- -
- 100%
- +
– Чем могу быть полезен? – спрашивает он, наконец удостоив меня взглядом.
Он не встает из-за стола, так что мне остается прекратить красоваться и подойти к нему. Сегодня я надела все свои браслеты, и они выразительно звенят. Я окидываю взглядом пол, стараясь приметить, нет ли в нем щелей, намекающих, что под ним находится денежное хранилище. Он кажется человеком традиций, которому необходимо держать свои сокровища прямо под ногами – в безопасности, но с риском, что они отсыреют и потускнеют. Отец хранит деньги за стеновыми панелями в конторе, куда мало кто догадается заглянуть.
Останавливаюсь перед столом Уильяма Аутлоу.
– Я выйду за вас замуж, – сообщаю я.
Он ничего не говорит, просто смотрит – заинтересованно, но отстраненно. Осторожно изучает меня, но именно этого я и ожидала.
– Ваш отец отказал мне, – отвечает он. – Я рассматриваю другие кандидатуры.
– Забудьте о других кандидатурах, – говорю я. – Ни одна из них не обладает моими богатством и молодостью, а отец скоро умрет.
– Я не слыхал, что он болен.
– Полагаю, это могло бы дойти до вас от сплетников Килкенни.
– Я редко обращаю внимание на сплетни.
– Они зачастую глупые, – соглашаюсь я, – но в них есть польза.
Я отворачиваюсь, касаюсь указательным пальцем ямки у основания шеи и поглядываю на его книгу, но она закрыта. Я и не заметила, как он ее закрыл. Он ничего не говорит, так что я убираю руку от груди и снова обращаю к нему лицо.
– У меня есть деньги, но также есть и дело, – говорю ему. – Все связи отца – мои. Только за этот год моими усилиями подписано более половины наших сделок. Я видела, как вы работаете. Сперва к вам приходят женщины, потом приводят своих мужей, но ко мне мужчины являются сразу.
Он улыбается – дивной, обезоруживающей улыбкой, слишком похожей на улыбку Роджера.
– Мой брат считает вас приятной женщиной.
– Неужели?
– Он относится к вам как к сестре.
– Мне он говорил то же самое.
– Я согласен заключить с вами союз. – Он говорит это так официально, что если бы я знала его получше, то рассмеялась бы. Но его лицо такое спокойное и серьезное, что я сдерживаюсь. Впереди еще много времени, чтобы посмеяться. Целые годы совместной жизни.
– Давайте назначим день, – предлагаю я. – Май – лучшая пора для свадеб.
– Ваш отец может еще пожить. Это было бы неуместно.
– Ему осталась пара недель, а то и дней.
– Мне очень жаль, – говорит он.
– Мне нет.
Он чуть хмурится, но кивает – явно не настолько заинтересован, чтобы выпытывать. Он встает, окунает руки в чашу с водой, вытирает их сложенным белым льняным полотенцем и обходит стол. К сожалению, он значительно выше меня, так что приходится задирать голову, чтобы посмотреть в его лицо – бледное, нежное и гораздо красивее, чем у Роджера. Уильям Аутлоу протягивает мне руку и я, удивляясь, принимаю ее. Она мягкая и влажная.
✣ ✣ ✣Из-под одеяла тянется иссохшая рука отца.
Восемь лет прошло с тех пор, как служанка на моих глазах причесала рыжие волосы матери, вытерла ее обнаженное тело и подстригла ее ногти. После похорон я собрала эти обрезки ногтей и выпавшие волоски и сложила в маленькую сумочку, которая всегда висит у меня на поясе. Я ощупываю ее. Когда он умрет, я продам эту кровать.
– Дочь, – говорит он, – ты так похожа на нее.
Он смеется, но смех переходит в рвоту. Подаю ему чашку с водой.
