Пылать мне ярко

На рынке

– А у нее уже животик.

– Пирожных много жрет.

– Я бы тоже на ее месте их жрала.

– А я бы выпил все вино в Килкенни.

– Говорю, она беременна.

– И вряд ли от мужа.

– Зуб даю, от его брата.

– Стала бы она рисковать своими денежками и жизнью ради перепиха с братцем.

– За хороший перепих и умереть не жалко.

Май, 1283

Праздник мая[3], я принимаю гостей. По традиции я сегодня умылась луговой росой. Сейчас я стою у маминой рябины, прижавшись к стволу ноющей спиной, и вокруг меня лениво покачиваются соцветия. Моя единственная компания – огненно-рыжая кошка. Я цокаю языком – и она запрыгивает мне на руки, обвивая хвостом мой выпирающий живот. С того момента, как я забеременела – и даже сама еще не знала, что во мне зародилась новая жизнь, – это существо денно и нощно терлось о мои лодыжки. В ее присутствии Уильям начинает чихать, поэтому держится от меня подальше, ночует в конторе, а временами вообще уходит в свой старый дом. В эти дни он, встречая меня в коридоре, ласково трогает мой живот и выражает надежду, что у нас будет сын, и я тоже надеюсь, что сын, – потому что если родится мальчик, и если он выживет, мне никогда больше не придется совокупляться с мужем.

Я в одиночестве вхожу в столовую. На мне голубая туника из тафты, свободно облегающая живот, но с узкими, подчеркивающими предплечья, рукавами. Альме придется разрезать его, чтобы достать меня из одежды после приема. Я прохаживаюсь вдоль столов, пробую блюда и вина.

Гости прибывают группами, я подхожу к ним – поделиться сплетнями, дать совет, оценить выбор платья. Я слежу, чтобы в их кубках плескалось пиво или вино и советую попробовать жареный миндаль. Они смеются. Они соглашаются, что груши в медовой глазури просто божественны.

Я замечаю Джона ле Поэра с этой вечной ухмылкой и его жену, которую он держит за руку. Она родила двоих детей – одного за другим, как бы показывая, что передышки он ей не дает. Они подходят ближе: она – робко и нерешительно, он – как всегда спокойно, плечи расслаблены, взгляд неспешно блуждает по зале. Он – из тех, кто всегда в своей тарелке. Они с женой вежливо благодарят за приглашение, но оба слишком внимательно на меня смотрят; два прожигающих, но таких разных взгляда: ее – завистливый, его – похотливый. Я благодарю их за визит и направляюсь к торговцу шерстью, которого знаю всю жизнь.

Последний епископ Оссори, краснолицый, щиплет подавальщицу, но она отходит с пустым выражением лица. Я киваю ему, и он принимает этот жест за приглашение к общению. Он подносит ко рту куриную ножку, не сводя глаз с моего золотого ожерелья. Я смотрю поверх его плеча, вполуха слушая очередную жалобу на то, что младшие ле Поэр крадут у него скот, крещусь, когда он вроде как заканчивает свою тираду, и говорю, что мне нужно побеседовать со старым другом. Его плечи опускаются. Я ухожу.

Ричард де Валль стоит в одиночестве, как часто бывает, и с отстраненной улыбкой кивает всем, кто проходит мимо. По тому, как люди останавливаются и с ответной улыбкой перебрасываются с ним парой слов, я понимаю, что он всем нравится.

– Удивлена, что вы приняли мое приглашение, – говорю я.

– Благодарю вас, что позвали.

Я расспрашиваю о его молодой супруге, и он, краснея, указывает через всю залу на миниатюрную простую девушку с широким лбом и большими голубыми глазами. Я придумываю для нее комплименты, и он так радуется, когда слышит их, что я с легкостью продолжаю ее хвалить. Я говорю, чтобы он как следует ее кормил и не допускал слишком частых беременностей, и советую одну знахарку, которая, как говорят, умеет готовить зелье, снижающее вероятность зачатия.

– Спасибо, – говорит он. – Я ваш должник.

