80 лет. Жизнь продолжается

Работа, армия, учеба в университете и аспирантуре

Поездом прибыл в Псков. Пошел на радиозавод, где меня оформили и дали общежитие, находящееся в жилом доме, где была трехкомнатная квартира, предназначенная для сотрудников, работающих на данном предприятии. Предложили место мастера в цехе, где трудились девушки и женщины. Но поскольку я хотел окончить 10-й класс и получить аттестат зрелости, чтобы поступить в какой-то вуз, мне показалось, что у мастера будут проблемы с ответственностью и нехваткой времени на учебу. Рядом с домом, в котором я поселился, была школа рабочей молодежи (ШРМ), где можно было окончить 10 классов. И поэтому я решил стать рабочим обжигальщиком, чтобы все время отдавать учебе, тем более что ШРМ была сменная, то есть можно ходить на занятия вечером, а на следующий день с утра до обеда. Такой график обучения совпадал с графиком работы обжигальщиков, когда в один день смена начиналась утром и продолжалась 12 часов, а на второй день – с 20 часов вечера и до 8 часов утра. Таким образом, я совместил работу с учебой.

Работа была несложной. Женщины составляли поддоны из радиодеталей. Я грузил их на тележку и загонял в печь. Поддерживал необходимую температуру, чтобы радиодетали, пройдя путь от входа до выхода, становились прочными. На выходе я крюком вытаскивал тележку для выгрузки поддонов. Правда, температура в печи была высокой, где-то 120–130 градусов, и радиодетали накалялись так, что можно было обжечь руку или волосы, но со временем я привык. Я записывал температурные данные в журнал и сидел два часа, пока поддоны с радиодеталями не достигали стандарта, а потом вытаскивал их для выгрузки. Можно было договориться с другими обжигальщиками, когда я оканчивал смену не в 20 часов вечера, а немного пораньше, чтобы успеть на занятия в ШРМ, которые начинались в 19 часов. Вот в таком темпе я работал целый год, пока не получил аттестат зрелости.

Мои товарищи по квартире были старше меня. Как правило, они выпивали не только по праздникам, но и в будние дни. Меня также приглашали в компанию, наливали водку, коньяк. Однажды я выпил коньяк «Двин», причем по неопытности так сильно перебрал, что после этого не мог терпеть запах этого коньяка. К счастью, работа и учеба не оставляли времени для отдыха. Старшие товарищи понимали мое стремление к учебе и, выпивая дома, старались не втягивать меня в очередную попойку.

Мне нравилось учиться в школе рабочей молодежи. Если в техникуме написание сочинений было проблемой для меня и приходилось нередко списывать их, то неожиданно я стал писать самостоятельно сочинения на ту или иную тему. Если раньше математика меня не привлекала, то в 10-м классе я увлекся математическими заданиями. По остальным предметам были отличные оценки. Учителя русского языка и математики, две отличные женщины, умели заинтересовать своим предметом, и я подружился с ними. В нашем классе была одна ученица, которая была старше меня на четыре года и была замужем. Я немного увлекся этой женщиной, она отвечала мне взаимностью. Она приходила ко мне домой, где я проживал, но, познакомившись с инженером, который жил с нами в квартире, женщина отдала предпочтение ему. Ну а я продолжал учиться, пока не получил аттестат зрелости.

Одна девушка из параллельного класса хотела поступить в Ленинградский институт авиационного приборостроения. В тот момент я не определился, в какой вуз мне поступать. Но Ленинград прельщал меня, поскольку там была моя тетя по отцовской линии, в детстве я с мамой был у них в гостях и мне понравился этот город. Поэтому, не задумываясь о дальнейших перспективах, я решил попытаться сдать экзамены в институт авиационного приборостроения.

Приехав в Ленинград, я остановился у тети Любы, которая жила с мужем в общей квартире, где было еще трое соседей. Квартира была в центре Ленинграда, на улице Майорова. Я сдал три экзамена в институте авиационного приборостроения, два по письменной и устной математике, но по сочинению получил неудовлетворительную оценку. Пришлось возвращаться в Псков на работу. Мои товарищи говорили, что можно поступить в Псковской педагогический институт. Я сдал документы туда, где зачли ранее сданный экзамен по математике, получил «отлично» по сочинению и фактически поступил в педагогический институт. Но я принял решение пойти в армию, поскольку был призывником, чтобы потом поступить в другой вуз. Вот так я оказался на срочной службе в рядах Советской Армии.