За год, прошедший после ее смерти, он стал таким мягким, всегда ласково кивал мне, когда я показывалась в конторе, и все поглядывал на гобелены, как будто хотел шагнуть в их дикую природу. Иногда по утрам я находила его у реки и приходилось вести его за руку на постоялый двор, где я заказывала ему еду, и он клевал ее, как птица. Однажды я спросила его, не было ли дело в тех наших танцах в конторе, не рассердилась ли она на него и не потому ли он ее убил. Он ударил меня. Потом сел на пол и заплакал. Это был первый и последний раз, когда я видела его слезы. Я стояла над ним и смотрела, ждала, что он все мне расскажет, но напрасно. Мы продолжили работать бок о бок, он все посматривал на меня, пока мое тело не начинало зудеть, так что я просила Роджера с ним поговорить или сама выходила из конторы под любым предлогом и сбегала на луг, если случалась такая возможность. А бывало, шел месяц за месяцем, а он не смотрел на меня, и тогда становилось легко на душе, мои члены расслаблялись; но если он слишком надолго задерживал руку на моем локте, я напрягалась. Наш танец начинался заново.
– Как думаешь, я ее увижу? – Улыбается он, и на мгновение, всего на мгновение, я начинаю во всем сомневаться.
– Ты похожа на меня, – говорит он. Потом хохочет – до хрипоты, до одышки, до слезящихся от удушья глаз.
– Вряд ли ты ее встретишь. – Я похлопываю его по спине.
– Думаешь, она уже выбралась из чистилища?
– Нет, – отвечаю я.
Его глаза расширены, он изображает невинность, но он знает, что я имею в виду, потому что восемь лет назад он встал на путь, который ведет прямо в огонь.
– Теперь ты выйдешь замуж, – говорит он.
– Естественно.
– Ты сильна и сама по себе, Алиса.
Интересно, действительно ли он в это верит. Я стараюсь не гадать, что у него в голове.
– Мало кто обратится к банкирше, если она не замужем.
– Возможно, – отвечает он. – Что ж, тогда заботься о своем муже…
– Как ты заботился о маме?
Не могу понять, смеется он или задыхается.
✣ ✣ ✣Я гуляю по лугу и слышу колокольный звон собора Святой Марии, возвещающий о моем новом богатстве.
Мне хочется что-нибудь сломать. Сжечь дом. Срубить дерево. Накричать на соседей. Но я просто заправляю платок за воротник и иду прямо по Парейд, направляясь домой, к постоялому двору, и опустевшей родительской постели.
На кладбище
– На доченьке вина лежит, точно говорю.
– Вина?
– Ты что, вчера родился?
– Она бы не смогла.
– Не знаешь ты женщин. Только вот в суде ничего не доказать.
– Бедная, совсем одна осталась.
– Бедная? Мне бы быть такой бедной, как она.
– Она скоро замуж выходит.
– Хороший пир закатят на свадьбе.
– Да только нас не позовут.
Май, 1280
Нет, такой, как я, невесты Килкенни не видал. Я одета во все алое. Я вшила две монеты и лесной орех в подол платья – на богатство и удачу. День выдался яркий и холодный, как полированная серебряная цепочка на моей шее. Подвеска на ней небольшая, просто сапфир в серебряном квадрате с жемчужинами по углам. Если бы муж спросил меня, я бы выбрала рубин в золоте – он подошел бы к свадебному платью; но вскоре он изучит мои предпочтения.
Мы стоим рядом, красивая пара, и все на нас смотрят. Я в красном, он в темно-синем. У меня выразительный подбородок и высокие скулы, как у тех каменных рыцарей, высеченных на гробницах в храме Святого Кеннета, а у моего мужа черты лица тонкие, как у какого-нибудь святого. Он – Теобальд Прованский, Иоанн Гуальберт. Нет, нет, он – Святая Аурелия, застывшая на витраже собора. Этот хрупкий священный лик теперь обращен ко мне, но я не отвечаю ему улыбкой. Я и не обязана, к моему облегчению. В отличие от большинства знакомых мне мужчин, он ни разу не угрожал мне ни взглядом, ни словом. Он всегда был отстраненным и добрым, а в моем детстве вел себя так, словно я еще слишком мала, чтобы меня замечать.