– А вот и нет, – отвечаю я. – Вы один из немногих присутствующих, кто не должен мне ни монеты.

Но он все еще обдумывает мои предыдущие слова. Он смотрит на мой огромный живот, испуганно поджав губы.

– Не беспокойтесь, – говорю я и слышу легкую дрожь в своем голосе. – Я женщина сильная, и после этого младенца – если он выживет – я больше не буду рожать. Я могу о себе позаботиться.

– Это отрадно, – отвечает он, ласково улыбаясь, но все еще с тревогой в глазах. Я же оставляю его, потому что если не сделаю этого сейчас, то простою подле него весь вечер.

Роджер появляется как всегда – в тот момент, когда я уже почти не надеюсь, что меня хоть кто-то рассмешит. Вон он, пробирается через толпу, даже не отряхнув грязь с дорожных туфель. Он машет мне рукой, я улыбаюсь в ответ, но не подхожу к нему. Это завтра мы детально разберем сегодняшний вечер, посмеемся над неугомонными ручонками нового епископа и обсудим, кого из купцов стоит избегать.

Я иду к небольшой группе женщин, которые, судя по бросаемым исподтишка взглядам, как раз обсуждают меня. Я с удовольствием прерываю их беседу и слушаю, как они судорожно ищут новую тему.

Именно в этот момент возле меня оказывается супруга ле Поэра, втискиваясь в поле зрения своим тощим тельцем. Она улыбается сквозь сжатые зубы, явно намереваясь сказать мне что-то ядовитое и резкое, но я касаюсь ее плеча и говорю, что не представляю угрозы, которую она себе вообразила, и у нее сразу же начинает дрожать нижняя губа, а взгляд широко распахнутых глаз мечется по моему лицу, словно в поисках двери, через которую можно поскорее отсюда уйти. Будь у меня эта дверь, я бы уже сама сбежала. Мы ничего не говорим, просто смотрим друг на друга, пока не появляется Аутлоу, подавая мне поднятым тонким пальцем знак объявить о его приходе. Она же, покачав головой, словно между нами ничего не было, идет обратно к мужу. Светлые волосы Аутлоу смазаны маслом, темно-синяя туника собирается свободными складками. Мы – два водных создания, идеально друг другу подходящие, по всеобщему мнению. И мой живот тому подтверждение.

– Жена моя, – говорит он, – не пора ли тебе отдохнуть?

– Все хорошо. Дай мне развлечься.

Он чуть наклоняется и говорит:

– Тебе виднее.

Он уходит, а я остаюсь, и мне кажется, что он впервые сказал нечто осмысленное.

Ко мне подходит высокий мужчина. С первого взгляда на него все становится ясно: уродлив, зубы слишком крупные для такой челюсти; на порядок богаче всех здесь присутствующих. Достаточно лишь посмотреть на его пояс: он застегнут золотой пряжкой – гораздо более искусной, чем все, что я когда-либо видела.

– Надеюсь, – говорит он по-французски, – ваш муж только что со слезами на глазах воспевал вашу красоту.

– Не стану возражать, – отвечаю я на знакомом мне языке, – если вы пожелаете дать ему некоторые наставления по этому поводу.

Он запрокидывает голову и хохочет.

– Вы ночуете в замке? – интересуюсь я.

– Угадали, – говорит он с английским акцентом. – Я здесь с друзьями. – Он машет рукой, как будто приветствуя всех сразу. – Они говорят, что вы женщина, с которой следует познакомиться.

– А я вижу, что вы мужчина, который сам решает, что ему делать.

Арфисты с флейтистами уже начали играть, люди освобождают пространство для танцев.

– Не откажете? – спрашивает он, я соглашаюсь и веду его на середину столовой.