25 ноября 1961 года из военкомата Пскова вместе с другими призывниками я был передан офицеру, который повез нас поездом до Ленинграда, а потом на электричке в часть, расположенную в Сертолово. Это была учебно-показательная часть, где нас, курсантов, обучали строевой, боевой подготовке и вождению танков, поскольку из молодых людей готовили водителей танков. К нам в часть приезжали зарубежные военные, и поэтому в гарнизоне были порядок и чистота. Доходило до того, что курсанты мыли асфальт и красили зеленой краской траву, перед тем как приезжала зарубежная делегация. Никакой дедовщины не было, поскольку с нами занимались офицеры и некоторые сержанты, оставленные в части для обучения молодых. Правда, были и наряды, когда кто-то из курсантов спорил или нарушал дисциплину, в результате чего кое-кто мыл туалет. Сержанты иногда злоупотребляли властью, особенно выделялись украинцы. Однако дедовщины не было, как это проявлялось в других частях, где наряду с солдатами первого года служили те, кому оставалось немного до дембеля.

Прошел год, курсанты сдали экзамены, стали механиками-водителями среднего танка. После распределения курсанты разъехались по разным местам страны. Меня направили в часть, расположенную в городе Вологда. Но я пробыл там всего полтора месяца, поскольку нас агитировали поступить в танковое училище. Сейчас я понимаю, что в то время (1961–1963) укреплялись ракетные войска и нужны были водители-механики танков, на которых крепились ракеты. Танковое училище готовило в экстренном порядке, всего за год, специалистов. Во всяком случае, когда мне сказали, что, окончив танковое училище, у меня будет преимущество поступать в вуз, то я дал согласие на это. И вот, в январе 1963 года я и трое солдат из нашей части поехали из Вологды в танковое училище, расположенное на Дальнем Востоке. Мы ехали восемь суток на пассажирском поезде с пересадками в Свердловске, Красноярске, Белогорске. Рассматривали пейзажи из окна поезда, тем более что для меня это было первое длительное путешествие по стране, где я мог полюбоваться Уралом, Западной и Восточной Сибирью, Дальним Востоком. Через восемь суток мы прибыли в Моховую Падь, недалеко от Благовещенска. Именно там было расположено Дальневосточное танковое училище, где мне предстояло учиться в течение года.

В танковом училище было легче, чем когда я служил в армейской части в Вологде. Ложки и вилки в столовой, еда более вкусная, учебные занятия интереснее. Поскольку я занимался спортом, то была создана команда по ручному мячу, где мы готовились к первенству и, следовательно, занимались тренировками, когда другие курсанты занимались строевым шагом на плацу. Я был выбран комсоргом роты, общался с офицерами, когда наш майор уговаривал меня остаться в армии, поскольку после экзаменов курсантам присваивалось звание младшего лейтенанта, если они хотели служить дальше. Замполит говорил о том, что у меня есть перспектива, можно поступить в военную политическую академию. Однако в душе я оставался при своем мнении, не хотел быть военным, не иметь свободы, а на гражданке мечтал поступить в тот институт, который представлялся мне тогда наиболее перспективным и связанным с дипломатией. Речь идет о МГИМО, о котором я, судя по всему, читал в газетах, поскольку в статьях обсуждались политические события, связанные с Китаем.

Рядовой учебно-показательного полка в Сертолово, 1962 г.

На занятиях в Сертолово, 1962 г.

Водитель танка Т–54, 1962 г.

У карты с автоматом, Сертолово, 1962 г.

Курсант Дальневосточного танкового училища (Моховая Падь), 1963 г.

Командир взвода, 1964 г.

В частности, когда я был в увольнении в Благовещенске, то видел, как по Амуру шел китайский пароход, потом он разворачивался в сторону нашей границы и волной выбрасывал плавающих людей на берег. В то время отношения между нашей страной и Китаем были напряженными, происходили различного рода инциденты, включая некие провокации на Амуре. Я стоял на берегу Амура, смотрел, как по другую сторону реки на китайской территории лилась музыка, проходили танцы, и инцидент с китайским пароходом произвел на меня такое впечатление, что мне захотелось стать дипломатом, поступив в МГИМО.