Весь Английский[2] город пришел посмотреть, как я выхожу за него замуж: женщины в чистых белых платьях, купцы в ярких одеждах, дети, еще распаренные после мытья. Девушки, пахнущие молоком, землей и тоской, суют мне в руки луговые цветы. Я упиваюсь их завистью, их взглядами, так и поедающими мои шелковые одежды и туфли – и моего мужа. Позади меня мужчины сыпят поздравлениями. Деньги – вот что у них на устах, в то время как губы женщин складываются в любовные стихи, первую брачную ночь, утро после свадьбы. Кровь, – слышу я их шипение. Я улыбаюсь, изображая невежество, но я – дочь владельца постоялого двора, я знаю, что происходит ночью меж двух сплетенных тел. Девчонки развязывают языки, хохочут. Я задерживаю вдох, выдыхаю короткими порциями и одаряю их бесстрастной и властной улыбкой. Они отводят взгляд, понимая, где их место.
Я веду девушек от кладбища, выбирая самую чистую дорогу, чтобы мои свадебные туфельки не замарались, остались в первозданной чистоте. Небо кажется близким и дымным, спускаются сумерки. Я слышу шепотки, полные благоговения и страха, в которых переплетаются мое и его имена. Алиса Кителер. Алиса Аутлоу. Вместе наши имена заклинают удачу. Вместе мы заклинаем силу.
Девушки говорят, что я выгляжу счастливой, и я отвечаю, что так и есть, так и есть. Я стала богаче, чем была с утра. Мне завидует весь город. Теперь я связана с мужчиной, который красивее всех на свете, и сегодня ночью я обнажусь для него и увижу, как его глаза распахиваются от страха и наслаждения. Я коснусь его, прижмусь губами к его губам, и во мне откроется что-то, чего я еще не знаю.
Девушки оставляют меня на пороге трехэтажного дома мужа, захлебываются пожеланиями счастья и, хихикая друг над дружкой, убегают.
Дверь, ведущая в дом моего супруга, отлично смазана; никакого жалобного скрежета не слышно, когда он открывает ее.
Он не подает мне руки, так что я просто вхожу первой.
✣ ✣ ✣В моей новой столовой – три длинных стола, составленных в ряд. В центре – четыре жареных каплуна, которым мясник отрезал яйца еще до того, как они научились кукарекать по-взрослому. Я осматриваю комнату, замечая развешанные по стенам гобелены с изображениями всяких босяков, протыкающих друг друга копьями. Завтра пошлю слуг, чтоб привезли мои. Столы до блеска отполированы. Я щелкаю пальцами и велю слуге принести скатерти или, если их нет, – камыш, чтобы накрыть столешницы. Сегодня будет много выпивки, и прольется тоже изрядно. Меня прерывают мужские голоса из зала. Я стою у торца стола, возле двери, мне весьма удобно поддерживать милую беседу с купцами и церковниками, а заодно наблюдать, как они бросают завистливые и уважительные взгляды на моего супруга. Я поправляю платье, чтобы складки лежали ровнее, и высматриваю в толпе Роджера, но не нахожу. Возле церкви я его тоже не видела. Когда в городе объявили, что я выхожу за его брата, он сразу же уехал в Дублин, и мои мысли несколько дней метались вдали от Килкенни, по побережью, к нему поближе, и я все гадала, будет ли наш следующий разговор полон ненависти к нашим с ним разделенным судьбам и не решит ли он теперь навсегда уехать из Килкенни, чтобы забыть меня.
– Жена, – говорит Аутлоу.
– Муж, – смело отвечаю я, будто привыкла произносить это слово.
