Жизнь и судьба инженера-строителя

Запомнился один случай. Как-то мы хорошо поужинали и, прихлёбывая чай из больших кружек, пошли в заросли малинника; распределились вдоль кустов и лакомились душистой малиной; вдруг увидели, что высокие заросли стали клониться в нашу сторону и мешали собирать ягоду; думая, что кто-то из ребят перешёл на другую сторону и, собирая малину, наклоняет к нам кусты, мы громко закричали, чтобы нам не мешали, затем услышали какой-то шум в кустах; мы их обогнули и замерли в испуге: медведь лапой наклонял куст к себе и пастью захватывал малину; мы заорали и побежали наутёк, а когда оглянулись, увидели, что испуганный мишка бегом драпает от малинника к себе в лесную чащу, да так быстро, что даже опростался на ходу; некоторые ребята, когда удирали, побросали свои кружки с чаем, потом ходили их искать, а после этой встречи мы в малинник ни шагу; и ещё слышали мы, что однажды медведь облапил охотника, да и то потом оказалось, что виноват был сам охотник, который первый задел бедного мишку.

Всё шло гладко, пока не начались трудности: то пила сломается, то задерживался трактор для трелёвки хлыстов к штабелю, то отсутствовали автомашины с прицепом для вывозки подготовленных брёвен; срубленные стволы лежали друг на друге в несколько ярусов, и работать на них было опасно; но самым большим испытанием для нас оказались дожди, которые сначала были кратковременными; после дождя обрубить ветви и толстые сучья – основная работа на заготовке леса – становилось очень трудно: ствол дерева мокрый и скользкий, поэтому передвигаться по нему приходилось осторожно; а когда всю силу обеих рук вкладываешь в удар топора, устоять на стволе, мягко говоря, сложно; рукавицы намокали, появились мозоли, а у городских ребят они были кровавыми, правда, никто на это не жаловался; выработка постепенно снижалась, все стали больше уставать; однако основные трудности нас ждали впереди – едва началась вывозка леса, пошли уже затяжные дожди; к этому времени была в основном окончена заготовка брёвен и требовалось как можно быстрее их отгрузить и вывезти на стройку; по размытой лесной дороге машины не могли проехать, даже продукты нам перестали подвозить, а есть хотелось; однажды дождь шёл шесть дней без перерыва и мы подчистили все съестные запасы; как-то после подъёма увидели Колю Долгополова, который стоя на четвереньках, что-то искал в кустах рядом с палаткой; оказалось, что в хорошие времена, он прикармливал косого, бросал ему в кусты корки хлеба и сухари, а теперь сам пытался разыскать остатки заячьей трапезы; вспомнив о зайце, которого раньше часто видели возле палатки, мы решили устроить круговую облаву на него, но просидев полдня под дождём, отказались от этой затеи, заяц не приходил; у нас совсем не было никакой пищи, кроме 25 килограммового картонного ящика со сливочным маслом, и мы стали жарить грибы, но вскоре животы заболели, у всех начался понос, на масло и грибы уже не могли смотреть (я, хотя раньше любил сливочное масло, после поездки на целину и, вспоминая этот случай с отравлением, очень долго не мог его есть, не лезло в горло). Теперь целыми днями лежали мы в палатке, читали книги, сделали самодельные шахматы и карты, поддерживали настроение анекдотами, весёлыми рассказами, обсудили коллективно «Американскую трагедию» Драйзера, а с первой же прорвавшейся к нам машиной молодая преподавательница по архитектуре Эвелина Константиновна Блажевич привезла продукты и, какое счастье, – целого барана; устроили пир, сварив сразу половину барана и наевшись мяса; в дальнейшем мы баранину берегли, варили из неё вкусные супы, а однажды, когда мы поужинали и уже пили чай, к нам подошли шесть высоких бородатых крепких мужчин с топорами за поясом и попросили поесть; дежурные сказали, что в чане есть остатки супа и можно покушать с хлебом; мы не обратили внимания на их странный вопрос: «Суп не со свининой?», на что Коля быстро ответил: «Если бы он был со свининой, то навряд ли хоть что-нибудь осталось»; мужики поели, поблагодарили нас и ушли в лес, а позже мы узнали, что это были чеченцы, которых во время войны депортировали в Казахстан. И ещё. Во время большого урожая на целину были присланы из Белоруссии многочисленные армейские автомобильные батальоны, и как нам стало известно позже в Каменке, однажды произошла кровавая стычка подвыпивших солдат с чеченцами, виновниками которой были солдаты, и всех чеченцев милиция отпустила. Сидя за рулём армейские шоферы часто пили и однажды машина с московскими студентами, сломав перила, рухнула с моста в реку; были жертвы, из Москвы прибыла комиссия разбираться, а что толку; например, наш степной район, размером с Бельгию и Голландию, обслуживал один милиционер, а когда он уходил в отпуск, вообще милиции не было.

