Пылать мне ярко

Шепоты

– Лежит, мертвая.

– Мертвая?

– Жена Кителера.

– Прямо на берегу.

– В конце их сада.

– Как вроде спит.

– Убили ее, да?

– Так говорят.

– Только дочка осталась.

– Муж, ростовщик. И дочка, его муза.

Январь, 1279

Девочка становится женщиной в зубах зверя. Она должна приручить его. Научиться касаться шелковистого меха. Петь ему колыбельные. Кормить его сырым мясом, и, когда он подходит слишком близко, – ускользать, не теряя при том своей красоты.

Мать выдали за отца в четырнадцать лет. В день свадьбы у нее при себе не было ничего, только кошель с огненно-красными ягодами рябины. Так она защищалась от смерти. В дом мужа она привезла грубый деревянный сундук, полный мешочков с какими-то семенами, проросшими луковицами и флаконами всяких снадобий. Бабушка учила ее, что кровавая луна к рассвету принесет горести, и что отвар из тисовой хвои замедляет биение сердца. Отец ничего этого не понимал и не хотел понимать. Она была всего лишь женщиной, его супругой. Ее задача – рожать детей. Ее задача была – родить меня; правда, предполагалось, что не только меня, но вот мне исполнилось девять, а у меня ни братьев, ни сестер, и я даже слышала, как Альма, мамина служанка, говорила кухарке, что у госпожи давно прекратились кровотечения. Уже тогда я понимала, что это значит. Она утратила свою ценность. Уже тогда я боялась за нее.

Мама всегда была тихой. В словах ее слышался вкус дождевых капель и дрожащая песня черного дрозда. С ней рядом мне чудился запах сырой травы и земли, но она редко бывала поблизости – чаще возилась в саду или стояла у черных вод реки Нор. Именно там, вечером, после того, как я встретила свою рысь, ее и задушили.

Семь лет прошло, как мама умерла, и я с тех пор ни разу не встречала той дикой кошки.

Бывает, утром я украдкой сбегаю из отцовской конторы, теплой, полной рабочего гула, искать воспоминания о ней – а лучше кошку, мою дикую кошку, которая, сдается мне, взяла часть матери в момент ее кончины, а теперь где-то рыскает в лесах в поисках потерянной дочери.

Восходит солнце, небо розовеет. Тащусь по снегу. Впереди испуганно блеют и разбредаются овцы. Лучше поспешить, пока отец не послал искать меня. Оборачиваюсь в надежде заметить, как за кустами мелькает пушистая голова, или обнаружить на снегу отпечатки лап, но вижу только деревья – тихие, холодные, отчужденные.

Ступаю на раскисшую дорогу. Передо мной сырыми от снега серыми глыбами вздымаются городские стены, в которых просветами свободы зияют открытые ворота. В Килкенни их девять – и днем можно ненадолго сбежать за его пределы, пока не пробьет комендантский час, веля вернуться по домам, по своим постелям, где, вероятно, будет безопаснее. Гэльских набегов, терзающих нас, местных, не было со времен моего рождения, но что с того? Ночами все закрыто на засов.

Входя в Килкенни, я выпрямляю спину, сжимаю челюсти и устремляю взгляд вперед. Я, как и город, должна быть во всеоружии – но не против вражеских клинков, а против шепотков тех, кто глазеет и бдит. Я у себя одна, мне шестнадцать, и с каждым месяцем их голод нарастает.

Я прохожу мимо замка, невыносимо огромного, похожего на луковицу; это резиденция Маршалов, которым все мы должны быть безоговорочно благодарны за то, что они превратили простой монастырский городок в нынешний величественный Килкенни, огонек для мотыльков: купцов, рыцарей и всех, кому нужны золото и шерсть.

Таков наш Килкенни. Каждое утро мы пинками будим сторожевого пса. Каждый день я вижу, как продавец рыбы катит серебристые тушки в своей тачке: за макрель – два пенни, за лосося – двенадцать, за акулу – душу.

