы, которые везли людей на работу. «Война есть война», но опоздавшим людям придётся оправдываться на производстве. Через два дня мы переоделись в свою одежду и отбыли в Ростов. На летних каникулах я поехал в альпинистский лагерь «Алибек» и по результатам восхождений заработал значок «Альпинист СССР».

3 курс. 1956-57г.г.

Начались занятия в институте, были они уже ближе к нашей специальности ПГС; в коридоре повесили стенд, где под стеклом всегда была свежая всесоюзная Строительная газета; на всех этажах здания появились небольшие буфеты с пирожками, мы покупали их во время перерывов, пользовались пирожки неизменным успехом (с повидлом – 5 коп, с картошкой – 4 коп.), а поедая пирожок, я всегда просматривал газету; к этому времени относится моё периодическое посещение читального зала и просмотр новинок в журналах «СССР на стройке», «Архитектура» и др. Меня выбрали комсоргом группы, несмотря на самоотвод; в сущности эта деятельность заключалась в сборе членских взносов. Начали нам задавать серьёзные проекты, в частности, по архитектуре, и пришлось основательно познакомиться со специальными нормами проектирования и со СНиП; правда, лекции по архитектуре читал доцент Самойло – был он, возможно, хорошим специалистом в проектном институте, но лекции читал плохо; как и в любом вузе, а особенно в те послевоенное время, часть преподавателей вели занятия профессионально, а другие, перешедшие в РИСИ с производства, не умели увлечь студентов и передать свои знания. У нас было два потока по 150 человек, и преподаватели в потоках были разные; нам, первому потоку, повезло со Шленёвым, Пайковым, Григором, Поповым, Наумович и молодыми – Ющенко, Блажевич и др.; но не повезло с Ходжияном, Дзиковским, Осетинским, Галонен, молодым Маиляном (впоследствии он стал прекрасным педагогом, профессором); отсюда некоторая неполнота знаний и в первый год работы на стройке пришлось самостоятельно многое изучить.

Наш профгрупорг Нелля Усачёва доставала недорогие билеты в профкоме, мы стали по вечерам активно посещать театры, особенно оперетту; помню «Белую акацию» с артистами, обладающими прекрасными голосами, да и весь спектакль был оформлен настолько красиво, что доставляло истинное удовольствие зрителям. К этому времени я познакомился с сокурсником Геной Ковалёвым из Краматорска, который был старостой одной из групп нашего потока; он мне сказал: «Кроме театров есть филармония, давай сходим вместе, может тебе понравится»; мы пошли на концерт симфонического оркестра, который проходил в зале одного из восстановленных зданий на ул. Энгельса; мне понравилось, что перед исполнением каждого произведения красивая и безукоризненно одетая ведущая рассказывала о теме, содержании, на что надо обратить внимание, и несколько слов о композиторе; затем выходил высокого роста, тонкий как жердь, известный дирижёр Кац, и оркестр начинал играть; в антракте я обратил внимание на публику – все были нарядно одеты, чистая обувь (галоши сдавали в гардероб), и почти половина зрителей молодёжь; постепенно, благодаря Геннадию, я пристрастился к филармонии и мы даже несколько раз покупали месячные абонементы. В дальнейшем я много раз упомяну своего друга, с которым поехал на работу в Красноярск, жили вместе в общежитии и работали на одной стройке мастерами, прорабами.

Обычно я ездил в институт первым номером трамвая, который проходил мимо нашего дома, но он часто ломался и тогда приходилось бежать к вокзалу «Сельмаш», чтобы сесть на трамвай «десятку» или «двойку»; однажды в час пик мне надо было ехать на вечернюю консультацию по курсовому проекту, а в это время из проходной Ростсельмаша люди бежали, чтобы успеть на транспорт; прямо передо мной ехал трамвай, на который я уже не успевал; люди висели на подножках и пытались втиснуться в вагон; на крутом повороте трамвай набрал скорость, и молодая женщина сорвалась с подножки, попала под колёса заднего вагона; это было мгновение, когда я и другие люди увидели, как колёса трамвая отрезали обе ноги этой женщины; толпа закричала, трамвай остановился, я был потрясён ужасным зрелищем и в полубессознательном состоянии съездил в институт, а дома отказался ужинать, меня тошнило; когда рассказал маме о случившемся, она сразу поняла, что происшествие это произвело на меня глубокое впечатление и раздражило мои нервы; несколько дней перед моими глазами была женщина вся в крови и её отрезанные ноги; гораздо позже, когда по ТВ знаменитый офтальмолог профессор Фёдоров рассказывал, как в студенческие годы в Ростове ему отрезал ногу трамвай, я вспомнил увиденную мною ужасную картину.

Наступила дождливая осень и однажды объявили, что после занятий мы должны «добровольно» пойти к зданию РИСХМа и выкопать 80-метровую траншею для прокладки электрокабеля, а деньги за эту работу будут перечислены в помощь сражающемуся Вьетнаму; мы выкопали траншею, испачкали свою одежду и обувь (зараза!), и свой труд посвятили героическому народу Вьетнама. Заканчивался осенний семестр, начиналась зачётная неделя; диалектический материализм читал приглашённый из РГУ доцент Чигринский, фронтовик, у которого в результате ранения на левой руке остались два пальца – большой и указательный; заканчивая последнюю лекцию, он, человек с большим чувством юмора, сказал нашему потоку: «Желаю вам сдать экзамен на 4 и 5!» и продемонстрировал это, подняв вверх руку с двумя пальцами; студенты и он сам засмеялись шутке, но экзамен многие сдали на двойки и тройки, поскольку материал и цитаты Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина надо было зазубривать, а экзаменатор был строгий и безжалостный; свою четвёрку я получил с большим трудом – четыре дня сплошной зубрёжки.