После дождей возобновилась вывозка леса, хотя дорога была изрядно разбита, да и лучших шоферов сняли на уборку урожая; однажды вечером мы загрузили лесовоз, за рулём которого был шестнадцатилетний колхозный мальчуган, только что окончивший ускоренные курсы шоферов; мы нагрузили машину, поужинали и легли спать, а в час ночи возле палатки послышался детский плач; мы выскочили и увидели мальчишку-шофёра, который, размазывая по лицу слёзы, сказал, что в семи километрах от нас машина съехала с дороги, брёвна развалились и он не знает, что теперь делать; мы быстро собрались, взяли ваги, трос и двинулись в путь; в течение двух часов с помощью «какой-то матери» поставили машину на дорогу, перегрузили брёвна, увязали их, всё делали при свете костров; усталые и вымазанные в грязи, двинулись в обратный путь, но не успели далеко отойти, как услышали треск, после чего шум мотора стих; бегом бросились по дороге обратно к машине, и увидели, что одна из боковых берёзовых стоек врезалась в сосну и сломалась, брёвна сдвинулись набок; снова «шофёр» плакал, размазывая слёзы, и снова мы перегружали брёвна, злились, конечно, на всех и вся, но только не на мальчишку; ночью шли к себе, матеря тех, кто заставил детей шоферить. Кстати о мате. Среди нас был студент со второго потока Марк Рейтман, хороший парень, работящий; не могу утерпеть, чтоб не сказать о нём несколько слов, хотя и снова отвлекаюсь от предмета; он прекрасно знал английский язык, его еврейская мама очень беспокоилась, чтобы Марик за время пребывания на целине ни дай Бог не забыл язык – посылала ему в Каменку бандероли с английскими журналами; мы как-то сказали Марку, что лучше бы мама прислала копчёной колбасы вместо журналов; во время нашей тяжёлой работы на лесоповале бывало свистел мат, ведь юношам часто кажется, что они естественны, тогда как на самом деле они просто не воспитаны и грубы; Марк, вероятно, жил в обычной ростовской интеллигентной семье и не знал мата, а тут его прорвало: за каждым словом он смачно матерился (с нами поведёшься, от нас и наберёшься); мы над ним хохотали, а он не унимался; жили в лесу дружно, ему это нравилось и хочу сказать, что в институте, работая над дипломным проектом, Марк никогда не отказывал мне в переводе американских статей и подписей под рисунками сооружений из лёгких алюминиевых сплавов, которые я применил в дипломном проекте. После окончания института Марк работал, затем окончил аспирантуру в МИСИ по специализации «Прикладная математика в строительном проектировании», публиковал научные статьи и, несмотря на трудности из-за своей фамилии, защитил кандидатскую диссертацию, работал преподавателем, издал несколько монографий и популярных книг для студентов и молодых учёных; имел своих учеников-аспирантов, написал докторскую диссертацию и несколько раз пытался защититься, но ему откровенно не дали её защитить из-за пятого пункта; затем он трудился в проектном институте и в конце 1970-х годов уехал в Нью-Йорк на ПМЖ. С его товарищем Виктором Головченко я встретился через много лет в Ставрополе, он работал заведующем кафедрой в политехническом институте.