Через год курсанты сдали экзамен в танковом училище. Большинство курсантов, примерно 300–350 человек, получили звание младших лейтенантов, и только около 10–15 человек остались на срочной службе. Тем, кто не захотел быть офицером, присвоили звание сержантов и направили по месту службы. Мне, видимо комсоргу и сдавшему экзамены на отлично, присвоили звание старшины. Направили в штаб Ленинграда, чтобы я, скорее всего, вернулся в военную часть Вологды.

В конце декабря 1964 года я выехал поездом в Ленинград. Это был не пассажирский, а скорый поезд, поскольку я заранее продумал, что в новогоднюю ночь можно съездить в Боровичи к маме и бабушке на несколько дней, а потом вернуться в штаб Ленинграда для прохождения дальнейшей службы в Вологде. Хотя это было рискованное путешествие, явно не по уставу, тем не менее, рассчитав время, я побывал дома, отметил Новый год и через несколько дней прибыл в штаб Ленинграда. Все обошлось благополучно, и меня направили в ту же часть, в которой я был до танкового училища.

Я стал командиром взвода в роте, где два взвода возглавляли кадровые офицеры. Мне дали отдельную комнату в казарме, я свободно выходил из воинской части в город и поступил на подготовительные курсы для поступления в вуз. Раньше в армии такого не было, чтобы старшина срочной службы был командиром взвода. Поэтому я находился на особом положении, и командование части не знало, как себя вести в подобных случаях.

Так, мне замполит предложил вступить в ряды КПСС, поскольку командир взвода должен быть коммунистом. Надо сказать, что в то время я верил в коммунистические идеалы и подал заявление в партию, причем в стихах. Замполит не знал, что делать, поскольку никогда не сталкивался с подобным заявлением. Судя по всему, он консультировался в штабе округа, в результате чего меня попросили написать обычное заявление для приема в партию. Но я написал стихотворение, в котором были строки о формализме, о культе Сталина. И поместил его в солдатской газете, которая издавалась в роте. Прошло несколько дней, пока инцидент рассматривался в штабе округа. Судя по всему, мое заявление в стихах о приеме в партию все же приняли, и я стал через некоторое время кандидатом в члены партии.

Наряду с обязанностями командира взвода подготовка к экзаменам в вуз отнимала много времени, и я не пользовался той свободой, которая была у меня в отношении выхода из воинской части в город и знакомства с девушками. Направив письмо в Москву для поступления в МГИМО, я ждал ответа, но, к сожалению, приемная комиссия так и не ответила. Я опасался, что если не поступлю в вуз, то не исключена возможность остаться надолго в армии. Поэтому после окончания подготовительных курсов я подал документы на философский факультет в Ленинградский университет, а также договорился о сдаче экзаменов в Вологодский педагогический институт.

Так получилось, что я успешно сдал экзамены в эти два вуза. Естественно, что предпочтение было отдано философскому факультету ЛГУ. Там я набрал на экзаменах 13 баллов из 15 и мог выбирать любую кафедру. Кафедра научного коммунизма, куда брали абитуриентов с 12 баллами, меня не привлекала, в то время как кафедра истории и философии представлялась важной в плане серьезного изучения философской мысли. Итак, поступив на философский факультет ЛГУ, я был демобилизован из армии в звании младшего лейтенанта.

Как обычно, в сентябре студентов отправили в колхоз. Поскольку у меня не было гражданской одежды, то я носил офицерское обмундирование, что оказалось весьма соблазнительным для девушек нашего курса. Некоторые проявляли интерес ко мне. В колхозе студенты познакомились друг с другом, в результате чего, когда мы стали учиться, появились новые компании. Во всяком случае, одна девушка стала встречаться со мной. И хотя у меня были чисто дружеские отношения с ней, она была не прочь выйти замуж. Но поскольку я не стремился завести семью, то через год она вышла замуж за одного из наших студентов, тоже ленинградца, который ухаживал за ней и долгое время ревновал меня к своей жене.