Отец с друзьями, все укутанные в меха, стоят перед лавкой торговца тканями. Избегая их взглядов, я рассматриваю крыши, которые в этой части города слишком далеки друг от друга, чтобы кошка могла перепрыгнуть с одной на другую. Купцы изображают добродетель, но каждый в свое время успел меня схватить, пощупать, однако я уворачивалась – кого хвалила за изысканный наряд, кого осаживала окриком, угадывая, где чье слабое место. Не дав им обслюнявить меня речами о цвете моих щек в столь снежный день, я скрываюсь в переулке, где воздух густ от духа тухлой рыбы. Спешно пробегаю его и выхожу в свежесть широкой улицы. Передо мной – главный вход в наше семейное заведение, постоялый двор Кителеров. В наших комнатах останавливаются путники со всего мира. Любой из них был готов забрать меня туда, где воздух пахнет цитронами и изюмом, но отец всегда и всем отказывал. Прочь невозможное; я иду к боковому входу, перед которым пролегает сточная канава. Дверь в сад кажется закрытой, но я не заперла ее, когда сбегала перед рассветом. Доски над канавой прогнили за зиму и теперь стонут под каждым моим шагом. Смотрю вниз на поток нечистот, стараюсь не упасть, и вижу меховой комок, припорошенный снегом. Опускаюсь на колени, высматриваю хоть какое-то шевеление. Там четверо – нет, пятеро – котят и их мать с остекленевшими серыми глазами.

– Алиса Кителер! – Властный и громкий голос прорезает морозный воздух.

Пространство за мной раздвигается, впуская кого-то. Я медленно поднимаюсь. Под аркой у стены стоит монах в серой шерстяной рясе, дверь в сад за его спиной распахнута. У него странный и диковатый взгляд лунатика, и я понимаю, что как обитатель этого сна наяву не должна испугать его.

– Ты не похожа на убийцу.

Это он о котятах.

– Ты меня не знаешь, – отвечаю я и смотрю на него.

Он стоит расслабленно, как человек, который вполне сознает, что выглядит привлекательно. Мне кажется, он старше меня всего на три-четыре года. Его кожа необычно чиста, на щеках – ни одной оспины, у губ – ни одной отметины голода. Это лицо богатого человека. И он откуда-то знаком мне, только пока не понимаю, откуда. Но я-то знаю этот род. Я всю жизнь имею дело с мужчинами, которые преданно поклоняются самим себе, и он, как большинство из них, желает, чтобы я смотрела на него с обожанием, так что я продолжаю глядеть на мертвых котят. Скоро псы выгрызут их глаза, языки и яркие мягкие внутренности, пока еще прикрытые нежным мехом.

– Я как раз говорил о тебе с твоим отцом, – говорит человек в монашеском облачении.

Половина холостяков Ирландии приползали к отцу на коленях вымаливать моей руки, как будто я – сам Рай, а отец – священник, продающий искупление.

– Я всегда знала, что могу превратить святого человека в Сатану.

– Какое тщеславие, – говорит он. – Твой отец упомянул тебя, не я. А ты решила, что я опущусь до вашего рода.

Нас, ростовщиков, вечно ненавидят, но я, не удержавшись, зыркаю на него, и он, конечно же, смеется.

– Как будто я хочу породниться с твоей семьей, – отвечаю я. – О, да. Я знаю, кто ты.

– Божий человек.

Я указываю на его туфли, украшенные изящной вышивкой. Ни один монах не стал бы носить такие. Он ухмыляется все шире, и мне самой противно, что я не могу отвести взгляд, и в моей памяти вдруг проявляются лица его семейства.

– Тебя зовут ле Поэр, – говорю я.

– Поймала.

Это Джон, сын барона из Уотерфорда.

– Мне все равно, кто ты – преступник или барон. Все вы одинаковые. Убийцы и воры, вот вы кто.

Теперь мой черед ухмыляться.

Я ожидаю, что он покраснеет от ярости, но он только почесывает лоб, и я вдруг вижу в нем мальчишку, ребенка, который пытается убедить отца, что достаточно сообразителен и силен, чтобы носить титул.

– И тебе любопытно, отчего я вырядился монахом, – говорит он.

– Не слишком, – отвечаю я. – Теперь подвинься, чтобы я могла уйти в сад и больше на тебя не смотреть.

Он улыбается. Его зубы необычайно чисты.

– Тебе разве никогда не хотелось узнать, каково это – быть обычной, никому не видимой?

– Нет, и этого уж точно не случится.