Трудностей в лесу было достаточно, но когда выпадали дни отдыха, проводили их мы очень активно; за месяц работы таких дней было два: день открытия в Москве международного фестиваля молодёжи и студентов, и День строителя; как-то накануне фестиваля к нам приехал на «Волге» председатель колхоза Гуляев, которого до этого мы не видели; это был небольшого роста, худой мужчина (пиджак на нём висел); поговорил с нами, благодарил за работу, а когда уезжал, открыл багажник и передал нам ящик водки, что-то из закуски и курево; вопрос с водкой был Олегом закрыт до праздника; настало воскресенье, когда в Москве проходил фестиваль; с утра у всех было хорошее настроение и после завтрака уговорили молодого парня, тракториста-трелёвочника, с которым подружились во время работы, отвезти нас к ближайшему озеру отдохнуть; прицепили к трактору телегу, выехали из леса и парень, который тоже хотел отдохнуть, привёз нас к красивому и чистому озеру, окружённому невысокими скалами; вода была тёплая и мы с удовольствием купались, загорали на пляже; недалеко от берега находился совсем маленький каменный островок, на котором мы разместились и я сделал несколько фотоснимков; вернулись к себе, дежурные к нашему приезду приготовили праздничный обед и мы выпили водки в честь открытия молодёжного фестиваля; из песни слова не выкинешь, и нам, весёлым, захотелось чего-нибудь эдакого; гигант-староста и наш лесной руководитель, Олег, как закалённый фронтовик выпил больше всех – это ему никогда не мешало иметь ясную голову – поддержал идею хорошо отметить праздник, но сам остался отдыхать; тракторист предложил поехать в ближайшую деревню, населённую преимущественно мордвой; ехали не быстро, поскольку тракторист обедал с нами и выпивал; добрались в деревню в сумерках и сразу попали в клуб на танцы; местных парней было всего несколько человек (уборочная страда!), а девчат – много; из-за того, что мы «мало выпили», они показались нам очень уж некрасивыми («рожа, как лепёшка, и ещё немножко… – далее смотри текст туристской песни); тем не менее, танцевали и обжимали их вовсю, выходили с ними на свежий воздух «прогуляться в темноте», но потерь среди нас не случилось, а жадный до этого дела Коля был под наблюдением; вернулись домой далеко за полночь совершенно трезвыми, а когда улеглись спать, услышали жалобный протяжный вой, доносящийся откуда-то издалека; тракторист объяснил, что это воет волк, которого не подпускает к себе волчица, только недавно родившая волчат. В другой раз перед сном мы старались услышать волков; «присмирели что-то, как нарочно, – с досадой сказал тракторист, но обождите только, авось сейчас опять начнут». И действительно, вдруг раздался протяжный, с переливами вой, ему тотчас же ответило несколько других голосов, и вот теперь со стороны сопок доносился хор, такой странный, такой неестественно заунывный, что сердце невольно сжимается.

Пока мы были в лесу, девушки нашей бригады Валя Пилипенко и Неля Овсянкина не сидели без дела, они самостоятельно завершили кладку стен и сдали бригаде Лёни Авгитова опоры под монтаж металлодеревянных ферм покрытия клуба; из 300 кубометров леса, который мы заготовили, бригада Лёни Авгитова (он до поступления в РИСИ окончил техникум и был старше нас) на колхозной пилораме изготовила брус; токари в МТС выточили тяжи и другие поковки для ферм; точно по чертежам Лёня, будущий председатель Госстроя Таджикской ССР, с товарищами изготовили двускатные фермы и смонтировали их над зрительным залом и фойе при помощи самодельной мачты и лебёдки; эта же бригада должна была сделать по фермам обрешётку и настелить шиферную кровлю, но шифера не было в колхозе и занять его не у кого – страшный дефицит, ибо перед сентябрьскими дождями надо было в Казахстане срочно возводить кровли построенным в этом году зернохранилищам (элеваторов на целине не было, а железная дорога не справлялась с вывозом из республики богатого урожая пшеницы). Пришлось нашему руководителю, Константину Алексеевичу Ющенко, ехать в ЦК КПСС Казахстана и настойчиво просить помочь с шифером; К.А. отлично справился с задачей и спустя некоторое время шифер поступил на стройку.