Мы смотрим, как мужчины Килкенни ломятся в дверь, стремясь уничтожить всю нашу еду и выпить все наше вино до последней капли. Впереди церковники – как всегда, самые жадные, одетые в лучшие рясы. Затем купцы, рыцари, их разнообразные жены, все с интересом озираются, прикидывая, сколько денег мы потратили, чтобы произвести на них впечатление. И вот, наконец, он. Роджер. Улыбается. Да, он улыбается, и улыбка адресована мне. Я замечаю, что моего мужа уводит священник, и на миг закрываю глаза. Когда открываю, Роджер оказывается прямо передо мной.
– Здравствуй, – говорю я.
– Ты стала женой человека из рода мошенников, – говорит он.
Я поджимаю губы и скрещиваю руки на груди.
– Ты понимаешь, – говорит он. – Я про нашу фамилию. Аутлоу.
– Клянусь, я эту шутку уже слышала. Молю Бога, чтобы в день собственной свадьбы ты придумал что-то получше.
– Я уже говорил, что не собираюсь жениться в ближайшие годы.
Мне хочется начать все заново, но уже поздно.
– Сочувствую, – говорит он.
– По поводу?
– По поводу твоего отца. Он многому меня научил. Надеюсь, однажды я стану таким, как он.
– Ничего подобного.
– Расскажи, что пошло не так, Алиса. – Он подходит ближе, но я отступаю, и он не пытается сократить расстояние между нами. – Вы с ним ссорились?
– Я… – Я думала, Роджер знал. Я думала, он все понял.
Я думала, что мы просто оба молчим об этом, но на самом деле всё знали только я и Альма.
– На колени не встанешь? – говорю я.
– Что? – Он сводит густые брови к переносице. Раньше он всегда умел шагать со мной в ногу, а теперь хромает позади.
– Так принято, – поясняю я. – Преклонять колени, когда входишь в чей-то дом, если ты стоишь ниже хозяев. Что подумают люди, если увидят, что ты пренебрегаешь невесткой?
На мгновение он замирает, открыв рот.
– Ты что, правда этого хочешь? – спрашивает он.
– Хочу.
Но не успевает ни один из нас шевельнуться: он – преклонить колени, а я – уйти, как рядом со мной снова оказывается Уильям Аутлоу.
– Твоя жена, – говорит Роджер, – пыталась убедить меня совершить нечто для меня неприемлемое.
Меня бросает в жар, и я впервые за день сожалею, что выбрала именно этот цвет одежды.
– Она сказала мне, что я обязан жениться, – продолжает Роджер, не сводя с меня глаз, и я смотрю на него в ответ, а сама держусь за рукав мужа.
– Мой брат еще молод, – говорит мне Уильям, – и в путешествиях так часто подвергает свою жизнь опасности, что любая жена была бы этим крайне недовольна.
Я улыбаюсь Уильяму:
– Ты прав. Ни одна жена не выдержит той мучительной свободы, которую дает отсутствие мужа дома.
Роджер покашливает. Я не смотрю на него. Может быть, он пытается скрыть смех.
Лицо Уильяма не меняется. Не могу понять, задели ли его мои слова или он решил, что я так шучу.
– Когда надумаешь жениться, Роджер, – говорит Уильям, – надеюсь, твоя жена будет похожа на мою.
– И окажется такой же идеальной, как мать Господа нашего? – спрашивает Роджер.
– Ты мне льстишь, – отвечаю я. – Дева Мария – само совершенство, но меня раздражает, что мы вечно восхваляем и ее, и прочих подобных ей девственниц. А как же земные жены? Большинство женщин не могут вечно оставаться непорочными. Как еще заселить Ирландию, если не будет женщин, несущих бремя деторождения?
И мой муж, и его брат сосредоточенно смотрят в сторону.
– И еще я сомневаюсь, что непорочные девы вроде Богородицы действительно существуют, – продолжаю я. – Однако тебе, Роджер, я желаю, чтобы, когда ты выберешь себе жену – а я не сомневаюсь, что это случится в течение года, – она оказалась идеальной.