Я шагаю вперед, чтобы он или отступил, или обошел меня, но он не делает ни того, ни другого, и мы стоим лицом к лицу в узком дверном проеме. Он опирается рукой на стену над моей головой. Его дыхание теплое, он пахнет пивом и гвоздикой, и я почти поддаюсь искушению схватить его за эту руку, помчаться в церковь и больше никогда не возвращаться к отцу. Но я не двигаюсь. А вот он роется в складках своей рясы и достает откуда-то маленький темный пирожок. Не успеваю я отказаться, как он сует мне угощение в руку.

– Кусай, – говорит он, и я кусаю.

Пирожок рассыпчатый, сладкий и липкий. Его губы мягко расплываются в улыбке, рот становится каким-то беззащитным, и мне кажется, что если бы я сейчас прижала нож к его ребрам, он бы позволил мне воткнуть его между костей.

– Придет время, – говорит он и освобождает проход. – Алиса Кителер.

Удержаться не в моих силах. Я смотрю, как он встает на колени над канавой, его рука теряется в мертвой кучке меха. Я смотрю, как он вытаскивает мяукающего котенка цвета пламени. Я смотрю, как он идет к реке, насвистывая, и одной рукой прижимая его к груди.

Меня рвет прямо на кусты розмарина.

Сад матери весь черно-белый. В дальнем конце темные ветви рябины укрыты снегом. Все вокруг бледное, как девица в день свадьбы. Я пытаюсь вообразить маму в Раю. Так и вижу ее: счастливая, лицо обращено к небу, взгляд ясный и открытый, без тени страха – но этот образ гаснет. Я пытаюсь представить женщину, которая никогда и не жила.

С постоялого двора доносится смех, звякает оловянная тарелка. Я утираю рот и вхожу через заднюю дверь, не глядя миную кухню. Слуга в столовой подметает грязный камышовый настил. Скоро он заменит его на свежие стебли, переложенные лавандой. Где-то над головой в одной из спален ругаются постояльцы. Комнат здесь три. Одна большая, там двенадцать тюфяков. Оставшиеся две поменьше, но в каждой стоит широкая кровать с выдвижным ящиком и сундук. Эти комнаты – для самых зажиточных путешественников, но всякий постоялец должен быть при деньгах, всякий должен явиться на лошади, иначе ему откажут в приеме. Ночую я в маленькой комнатушке наверху – со мной всегда моя служанка, храпящая старая Альма, а у двери дежурит мальчик с ножом – для защиты от пьяных гостей да и вообще всех, кому не лежится в своей кровати.

Я останавливаюсь в открытых дверях конторы. Ее освещают сальные свечи и лучины. По стенам развешены гобелены с вытканными волками, медведями и рысями, залитыми кровью. Каждую пору детства я провела здесь, под взглядами охотничьих глаз. Вела записи, передвигала костяшки на счетах, подавала купцам вино, улыбалась, сглаживая острые углы сделки. Отец всегда был со мной, оглаживая взглядом мое тело, оценивая, прикидывая, восхищаясь. Мне всегда удавалось отвлечь его, обратившись за помощью в расчетах, хотя я сама знала ответ. Затем я привлекала его внимание к полезным слухам о новоприбывшем епископе и его любовнице. Когда мама умерла, я убедила его взять в ученики Роджера Аутлоу, сына банкира, – он был на три года старше меня и почти так же умен. Его рвение и интерес занимали отца, и дни становились легче. Мы с Роджером учились ремеслу в домах и лавках купцов Килкенни. Жена виноторговца взяла меня к себе на несколько недель и обучила итальянскому. Чтение по латыни мы с Роджером освоили у одного монаха. Всему остальному – как вести записи, считать деньги, заключать сделки – нас учил мой отец. Роджер любит отца, и я его не виню. Я тоже его люблю. По большей части. Джозеф Кителер умеет забираться в самую душу. Заразительный смех, непринужденные манеры, ловкие комплименты, ухоженный вид. Как мне его не любить?