Окончив достойно лесную эпопею, нашей бригаде поручили основной объём штукатурных работ здания, а также изготовление и установку деревянных щитов подвесного потолка; штукатурить никто не умел и нас обучал приёмам один колхозный строитель; это был профессионал, и мы быстро научились работать с полутёром, тёркой, правилом, соколом, а также готовить раствор; однажды этот здоровый и сильный мужчина продемонстрировал свой коронный номер: набрал полную совковую лопату раствора, поднял её и резким взмахом метнул раствор, который прочно «прилип» к стене, не стекал, не осыпался, а площадь набрызга оказалась раз в пять больше, чем при работе с кельмой; Коля попробовал повторить «фокус», но весь раствор упал со стены на пол; инструктор с большим разрядом проходил по табелю бригады, что было нам невыгодно и мы мечтали с ним расстаться; теперь он приходил, когда хотел, покуривал, не работал, а зарплата ему шла; как-то он исчез и больше не появлялся; я узнал, что Коля в резкой форме его послал, после этого мне можно было убрать инструктора из табеля. Штукатурили мы в две смены: днём до 16-00 и ночью до пяти утра, почему до пяти, а не до восьми? Дело в том, что электроэнергия в село поступала с маленькой колхозной электростанции, которая нуждалась в ежедневной трёхчасовой профилактике; нам с 5 до 8 часов утра штукатурить в неосвещённом помещении было невозможно, хотя на улице в это время уже светало, поэтому ночная смена занималась другими работами; самым сложным было, стоя на лесах, «вытягивать раствором» высокий портал сцены и обеспечивать 100%-ю вертикальность граней, но мы справились и не допустили брака, поскольку за это дело взялась аккуратная и работящая Валя Пилипенко. Штукатурка потолков зала и фойе с наброской раствора при помощи сокола также представляла собой известную сложность; дранку на щиты мы решили прибивать внизу на большом столе, а затем поднимали верёвкой готовые щиты (называли их вафлями) к потолку; кто-то предложил штукатурить щиты внизу и уже абсолютно готовые монтировать, но это не получилось: слишком уж тяжёлыми и неподъёмными получались готовые щиты. По ночам столовая, не работала и перед сменой в 16 часов нам выдавали бидон с молоком и хлеб, чтобы мы могли ночью «пообедать»; однажды двое ребят из какой-то бригады пошли в разведку на кухню и принесли полную миску сметаны; было очень вкусно макать хлеб в сметану и с удовольствием есть; «разведчики» рассказали, что они аккуратно сняли замок с дверей погреба, который находился во дворе рядом с кухней, спустились по лестнице и обнаружили бидоны с общественной сметаной; несколько ночей мы пользовались этой находкой (есть-то хотелось), пока убыток не обнаружили повара; они нас поругали, правда, шум поднимать не стали, наверное, посочувствовали ночным воришкам.

Настал единственный за всё время работы настоящий банный день и часть отряда, куда входила и наша бригада, отправилась в воскресенье в русскую баню, бревенчатую небольшую избу, расположенную на берегу реки; человек сорок студентов сидели на траве и дожидались своей очереди; ребята заходили в баню группами по восемь человек, больше не помещалось; внутри стояла бочка с горячей водой, а рядом были сложены камни, нагреваемые огнём; мыться было приятно, натирали мочалкой спины друг другу, смывали строительную грязь и часть «загара»; среди нас был студент из нашего потока Колесов (ударение на первое о) – деревенский худющий парень, привыкший к русской парной; он понемногу выплёскивал воду на горячие камни, поддерживая приятный пар; когда мы заканчивали мыться, Колесов стал без остановки заливать водой камни и горячий густой пар заполнил всю баню, дышать стало трудно, мы кричали, что задыхаемся, но ему было хоть бы что – продолжал лить воду и добавлять пар; наконец, мы все, кроме истязателя, не выдержали, свои вещи в тумане не нашли, распахнули дверь и побежали в чём мать родила вниз к реке под общий хохот «зрителей», среди которых были и девушки; сначала все подумали, что это шоу, но когда, стоя по пояс в воде, мы стали просить принести из бани одежду, они поняли, что убежали мы неспроста; друзья вошли в баню, из которой уже вышел пар, и принесли нам одежду, а Колесов так и не понял, почему мы убежали; как позже рассказывала публика, наше бегство голяком было уморительным зрелищем, от которого все получили большое эстетическое удовольствие; девушки, разгорячённые после бани, надев шорты и лифчики, шли по деревенской улице в общежитие и вызывали у местных неудовольствие, поскольку появиться в таком виде здесь – всё равно, что выйти на люди совсем голыми; а одна бабка прошипела девушкам вслед: «А вот таких расстреливать надо!».