– Давайте я принесу вам вина, – говорит Роджер.
Нарочито взмахнув рукой и натянуто улыбнувшись, он кланяется мне и уходит. Я задела его, но удовлетворения не испытываю – только тяжесть осознания, что нынче я, возможно, навсегда потеряла друга.
✣ ✣ ✣Трапеза окончена. На тарелках громоздятся кости, рис вычерпан и съеден только наполовину, везде разлито пиво. Гости провожают моего мужа и меня до лестницы и кричат вслед что-то ободряющее, когда мы начинаем подниматься. Почти на самом верху я оборачиваюсь помахать им рукой, но все уже ушли обратно в столовую, дальше пить и есть без нас – остался только Джон ле Поэр в темно-фиолетовой тунике. Я не заметила, как он присоединился к шумной ораве гостей, я не видела его и в церкви, хотя и всматривалась в толпу в поисках его фигуры. А теперь он медленно подносит руку к губам и посылает мне воздушный поцелуй. Не успеваю ответить, как он отворачивается и уходит в мою новую столовую, напевая что-то чересчур затейливое и мелодичное.
✣ ✣ ✣Из-за сквозняка пламя свечей коптит, свет мечется туда-сюда, так что рассмотреть новую спальню в подробностях мне не удается.
Я снимаю туфли, сбрасываю алое платье, и оно красной кучкой лежит у моих ног. Муж поднимает и складывает его – опрятнее, чем сумел бы любой из слуг. Я снимаю нижнюю шерстяную рубаху и смотрю на него, обнаженная.
В полумраке кажется, что он покраснел. Мое тело властно менять цвет его кожи.
– Поцеловать тебя? – спрашиваю я.
Он слюнявит пальцы и обходит комнату, фитильки свечей шипят при его прикосновениях. В темноте я ложусь на постель, слушаю шуршание его шагов и вздох кровати, когда он садится.
Сейчас все случится. Руки схватят, дыхание участится, станет тяжелым. Но мои собственные руки спокойно сложены на груди, и дышу я ровно. Я жду, когда он заключит меня в объятия и мы сделаем то, что доˆлжно. Я полна страха и – да, любопытства тоже, и даже предвосхищения. Я видела, как скучные и сдержанные женщины превращаются в диких фурий. И я, подобно им, скоро стану такой же.
Но я жду и жду, до самого рассвета.
Аутлоу
Февраль, 1281
Постоялый двор Кителеров. Как же я по нему соскучилась. Через его двери проходит множество людей: монахи, изнывающие от голода по женской плоти – мы все знаем, что друг другом они уже пресытились; купцы (вино, кожа, сукно, семена и шерсть, шерсть, шерсть), нагло сообщающие мне, в какой комнате остановились на ночлег, как будто я сама не знаю; их слуги, по двое-трое на одну кровать, а порой они ночуют в конюшне, если у нас нет мест; иногда рыцари (старые, молодые, умирающие) – Батлер, человек-усы, кузены Маршалла, красные от выпивки, некий де Лейси с нервным смешком, – и все они вечером являются с визитом ко мне в контору, и каждый отправляется спать, получив ссуду.
Иногда они соблазняют меня. Некоторые мужчины пахнут грушами, гвоздикой, дождем. Некоторые поют душещипательными голосами. Кто-то меня смешит. Я не слишком холодна с ними, но и я не дура. Возлечь с любым из них – верная смерть: или от болезни, или от руки мужа, имеющего право казнить за измену, хотя, зная его, – он скорее кого-то наймет для этой цели.
Часто и внезапно появляется Джон ле Поэр. Я каждый раз застываю, не в силах произнести хоть что-то, кроме обычного приветствия, и он с ухмылкой удаляется. А когда он уходит, я чувствую себя какой-то маленькой, мне хочется сбежать, запереться в конторе и трогать себя.