Сейчас же отец склонился над своими счетами, напевая под нос. С виду он – идеальный банкир: солидный, невозмутимый, весь словно острая глыба льда. Челюсть будто вырезана из камня, кожа белая, как известняк, и такая же пористая, но вот под столом его обутые в меховые туфли ноги непрерывно притопывают в каком-то возбужденном танце. Я прочищаю горло – и он поднимает взгляд, выражение его лица меняется: из надменного ростовщика он превращается в нежного и заботливого отца; это его обычное обличье.

– Дочь, – говорит он. – Твои побеги за городские стены меня пугают. Вдруг тебя там схватит какой-нибудь гэл?

Я смеюсь, качаю головой:

– В этих четырех стенах я в еще большей опасности.

Он обходит стол и идет ко мне, собираясь заключить меня в объятия. Протягивает ладонь к моему лицу, но замирает, так и не коснувшись щеки; рука дрожит в воздухе у моего уха.

– Я беспокоюсь, – признается он.

Я не двигаюсь, не отрываю глаз от пола, изучая каждую пылинку на досках. Я не смогу шевельнуться, пока не пошевелится он, так что отец, как это обычно бывает, вздыхает и отходит, усаживается за стол.

– У меня к тебе еще одно дело, – говорит он, закидывая руки за голову и сплетая пальцы, весь такой самодовольный, и мне хочется стереть с его лица эту ухмылку какой-нибудь едкой репликой.

– Я уже в курсе. Джон ле Поэр.

– Кто тебе сказал? – Он щелкает пальцами, как всегда делает, если срывается сделка.

– У меня свои источники, – отвечаю я.

– Твои источники – мои источники. – Отец похлопывает себя по бедру. Он может быть более чем терпелив с клиентом, но не со мной.

– Я встретила ле Поэра, – говорю я, но не осмеливаюсь смотреть ему в глаза. – В саду. Он был одет как монах.

– И что ты скажешь о браке с божьим человеком? – Он снова смягчается. На губах улыбка, блестят желтые зубы, лоб разгладился. Его взгляд блуждает по моему лицу, и все это время, пока мы беседуем, я не свожу с него глаз.

– Ле Поэр – идеальная пара, – соглашаюсь я. – Мне всегда хотелось иметь мужа из славной семьи убийц и воров.

– Прибереги шутки для клиентов.

– Если бы я шутила, ты бы уже смеялся.

В два шага он приближается ко мне и хватает за руку; она дрожит – а может, это дрожь его руки. Мой разум покидает меня, и я вижу нас как бы сверху. Когда мне было девять, мы однажды танцевали у него в конторе. Он тогда так же схватил меня за руку и завел песенку о дочери пекаря, крутившей роман с четырьмя мужчинами сразу. Она отравила их всех, угостив хлебом, испеченном в отцовской печи. Он кружил меня одной рукой, а потом мы скакали по всей конторе. Дверь в коридор была открыта. Я подняла взгляд и увидела на пороге маму. Она стояла, сложив руки на груди, и мне тогда показалось, что если она их опустит, то рухнет и разобьется вдребезги.

Теперь я – такая же женщина, какой она была когда-то, и я вылетела из собственного тела. Вижу, что его рука все еще стискивает мою, большой палец вжимается в ладонь.

– Ты хочешь, чтобы твоя дочь, – спрашиваю я, – жила в доме убийцы?

Он роняет мою руку. Я слышу, как он жадно глотает воздух. Я вижу, как он отходит от меня, огибает стол и садится в кресло с поникшей головой.

– Я сказал ле Поэру, что он не получит ни тебя, ни моих денег. Вот за чем он приходил. Хапуга. – Он трет глаза, опускает плечи. – Думаешь, я растравил волка?

Я качаю головой:

– Он с виду волк, а на деле – агнец. Агнец-убийца.

Вечер. Я сижу под рябиной. Мы с мамой взяли саженец на лесной опушке – маленькое дикое создание, согнутое ветром и тянущееся к небу. Мама вскрыла землю совком, выкопала деревце и велела слуге отвезти его домой на тачке. Рябина любит тишину и свет, так что мы вырыли ей ямку в конце сада, на берегу реки, куда не долетает гомон слуг и голоса гостей. Когда стояло особо знойное лето, мы по утрам и вечерам ведром зачерпывали из реки воду и плескали на ее ветки. Мы шептали слова поддержки и признавались рябине в любви. Осенью ее осыпало ослепительными ягодами, ярче тех гроздьев, что зрели на материнском дереве. Она стала местом отдыха для усталых крыльев голубей и ворон, убежищем для кошек, удирающих от котов, тенистым уголком для мамы и наблюдательным пунктом для меня. Для нас – и мы держали это в немой тайне – дерево было священнее любой церкви.