Я делаю первый шаг, и он, улыбаясь, повторяет мое движение, но куда изящнее. Я восхищенно хлопаю, остальные танцоры тоже. Он качает головой, смеется, передает меня в танце другому партнеру. У меня ноет спина, но я не обращаю внимания и пляшу. Я кружусь, отдаляясь от партнера, несмотря на свой огромный тяжелый живот. Последний взмах, последний проход через коридор поднятых соединенных рук. Закончив, я пытаюсь отдышаться. Мой спутник берет меня под локоть, и я позволяю усадить себя в кресло. Я прошу его принести вина, и он послушно идет через залу, по пути задерживаясь поболтать с каждым встречным, потому что все хотят урвать от него кусочек, хотя должны были бы уже понять, что и он, и его деньги теперь мои. Я разузнала, что он владеет ключом к казне Англии, а заодно заручилась его обещанием вернуться ко мне завтра; а уж если мужчина оказывается в моей конторе, то редко уходит, не взяв ссуду.

В зале стоит такая жара и духота, что цветочные гирлянды завяли. Я заставляю себя встать и выхожу из столовой. Пара минут под рябиной – вот что мне нужно. Глоток холодного воздуха, чтобы взбодриться.

– Здравствуй, киса, – раздается за спиной веселый голос ле Поэра.

Я поднимаю засов задней двери.

– Ты выпил слишком много моего вина, – не оборачиваясь, отвечаю я.

– А ты не хочешь меня видеть, – говорит он.

Я оборачиваюсь:

– И?

– И, – продолжает он, разводя руками, – тебе нужен сопровождающий. Женщине одной небезопасно там, снаружи.

Он делает пару шагов в мою сторону, но нас все еще разделяет примерно полкоридора.

– Там, снаружи, – говорю я, – мой собственный сад. Там безопасно, как нигде в мире. Так что вернись к своей женушке, а то, боюсь, она меня убьет.

– Я не разрешал ей покупать нож. – Между нами остается всего несколько шагов. – С ее стороны тебе ничего не грозит.

– Если ты считаешь, что у нее нет ножа, это не означает, что она не вооружена. – Я отворачиваюсь, беру фонарь и выхожу в черный притихший сад. – И не смей за мной ходить, – бросаю я через плечо. – У меня охранник на кухне сидит. Раз крикну – прибежит немедленно. Тут темно. Мало ли, еще ненароком зашибет того, кто беспокоит его хозяйку.

Я медленно иду прочь, не оглядываясь, с удовольствием думая, что я его припугнула и он стоит и смотрит мне вслед.

В саду холодно; небо беззвездно. Свет исходит только от реки, отражающей оранжевое сияние факелов. Ко мне подлетают мягкие бурые тени. Это мотыльки, порождения темноты, прилетевшие на огонь. Крошечные крылышки касаются меня. Я добредаю до скамейки под рябиной и в свете фонаря вижу, что там уже кто-то сидит.

– Можно мне хоть минутку покоя? – вскрикиваю я.

– Прости. – Это голос Роджера. – Я сейчас уйду.

– Не надо, – говорю я. – Побудь со мной. Ты и собак отгонишь, и от твоего голоса мне легче. Я нынче такая тяжелая. Живот этот.

– Благословенное дитя, – отвечает он. – Жду не дождусь встречи.

– Ты пьян?

– Трезв, как стекло. Всего кувшин выпил.

Я смеюсь.

– В таком случае, мне нужно обсудить с тобой одно сложное дело.

Он зевает.

– Пожалуйста, давай завтра, а лучше никогда. Меня больше интересует, как ты поживаешь.

– Ты меня знаешь. Я всегда в порядке.

Река плещет волной на берега. Теперь Роджер – один из этих. Орден банкиров. Главные враги моего дела. Их влияние простирается далеко за пределы Ирландии, возможно, в такие страны, названия которых я даже не слыхала. Они никогда не примут женщину в свои ряды, поэтому мне остается наблюдать за Роджером на расстоянии и чувствовать, как растет моя зависть. У нас всегда так было. Он без труда добивается того, чего желаю я, но из-за его легкого нрава я прощаю его почти мгновенно.

– И как тебе нравится быть замужем за моим братом? – спрашивает Роджер. – Он крепкий… орешек.

Я всегда понимала, когда Роджер шутит, но сейчас не понимаю. Я смотрю на небо. Низко висящий серебряный завиток луны похож на прижатое к двери ухо.