Единственный мужчина, чье присутствие меня успокаивает, – это он, с выразительными руками и изящной длинной шеей. Он, обладатель умиротворяющего голоса, рыцарского звания и земель Типперэри. Он, Ричард де Валль. В каждый свой приезд он тепло благодарит меня за гостеприимство. Он такой же тихий, как мой муж, но все же он, в отличие от него, почти наверняка неравнодушен ко мне как человеку, потому что за время пребывания на нашем постоялом дворе он дважды спрашивал – как вы сами поживаете? Именно так и говорил: «вы сами», и я оба раза не нашлась с ответом, так что задала ему тот же вопрос, и он отвечал с тревогой в больших голубых глазах – не за себя, а за меня, так что я была готова расплакаться, потому быстро попрощалась с ним и ушла посидеть под рябиной.
✣ ✣ ✣Слуга разогрел жаровню на садовой дорожке. Где-то за пределами сада, на улице, беспокойно ржет лошадь, слышен скрежет металла о металл. Кто-то готовится отбыть из Килкенни. Вокруг камыша вьется и клубится дым, но середина реки черна. Я сижу под рябиной, сливаясь с темнотой. Если бы я жила в сказке, дерево моей мамы сейчас бы сбросило мне сотканное из золота платье, и я бы, надев его, отправилась к мужу, и он бы наконец взял меня, разрывая одежду и вгрызаясь, как волк в свой ужин. Но здесь не сказка. Здесь моя жизнь.
Открывается задняя дверь. На пороге стоит муж. С тех пор, как я убедила его переехать сюда, он избегает спускаться в сад моей матери. Подозреваю, что его смущают беспорядочные зеленые заросли, но даже сейчас, когда на дворе зима и растения спят в почве, он все равно не выходит. Возможно, он предчувствует ростки новой жизни, готовые вот-вот пробиться на поверхность и захватить землю. Он как будто ждет кого-то, но точно не меня. Я же жду, когда моя жизнь двинется вперед. А он, похоже, надеется, что его жизнь вернется к тому, что было до женитьбы. Уверена, он раздумывал, как именно мужчина мог бы избавиться от жены, но он слишком безволен, чтобы что-то предпринять. Ночами он даже не шевелится, не пытается войти в меня. Хотя если бы это случилось, то его желание могло бы исполниться и я бы просто умерла в родах.
А сейчас я не двигаюсь. Не хочу, чтобы он меня заметил. Я пришла сюда, чтобы быть подальше от него, подышать и не сорваться в присутствии гостей. Я уже давно поняла, что нет смысла демонстрировать раздражение. Он, похоже, вообще не замечает ничьих чувств, особенно моих. За прошедший год я привлекла новых клиентов, заключила ряд сделок гораздо более выгодных, чем у наших конкурентов, но, как только я провожаю богатых мужчин и женщин до двери нашей конторы, муж отмахивается от меня. Он считает меня чем-то вроде розочки на праздничном столе: красивой, но практически бесполезной.
Мимо проходит баржа, на берег спрыгивает человек. Он хлопает себя по коленям и смеется. Это Роджер. Он не заметил меня в темноте и рябиновых ветках. Он бежит по дорожке к постоялому двору и, поравнявшись с братом, торопливо что-то рассказывает, энергично размахивая руками. Уильям отвечает кратко и тихо. Дверь закрывается.
Я шагаю по дорожке, распахиваю дверь и вижу обоих братьев у входа в контору. Уильям сдержанно мне кивает.
– Алиса! – Роджер идет навстречу и падает на колени. – Это достаточно подходящее приветствие для тебя, сестра моя?
Я не могу удержаться от смеха:
– Да, сойдет.
Он вскакивает.
– Скоро, – говорю я, – ты станешь достопочтенным судьей Ирландии, и тогда уже я встану перед тобой на колени.
– Я не осмелюсь.