Я оглядываюсь на постоялый двор – два этажа, чердак, серые стены и закрытые ставни. В конюшне брыкается лошадь. Наверху плачет ребенок. С ветки падает сосулька и разбивается о мерзлую землю. Я знаю, что он никогда не позволит мне выйти замуж.

Я нашла мать на рассвете. Ее непокрытые рыжие волосы были втоптаны в грязь, а на шее виднелись лиловые пятна – как монетки, подношение от убийцы. Я обернула ее волосы своей накидкой, прикрывая от позора, – пусть никто, кроме меня, не увидит этих волос. Я свернулась калачиком рядом с ней, прижалась и крепко зажмурилась. От нее пахло рекой, только что освободившейся ото льда. Не знаю, сколько мы там пролежали, но именно он оторвал меня от нее, осмотрел, придерживая на вытянутых руках, потрогал мой чепчик. Отец не смотрел мне в глаза, и я внезапно поняла, что это он ее убил.

В рыбной лавке

– Старик Кителер обделался прямо в церкви на прошлой неделе.

– Ай, с кем не бывает. Форели?

– Не сегодня, благодарю. Кителер теперь слег, а его дочь…

– Заправляет постоялым двором. Тоже мне новости.

– Хуже. Ссуды раздает.

– Думает, на нее тут все молиться будут?

– Ну я бы ей не отказал, если вы это имеете в виду.

– Какая жалость, что вы женаты.

– Из брака можно и выпутаться.

– Разве что через кладбище.

– Вот и я об этом.

Январь, 1280

– Твой отец.

Роджер Аутлоу перешагивает через укрытые соломой грядки и клумбы. Я отворачиваюсь от него, поправляю платок, расстегиваю и застегиваю накидку. Я знаю Роджера, как знаю сам Килкенни. Я прошла по всем его дорогам. Мы вместе гуляли у реки и придумывали себе будущее, поедая цитрусы под неутомимым солнцем, охлаждая ноги в лазурном море, и за нами присматривала моя служанка Альма, недовольно морщась и сердясь, что я вытащила ее из теплой кухни. Однажды мы сбежали от нее и помчались прочь через луг, ловя ладони друг друга, изредка хватаясь за туники и отпуская на бегу. На краю леса мы рухнули на землю и расхохотались, отчего в небо с карканьем взмыла стая ворон. Мне было четырнадцать, ему семнадцать. Я страстно желала, чтобы он взобрался на меня, хотела ощутить его вес и напор. Я ждала, слушая его тяжелое после бега дыхание, но мы и дальше просто лежали рядом, не касаясь рук друг друга, ничего не касаясь, и смотрели на плывущие облака, пока не замерзли, а потом неспеша пошли обратно в город.

Сейчас по реке медленно проходит баржа.

– Выходите за меня, миледи! – кричит рыбак.

– Я тебе не миледи! – кричу я в ответ. – И за такого, как ты, никогда не пойду.

Он шутовски причитает, сжимает кулаки и трет глаза.

– Я пришел, как только узнал, – раздается из-за спины голос Роджера.

Рыбак машет рукой, баржа скрывается из виду.

Я оборачиваюсь к Роджеру, пытаюсь улыбнуться. В детстве его щеки покрывали веснушки, ноги казались слишком большими, словно лапы, а глаза – огромными и коричневыми, как у щенка. Теперь веснушки поблекли, ноги уже не походили на лапы, но глаза по-прежнему такие юные, такие нежные и озорные – даже сейчас, когда он явно старается быть серьезным.

– Что узнал? – спрашиваю я.

– Твой отец…

– И что же со стариком?

– Он болен, – говорит Роджер. – Ты послала за знахаркой или лекарем?

За ним – постоялый двор, серый и громоздкий. Однажды он станет моим. Однажды он принесет мне больше монет, чем отец когда-либо мечтал. Я смотрю на Роджера. Однажды – пусть он ни разу и не признался, что желает этого, – он станет куда влиятельнее, чем его старший брат, ростовщик Уильям Аутлоу.