Я поселился в студенческом общежитии в Старом Петергофе, который находился под Ленинградом. Комната на четырех человек, где были студенты первого курса, отслужившие армию. Поскольку денег было в обрез, то мы частенько ходили на овощную базу, где подрабатывали. Разгружали вагоны, приносили овощи на ужин в общежитие. Стипендия была 35 рублей. Этого хватало на оплату общежития, абонемент в университетскую столовую, когда обед стоил 45 копеек в день, ну и плюс что-то на завтрак и ужин. Конечно, мы, демобилизованные из армии, не могли себе позволить платить за электричку, на которой утром оправлялись в Ленинград, а вечером в Старый Петергоф. Поэтому мы ездили без билета на электричке, стараясь убегать от контролеров. Как только появлялись контролеры в вагоне, мы быстро переходили в другой вагон, на остановке выходили из вагона и бежали по платформе обратно, где контролеры уже проверили билеты. Вот так и жили студенты.

Правда, на втором курсе нас переселили в общежитие, которое было недалеко от университета. И часть студентов, у которых не было денег, устроились на работу дворником или кочегаром, что отражалось на их учебе. Что касается меня, то я посвящал все время приобретению знаний, не работал и поэтому экономил на всем. Так, на ужин я ходил в одну столовую, где за 23 копейки можно было поесть макароны с сыром, два ломтика хлеба и чай. Однако в нашей комнате студенты завели обычай. Как только получали стипендию, мы позволяли себе роскошь, посещали различные рестораны в Ленинграде. Заказывали селедку с картошкой, по 100 граммов водки, и все.

Будучи студентом философского факультета, я занимался спортом. В общежитии на Мытнинской набережной в субботу после 23 часов студенты устраивали танцы. Негритянские студенты приносили свои джазовые пластинки, и мы танцевали до трех-четырех часов ночи, после чего усталые возвращались спать в свои комнаты, чтобы в воскресенье отдохнуть, а потом всю неделю учиться, ходить в библиотеки.

У меня появились друзья, с которыми мы общались как в общежитии, так и на протяжении многих лет после окончания учебы.

Игорь и я купили одинаковые костюмы из ГДР, поскольку они были очень дешевыми, а у нас как студентов лишних денег не было. Позднее оказалось, что костюмы были одноразовые, предназначенные для покойников. Однако мы носили эти костюмы несколько лет.

Носов Владимир, я и Ягодников Игорь (с бумагами) – один из моих студенческих друзей, с которым мы дружили всю жизнь до его смерти в 2010 г., 1966 г.

С другим другом, Кальным Игорем, с которым мы жили в одной комнате в общежитии, мы плавали в Неве. Каждое утро занимались зарядкой, бегали на стрелку Васильевского острова и купались. Вода была довольно холодная. В октябре-месяце было так холодно, что я подумывал, как бы бросить купание в Неве. Но не мог признаться другу в этом. И вдруг мой друг заболел, в результате чего мы прекратили закаляться в первых числах ноября.

На ноябрьских праздниках все студенты ходили на демонстрацию в составе университета. Мне пришлось пойти в деканат, чтобы отпроситься от данной процедуры, поскольку хотелось поехать на несколько дней в Боровичи. Замдекана по научной части, прекрасная женщина, которая танцевала со студентами на вечеринках, вошла в мое положение, в результате чего я уехал домой. Кстати сказать, философский факультет в эпоху «оттепели» отличался свободой мысли, где студенты могли менять преподавателей, снимать и добавлять какие-то предметы, выступать на собраниях с крамольными идеями, критиковать те решения, которые были приняты сверху.

Несколько дней я провел с мамой и бабушкой. Ходил в горно-керамический техникум на вечер, посвященный ноябрьским праздникам. Там познакомился с двумя девушками, одна из которых, как оказалось, была дочерью директора комбината огнеупоров. Видимо, поэтому юноши стеснялись пригласить девушек на танцы. А я, прослуживший армию и будучи на четыре года старше девушек, ничего не боясь, не только пригласил их на танцы, но и потом пошел провожать их до дома. Оказалось, что Ира (дочь директора комбината) живет в доме ИТР, где когда-то жил и я, но во время моей службы в армии моя мама и бабушка переехали в другую квартиру, находящуюся на расстоянии четырех кварталов от дома ИТР. Впоследствии, на протяжении пяти лет, когда я был студентом ЛГУ, мы встречались с Ирой, поскольку каждый раз, приезжая на праздники или летом, мы были вместе, и я подружился с ее папой и мамой.