– Мы с Уильямом нашли свой путь, – говорю я.

Из дома раздается громкий смех, и на меня накатывает тошнота. Она сдавливает горло, поднимается, и меня рвет на землю. Я задыхаюсь и снова блюю. Хватаю ртом холодный воздух.

– Уже? – спрашивает Роджер.

– Что – уже?

– Началось.

– Что?

– Роды.

Он протягивает мне руку, я принимаю ее.

– Кажется, да.

Он стискивает мои пальцы, потому что это, возможно, последняя ночь, когда я вижусь с ним или вообще с кем-либо. Я отпускаю его ладонь и открываю заслонку фонаря. Внутрь залетают мотыльки, их крылья чернеют по краям и опадают.

Как проверить, жив ли младенец

Посмотри ему в глаза. Наблюдай, как в них мерцает жизнь.

Почаще распеленывай его.

Еще раз убедись, что ручки-ножки на месте.

Пересчитай пальчики.

Поднеси перышко к его губам.

Оно трепещет? Нет! Подуй ему в носик.

Прислушайся к его крикам. Успокой.

Прислушайся к его молчанию. Ущипни. Потом успокой.

Опять же – выхвати его из рук кормилицы.

Что бы ты ни делала, не смей спать.

Июнь, 1283

– Какой он красивый, правда? – говорю я Роджеру.

– Ты будешь меня слушать? – отвечает он.

Я в конторе. На скамье сидит кормилица и снова кормит младенца. У нее такие огромные руки, что ребенка едва видно. Я иду через всю комнату и опускаюсь на колени рядом с ней.

– Алиса, тебе нужно поспать.

– Отстань.

– Хоть раз меня послушай.

Я кладу руку на мягкую головку малыша.

– Не будешь спать – перестанешь соображать. Забудешь истребовать проценты по займу.

– Об этом точно не забуду.

– Ты едешь отдыхать, решено.

– Я его не брошу. Я его мать.

Кормилица фыркает, кашляет, укачивает моего ребенка, встает и уходит из конторы. Мне хочется побежать за ней, но я задерживаю дыхание, считаю до десяти и терплю. Потом поворачиваюсь к Роджеру.

– Ты не боишься закончить как твоя мать? – спрашивает он.

– Я… К чему ты ее вообще вспомнил?

– Прости. Это от отчаяния. Можно взять тебя за руку?

– Нет.

– Пять дней прошло. Ты выходишь на улицу?

Очаг плюется огненными искрами.

– Послушай, – продолжает он, – если ты не будешь спать, можешь навредить маленькому Уиллу.

Искра отскакивает от пола, падает на край моей зеленой туники и прожигает маленькую черную дырочку.

– Я уеду, но всего на неделю. Не больше.

Когда я прибываю в монастырь, яркий шар солнца стоит в зените. Я жду у маленькой двери в высокой стене, когда монахиня ответит на мой стук. Небо из серого становится голубым, потом снова серым. Дверь распахивается, за ней стоит молодая женщина, лицо скрыто белым капюшоном. Она выходит, захлопывает дверь.

– Можете идти, – говорит она моим слугам, которые только что выгрузили сундук.

Она молча ждет, пока они сложат вещи у ее ног, запрягут телегу и двинутся в обратный путь. Это был мой последний шанс уехать сегодня же, но я отпустила их.

Я оборачиваюсь к монахине: она поднимает руку, показывая, чтобы я ее не перебивала.

– Нас здесь шестеро, мы живем одни, – говорит она, – и редко впускаем посторонних. Мы не хотим, чтобы кто-то мешал нашему созерцанию, но для вас сделали исключение, потому что ваш муж знаком с нашим настоятелем, а настоятель поддается убеждению.

– Это и не мой выбор, – говорю я.

Она кивает, но мои оправдания явно не приняты.

Она снова открывает дверь, и за ее спиной я вижу сад – там столько цветов, сколько я никогда не видала. На колышках вьется фасоль, дорожки усеяны травами, вдоль стен растут яблони и груши. Воздух плотный и сладкий, хоть ложкой ешь. За этим буйством красок виднеется монастырь – приземистое здание с каменной черепицей и колоннадой, увитой жимолостью, как будто сад пытается пробраться в женские покои.