– Ты что-то замышляешь, – говорит Роджер.

– У меня к тебе предложение, – отвечаю я и тащу его за руку к рябине, где нас не увидят посторонние.

Он склоняет голову набок.

– Не уверен, что хочу заключать сделку с человеком вроде тебя, Алиса.

Он произносит мое имя наполовину смешливо, наполовину торжественно. Я чувствую на себе его взгляд и подхожу поближе. От него пахнет лошадьми и яблоками.

– Это как раз я рискую, – отвечаю ему, – предлагая сделку преступнику.

– Шутишь над моей фамилией[1], да?

– Конечно да. А теперь отвечай.

– Что с твоим отцом?

Я затыкаю ему рот поцелуем. Его губы на вкус как миндаль. Мой язык скользит по его зубам. Его руки лежат на моих плечах. Мои – на его шее. Мы касаемся друг друга, как перья в птичьем крыле, но он убирает мои руки и отодвигается от лица.

– А с тобой что? – спрашиваю я.

Он потирает нижнюю губу. Свою пухлую теплую губу. Его взгляд бегает по моему лицу, словно ищет признаки шутки.

Я не могу отдышаться.

– Меня не проведешь, – говорит он. – Ты знаешь, что у меня есть свои планы, за пределами Килкенни.

– А ты знаешь, что у меня тоже есть планы, но сперва я должна выйти замуж.

– Чтобы разбогатеть, не обязательно вступать в брак, Алиса.

– Тебе нет, а мне – да.

Мы стоим рядом и глядим на реку. Я вспоминаю все эти годы, когда мы бок о бок учились считать монеты, посмеивались над монахом, наступившим в собачье дерьмо, шепотом обсуждали хапуг-торговцев, ждали, когда повзрослеем, однако его ждать я больше не могу. Я высматриваю баржу вверх по течению, но ее не видно. Моя левая нога отбивает неровный ритм. Я поворачиваюсь и вдруг ощущаю касание его руки к моей, но стряхиваю его ладонь, иду по тропинке к постоялому двору, прохожу в открытую дверь, захлопываю и прижимаюсь спиной к ее деревянному полотну, надеясь услышать, как он стучится, как его губы признают ошибку, но за дверью ни звука, так что я отступаю, мчусь по коридору и оказываюсь в конторе, где мой отец больше не сидит на своем троне.

Две недели назад Альма принесла мне миску похлебки.

– Отнеси отцу, – сказала она. – Это рецепт твоей матери.

После смерти мамы Альма взяла на себя заботу обо мне. В те редкие дни, когда я простужалась, она заваривала мне щавелевую воду – подышать паром. Когда я впервые закровоточила, она показала, как подкладывать ветошь. И она неизменно следила за моим отцом.

– Чем дольше ждешь, – сказала Альма, – тем сложнее решиться.

Я отдала ей миску обратно.

– Лучше ты.

Она пожевала губу и кивнула.

– Да, госпожа.

Отцовская кровать чудовищно огромна. Сам он – крошечная голова на гигантской подушке. Он храпит. Пламя свечи дрожит и гаснет. Рядом сидит кошка и вылизывает у себя под хвостом. На приставном столике стоит недоеденная миска супа. Я ухожу, и мысли бегут впереди меня.

Контора Уильяма Аутлоу широка, просторна и освещена множеством ламп. Он сидит за столом, склонив голову, и неторопливыми изящными движениями что-то пишет в учетной книге. Я всегда видела его издалека: в ратуше, когда он неспешно поднимался по ступеням, в церкви, когда он задумчиво молился, в конторе моего отца, когда он говорил низким и торжественным голосом; но его лицо всегда смягчалось, когда он встречался с Роджером. Разница в возрасте братьев – семнадцать лет, и они отличаются друг от друга, как гончая от голубя, но, несмотря на это, ничто не может их разлучить. Кроме, пожалуй, меня.

Теперь же я стою у него в дверях в красивой позе. Вечерний свет ниспадает мне на плечи, однако он не отрывается от книги и потому не видит ни поворота моей головы, ни огромных глаз, ни крепких рук и ног, которые едва скрывает туго подпоясанная синяя туника.