На первом курсе философского факультета были не только гуманитарные дисциплины, но и математика, физика, иностранный язык. И хотя в школе и в техникуме я изучал немецкий язык, тем не менее меня привлек английский язык. Конечно, на фоне студентов, ранее изучавших английский язык в школе, мое постижение английского было трудным, тем не менее к третьему курсу я стал читать и конспектировать зарубежные книги. Что касается математики, то все было хорошо. В конце первого курса я сдавал экзамен по математике, но оказалось, существовала одна проблема, не связанная со знанием. Преподаватель математики не любил, когда молодые люди носили бороду. Именно в то время я начал отращивать бороду, и преподаватель на лекциях негативно относился ко мне, считая, что «бородачи» могут не сдать экзамен по математике. Многие студенты говорили, чтобы я сбрил бороду до экзаменов, а то можно вылететь из университета. Но почему-то у меня возник протест против самодурства преподавателя, в результате чего я пришел на экзамен с бородой. Преподаватель спрашивал меня не только по решению задачи, которая досталась в билете, но и задал многие вопросы, стараясь поддеть меня. Я, как мог, отвечал, тем более что подготовился к экзамену. Во всяком случае, преподаватель признал, что моих знаний по математике достаточно, и поставил в зачетке не отличную оценку, а «хорошо». После экзамена я сбрил бороду, но позднее, несколько лет спустя, вновь отпустил бороду, с которой хожу до сих пор.

Сдав экзамены за первый курс, я поехал в Москву, для того чтобы узнать о переводе в МГИМО, о чем мечтал. Но когда я узнал о дисциплинах и той несвободе, на которую обрекают студентов в данном вузе, я понял, что изучение знаний на философском факультете ЛГУ, где во время «оттепели» царят свобода и демократия, дает больший простор для дальнейшей жизни, включая профессиональную деятельность.

Итак, я остался на философском факультете ЛГУ, черпая знания не только по программе, но и выходя далеко за ее рамки. Я ходил на специализированный курс по социологии личности, который вел молодой профессор философии И. Кон для всего университета сначала в большой аудитории исторического факультета, а затем в актовом зале университета, поскольку приходили студенты с разных факультетов, включая физиков, математиков, биологов. Одно время я посещал лекции на биологическом факультете, особенно связанные с генетикой и евгеникой. Был на докладе члена-корреспондента Академии наук СССР Б. Ананьева «Место человека в современной науке» и даже задавал ему трудные вопросы. Посещал лекцию профессора Сорбонского университета (Франция) Г. Беловаля, посвященную понятию мира и природы в философии XVII – XVIII вв. Был на литературном вечере Л. Гительмана, где он рассказывал о Бертольте Брехте. На втором и третьем курсах после лекций я посещал библиотеки, сперва на историческом факультете, затем общую библиотеку университета, а потом, когда необходимых книг не хватало, добился разрешения на прочтение книг в библиотеке общественных наук.

В лекциях спецкурса «Социология личности» И. Кона я узнал о З. Фрейде, о котором ничего не слышал ранее. Сейчас, когда пишутся эти строки, я нашел свои старые записи 13 лекций И. Кона, которые он читал в октябре – декабре 1966 года. Во второй лекции он уделил внимание теории структуры личности по З. Фрейду, сказав, что Фрейд разработал метод психоанализа, имел ряд заслуг в науке и сама постановка вопроса о значении бессознательного в психике человека имела большое значение. И хотя И. Кон высказал ряд критических замечаний по теории Фрейда, тем не менее я обратил особое внимание на данные сюжеты. Поскольку психоанализ в нашей стране был вроде бы запрещен, то у меня пробудился интерес познакомиться с психоаналитическими идеями, поскольку запретный плод всегда сладок. В библиотеке исторического факультета нашлись книги З. Фрейда, изданные в нашей стране в 20-х годах прошлого столетия. В других библиотеках были книги Э. Фромма на английском языке, на которые я обратил внимание после прослушивания лекций И. Кона, где он сослался на неофрейдистов. К тому же я был на лекциях Э. Соколова о неофрейдизме, где Э. Фромму уделялось основное внимание. Поэтому я не только читал эти книги, но и переписывал цитаты и выдержки З. Фрейда, Э. Фромма в тетрадь, позднее используя их при написании диплома.