В животе у меня теплеет. Мы снова друзья.
– Жена моя, – говорит Уильям. – Мы с Роджером будем беседовать наедине. Пожалуйста, вели слуге принести нам вина.
– Мужские разговоры? – спрашиваю я Роджера, истекая сарказмом.
– Мужские разговоры, – соглашается он таким же тоном.
– Пусть бы эти разговоры подтолкнули мужа изменить свое поведение по ночам.
– Что? – переспрашивает Роджер, и голос его дрожит от раздражения. Он не желает знать, что происходит между его братом и мною.
– Мужские разговоры. – Я разворачиваюсь и иду обратно в сад. В ушах у меня шумит, ноги подгибаются. Я падаю на прихваченную морозом землю. Над головой – ужасающе просторное ночное небо, освещенное бесчисленными огнями. Мой выдох облаком висит надо мной, заслоняя их.
Кухня постоялого двора
– Он немощен. Валяется, как снулая рыба.
– Кто бы мог подумать, что такой красавец…
– Чем больше мужчина лицом похож на ангела, тем больше дьявольских козней строят его гениталии.
– У хозяина очень приятная внешность.
– Я всегда предпочитала менее женоподобных мужчин. Мне бы грубого пастуха. Мужика, который может задушить волка.
– А мне нравятся такие, как хозяин.
– Если выходить замуж за такого, как хозяин, придется колдовать над тем, что у него между ног. Если бы хозяйка спросила меня, я бы научила ее, что делать.
– Расскажи, Альма. Я сама попробую.
– Лучше ты, чем я. Вот что нужно. Берешь живую рыбу. По размеру мне бы сгодилась минога, но тебе подойдет и озерная форель. И надо засунуть эту живую рыбу в себя. И пусть она в тебе извивается – чтоб тебе было хорошо, – пока не издохнет. Да прекрати ты хихикать! Как только издохла – неси на кухню и готовь ее мужу, по его вкусу. Хозяин больше любит вареную, чем жареную. И вот как он ее съест, сразу станет таким мужиком, что ты и представить не можешь.
Апрель, 1282
Он неподвижно лежит на кровати. Светлые волосы разметались по подушке.
Я стою над ним, сжимая ручку лампы с острым желанием швырнуть ее и поджечь постель.
– Что с тобой?
Он не издает ни звука, не шевелится. Я слышала и видела, как спят разные люди, но таких тихонь – никогда.
– Ты! – кричу я. – Делай то, что должен!
Он выбирается из-под одеяла и садится на край лицом к стене, а не ко мне.
– Прошу тебя, – говорит он, будто делая над собой усилие, как обычно, – поставь лампу. Ты так ею машешь, что сейчас все тут сожжешь.
– Каждый мужчина, который входит в нашу дверь, готов на коленях меня умолять, но именно ты, который лежишь со мной рядом по ночам, не прикасаешься ко мне.
Он молчит.
– Чем я тебе так отвратительна?
– Ложись, пожалуйста. – Он говорит так, будто смертельно устал. – Раз ты так хочешь.
Он по-прежнему сидит на краю кровати, не глядя на меня, и вот пришло мое время, а я не знаю, что делать.
– Ложись, – повторяет он.
Я вытягиваюсь на кровати, мои конечности будто онемели, хотя я стараюсь расслабиться. Я знаю, что если не напрягаться, то будет не так больно. Он не гасит лампы и свечи. Как же мне хочется, чтобы он их задул. Как же мне хочется ничего не видеть. Но я смотрю, как он неловко взбирается на кровать в плотной шерстяной сорочке до пят, с тугой горловиной. Не представляю, как он будет ее снимать. Я еще ни разу не видела его голым за почти два года брака, но вот момент каким-то образом настал. Наконец-то он настал, а я никак не могу перестать вспоминать первую брачную ночь, когда я была полна надежды, желания и страха. Теперь же во мне только ярость.