В декабре неожиданно на кафедре физвоспитания мне вручили похвальный лист горкома ВЛКСМ «за активную пропаганду туризма-альпинизма в РИСИ», наверное Гуреев это организовал, не знаю; а однажды друзья по альплагерю, пригласили меня на новогоднюю вечеринку, которая проходила в частном доме дачного посёлка (теперь ул. Ленина); собрались любители гор, пели песни, а через некоторое время пришёл Юрий Жданов (бывший муж С.Алилуевой, дочери Сталина), ректор РГУ, будущий академик и руководитель Северо-Кавказского научного центра; он оказался любителем горных походов, общался с молодёжью запросто, играл на гитаре и вместе со всеми пел:

Нам останется вечно дорог

Этот круг молодых ребят

Старость нас не застанет в сорок

Чуть покажется в шестьдесят.

После сдачи экзаменов стал вопрос, как провести зимние каникулы. Я давно хотел съездить к Виктору в Краматорск, повидать родных, маленького Серёжу, посмотреть город и завод; брат встречал меня на вокзале и первое, что я почувствовал, это был неприятный запах сернистого газа, исходящий от доменных печей; мы пошли пешком к двухэтажному дому, находящемуся в Старом городе; на улице было прохладно и ветрено (знаменитые степные ветры Донбасса), поэтому квартира, где был маленький ребёнок, дополнительно отапливалась электроплиткой; Тоня пребывала в декретном отпуске, всё время занималась сынишкой, а также готовкой и постоянной стиркой пелёнок, которые сушились на верёвках, протянутых под потолком. Виктор работал в лаборатории старейшего дореволюционного металлургического завода им. Куйбышева; в один из дней я побывал на заводе, впервые увидел разливку стали в изложницы и прокат рельсового профиля; поразила работа прокатчиков, которые с помощью длинных клещей ловко вставляли во вращающиеся валки конец раскалённой до вишнёвого цвета ленты, из которой и прокатывается нужный профиль. У этого поста Виктор рассказал об одном случае. В цехе когда-то работал очень вредный пожилой контролёр, которого не любили; однажды прокатчики не сумели вставить конец раскалённой длинной ленты в валки, такое иногда бывало; она подавалась к ним с большой скоростью и теперь её свободный конец, не удерживаемый прокатчиками, стал перемещаться хаотично по бетонному полу цеха и именно в направлении контролёра; он стал убегать, а раскалённая лента за ним; рабочие наблюдали, хохотали и это продолжалось до тех пор, пока не отключили электричество и лента остановилась; а ведь она могла запросто перерезать человека пополам. В конце дня мы отправились в спортзал мартеновского цеха, где Виктор играл в волейбол в составе сборной завода. Съездил с Виктором в Новый город, построенный для работников известного в СССР завода НКМЗ; в общем, я был доволен поездкой и в последующем неоднократно при каждом удобном случае посещал Краматорск, а последний раз был на 80-летнем юбилее брата в 2009 году.

В весеннем семестре профессор Кирилл Кириллович Керопян (ККК) читал нам лекции по теории упругости, очень сложный предмет. Человек он был необычный, увлечённый, талантливый, но очень рассеянный; например, когда он, задумавшись шел быстрым шагом по ул. Энгельса в институт, жена не поспевала за ним и отставала метров на десять; а однажды перед ним шёл крупный мужчина в чёрном пиджаке и ККК, вынув мел из кармана, стал на его спине выводить какую-то формулу; когда мужчина оглянулся и выразил своё недовольство, ККК стал извиняться, снял испачканный пиджак, и они оба привели его в порядок; мы знали, что наш преподаватель был очень музыкален и, живя ранее в Ереване, не пропускал в театре ни одной оперы; на студенческих вечерах профессор Семёнов, изобретатель первой в мире автоматической пропарочной камеры для ж/б изделий, играл на скрипке в сопровождении рояля, на котором великолепно аккомпанировал ККК; студенты его любили и понимали, что при встрече он не здоровается в ответ, поскольку всегда занят своими мыслями. Читая лекцию, профессор совершенно не интересовался шумом в большой аудитории и, не отрываясь от доски, выводил очередную формулу, присваивая ей порядковый номер в рамочке; но однажды, когда мы ждали № 100 и все 150 человек хотели встать, чтобы аплодировать, он, ожидая этого момента, следующую формулу после 99-й обозначил 101-й; все было в недоумении, искали на исписанной доске юбилейную формулу, но её не было; хитрый ККК просто её специально не обозначил № 100; студенты загудели, встали, а ККК вынужден был сделать остановку, поставить юбилейный номер и после аплодисментов продолжил лекцию; мы шутили: «Самый хитрый из армян – Кирилл Кириллович Керопян!». В этой большой аудитории была двойная доска, одна из которых, вся исписанная поднималась с помощью тросов вверх, и на нижней можно было продолжать писать; так вот, однажды профессору не хватило двух досок и он в пылу азарта, сильно наклонившись, продолжил писать прямо на покрашенной краской стене под доской очень низко; нам ничего не было видно, все зашумели, и ККК пришлось закончить лекцию; студент Отаров все годы обучения был постоянным «дежурным будильником» на общих лекциях: на 45-й минуте он громко чихал, давая сигнал об окончании лекции, однако некоторые лекторы и в первую очередь ККК, чихали на это громкое предупреждение и прихватывали себе пару минут перерыва.