Большинство студентов в свободное время после работы много читали, но все привезённые с собой книги были прочитаны; однажды мы пошли в сельскую библиотеку, где по случаю уборочной никого кроме сторожа не было; он не пустил в здание, но показал нам пристроенный чулан, полный списанных книг; стали мы их перебирать, чтобы немного взять с собой, сторож не возражал, ибо знал, что должна поступить команда из района книги сжечь; я наткнулся на запрещённый в СССР «Испанский дневник» Кольцова, расстрелянного при Сталине; об авторе мы слышали после доклада Хрущёва о культе личности; перечитывали эту книгу, а потом кто-то её «зачитал» и мне не вернул, а жаль – я бы дал почитать друзьям в Ростове. И ещё о книгах. Как-то в обеденный перерыв на стройку подъехала книжная автолавка, в которой были дефицитные в стране книги, присланные специально целинникам; все побежали в общежитие за деньгами, и я купил прекрасно изданную с красивой суперобложкой толстую книгу чешских путешественников Ганзелки и Зигмунда «Африка» – альбом с великолепными цветными фотографиями; книга дорогая и я ухлопал свои последние деньги; интересно, что Олег, просматривая книгу, показал ребятам яркое цветное фото: мощный и совсем голый вождь негритянского племени стоял довольный без набедренной повязки в окружении четырёх своих темнокожих подруг – армейские комментарии Олега опускаю. Но иногда у него прорывались редкие замечания; помню, наш весёлый и заводной Юра Кувичко во время работы на стройке затеял с Нелей Овсянкиной шуточную игру в мужа и жену, называл её женой, чем приводил скромную девушку в смущение, что ещё больше его подзадоривало; как-то он переборщил: отвлёкся от дел и с увлечением стал играть роль счастливого и весёлого мужа, мешая работе Нели и Вали; по этому поводу Олег по время перекура в кругу ребят сказал Юре: «У тебя уже дети в яйцах пищат, а ты занимаешься такими глупостями, да ещё во время работы».

Однажды в конце дня, когда солнце уже зашло за горизонт, кто-то вбежал в наш спальный зал и позвал всех взглянуть на небо; мы увидели небывалое зрелище: половина небосвода была в неровных красных полосах, которые подрагивали и медленно двигались в сторону; это было красиво и необычно, мы смотрели до тех пор, пока изображение не исчезло за горизонт; через несколько дней из газет узнали, что это было северное сияние, которое посетило наши южные широты; а значительно позже я прочёл в книгах объяснение этому удивительному явлению природы, которое наблюдается, хотя и редко, даже далеко на юге.

В сентябре бригады выполнили свои задачи, и здание клуба было построено; оставались малярные работы, которые должны выполняться другими студентами РИСИ в следующем году; нам объявили дату отъезда, и теперь оставалось закрыть наряды и получить расчёт; всех приравняли к колхозникам и оплачивали труд точно так же, как крестьянам; наряды расценивал по государственным ЕНиР наш студент Сверчков, который работал нормировщиком и был довольно прижимистым; наряды каждой бригаде закрыли и определили трудозатраты в человеко-днях, т.е. по-колхозному – в трудоднях; в колхозе официально всегда определяется цена в рублях каждого трудодня на месяц, в нашем случае – это сентябрь, и цена была взята за основу при определении заработка каждого; кстати, когда колхоз покупал для строительства клуба лес, стекло, шифер, цемент и другие необходимые материалы, цена одного трудодня естественно снижалась, что в августе вызвало недовольство части колхозников: «Зачем нам нужен этот клуб, из-за которого снижается наша зарплата?». Теперь каждому студенту бухгалтерия колхоза выдавала одинаковую небольшую сумму наличными деньгами, а остальная часть заработка в соответствии с заработанными трудоднями пересчитывалась в килограммы зерна пшеницы определённого сорта, и это её количество указывалось в справке, которую получил каждый студент; таким образом, мы на себе почувствовали разницу между государственной и колхозной собственностью, стоимость которой менялась в зависимости от получаемого колхозом дохода; по выданной справке можно было получать деньги в любой конторе «Заготзерно» нашей страны, но вопрос в том, сколько можно получить денег; хотя эта контора была государственной (а может кооперативной?), твёрдой единой цены за килограмм пшеницы не было, но об этом мы узнали только в Ростове при реализации своих справок.

Начали готовиться к отъезду, постирали в реке свою одежду, подремонтировали и вычистили обувь, хорошо помылись в речке с мылом, в общем, привели себя в порядок и сфотографировались с местными ребятишками на фоне построенного клуба с красным флагом, установленном на фронтоне; всё механизмы и строительное оборудование, которое было привезено из Ростова, подарили колхозу; в предпоследний день состоялось торжественное собрание, на котором мы впервые узнали, что наш клуб на 400 мест был первым и единственным в сельской местности всего Казахстана; присутствующие официальные лица из района и области благодарили нас за труд и многие студенты были награждены государственной медалью «За освоение целинных земель» и большим красивым значком ЦК ВЛКСМ «За освоение новых земель»; мне вручили медаль, хотя в нашей бригаде были ребята не менее работящие, чем я, но наградили меня, вероятно, как и других бригадиров; работая, остался ли я доброжелательным к людям, не знаю – пусть судят об этом они сами; Богу известно, что я старался им остаться. Позже, обучаясь на четвёртом курсе, мы узнали, что за строительство клуба и высокие урожаи председатель колхоза Гуляев получил вторую звезду Героя.

Покупку билетов на поезд колхоз взял на себя и выдал на дорогу кое-что из съестного; но мы теперь были при деньгах, на станциях всегда можно было купить еду; ехали в хорошем настроении и только Коля лихо закладывал за воротник, покупал водку на каждой станции; на наши замечания не реагировал, почувствовал свободу; однажды даже Олег ничего не мог сделать, просто отвернулся – известно, из пушки по воробьям не стреляют; а на одной уральской станции Долгополов вообще дошёл до ручки: все вышли из вагона подышать свежим воздухом, а пьяный Коля, ничего не соображая, при всех, даже при девушках, стал мочиться под вагон, наверно, думая, что находится на улице в родных Зимовниках; и ничего с ним не могли поделать. Мы доехали до Москвы, где нас встретили люди из ЦК ВЛКСМ и всех поселили в общежитие, только я с двоюродным братом Эриком поехал к нему домой; ЦК позаботился о программе нашего трёхдневного пребывания в столице и на другой день с утра всех повели в мавзолей; чтобы попасть туда простому смертному требовалось отстоять в течение дня длинную очередь, но нас благодаря ЦК пустили без очереди (в то время без очереди проходили только интуристы); я был в мавзолее первый раз и, как и все, внимательно рассматривал стеклянные саркофаги, где покоились вожди; маленький Ленин был с рыжими волосами и бесцветным лицом, на пиджаке какой-то орден; Сталин лежал ближе к лестнице и можно было хорошо рассмотреть: генеральский китель стального цвета, седые волосы и усы; народ спускался по каменной лестнице, шли парами и смотрели в левую сторону на вождей; с правой стороны лестницы у стены стояли люди в штатском и следили за порядком; вдруг я услышал, а потом и увидел, как один из них наклонился к посетителю и громко матом сделал ему замечание – всё, теперь моё внимание и других было отключено от просмотра саркофагов и сосредоточено было только на охранниках, но, слава Богу, скоро показался выход; вот такое впечатление, и за прошедшие годы у меня никогда не было желания ещё раз посетить мавзолей. В тот же день в ГУМе я купил всем родным подарки и пришёл домой сильно простуженным, поднялась температура, меня уложили в постель и я лечился до самого отъезда, даже на вокзал я приехал в осеннем пальто Эрика; погода в эти сентябрьские дни стояла дождливая и ветреная, в поезде ребята ехали простуженными, постоянно кашляли; они рассказывали друг другу, где удалось побывать и что посмотреть в столице и, я помню, кто-то похвастался, что в Ленинской библиотеке ему удалось прочесть матерную «Азбуку» Есенина.

Поскольку мы возвратились домой в конце сентября, в колхоз на уборку урожая нас не отправили, дали два дня отдохнуть; в первый день занятий мы встретились со своими ребятами, которые не были на целине; все возбуждённо общались, рассказывали о своих впечатлениях, полученных на каникулах, а после занятий мы должны были получить деньги, заработанные на стройке летом; каждый из нас имел справку от колхоза, в которой было указано количество пшеницы, подсчитанное по