Всю первую ночь в крошечной келье я таращусь на пустые стены и сожалею, что не вижу сад. Я чувствую, как внутри меня заходит солнце. Я вся осталась в тени, и странная преувеличенная тишина давит на меня. Я покинула своего ребенка. Он забудет прикосновение моей кожи. Он забудет запах моих духов, но я не должна допускать этих предательских мыслей. Нет, он не сможет забыть меня. Я его мать. Я вернусь к нему – став сильнее, чем прежде.

И все же этой ночью я не сплю; мне мерещится его плач.

Днем я гуляю в саду, мысли мечутся. Я просматриваю свою приходно-расходную книгу, но оказывается, что мне и подсчитывать почти нечего. Каждая сделка заключена наилучшим образом, учитывая обстоятельства, в которых я оказалась, да и не изменить уже ничего. Я получила от мужа короткую записку, в которой он сообщает, что у нас здоровый и упитанный сын. Я читаю ее, заливаясь слезами, а потом весь день и всю ночь прижимаю к себе. Никогда еще слова Уильяма не были мне настолько дороги.

Каждое утро начинается со звучащих за дверью кельи песнопений. Я присоединяюсь к монахиням, пою вместе с ними, мой голос поначалу дрожит, но с каждым новым псалмом обретает силу и даже красоту. Бывают мгновения, когда часовня мелькает перед глазами и исчезает, а я оказываюсь в мамином саду и держу за руку сына. Он уже вырос, он почти мужчина, он миновал опасности младенчества и отрочества, нарастил мускулы и радостно ворвался во взрослую жизнь. Каждый день я пою, и каждый же день тянусь к нему – моему малышу, который уже не мальчик, но муж, и ему ничто не грозит.

Я прохаживаюсь по узкой тропинке, окаймленной фиалками, маками и наперстянкой. Они – пища для жужжащих вокруг пчел, готовых ужалить, если я посмею отвлечь их от работы. Монахиня подходит ко мне, когда склоняюсь над бабочкой, пьющей водяную капельку с розового лепестка.

– Пойдемте, – говорит она.

Я следую за ней в маленькую темную комнатку с полками до самого потолка. На каждой громоздится невиданное количество рукописей.

Она замечает выражение моего лица и смеется.

– Я видела, вы читали книжечку.

– Это приходно-расходная книга. Я банкир.

Она не просит меня рассказать о себе. Моя жизнь вне этих стен ее не волнует. Здесь ее все устраивает – либо же она просто держит себя в руках и не пытается развлечься, расспрашивая меня о волнительном внешнем мире.

– Вам не интересно? – спрашиваю я.

– Что именно?

– Кто я.

Она улыбается.

– А должно быть?

– Да!

Она смеется, качает головой.

– Вот наши сокровища, – говорит она, указывая на рукописи. – Берите, не стесняйтесь, когда дочитаете – вернете, только будьте осторожны. Лампы и свечи убирайте подальше, чтоб не поджечь ненароком.

Позже я зажигаю все имеющиеся у меня свечи и заглядываю в манускрипт. Страницы покрыты иллюстрациями. Каждый чернильный рисунок выполнен так детально, так красочно. На одной из картинок – две обнаженные женщины в зеленой роще. Их распущенные волосы ниспадают по спине, их позы расслаблены, в них нет страха, и они тянут друг к другу руки. Они блаженны и одиноки. Позади них ночное небо, и в нем сияют не звезды, а сверкающие белые листья.

О недолгих отшельничествах

– Разве не все мы хотели бы оставить своих детей?

– И чтоб нас кормили и поили святые руки?

– Ведет себя так, будто при смерти, а сама просто несколько ночей не спала.

– Я с первой почти не спала. А она не прожила и года.

– Тише, тише, соседушка. Мы знаем, как тебе больно.

– Такие, как Кителер, не поймут.

– Однажды и она поймет.

– Никого эта судьба не минет. Даже богачей.

Май, 1285

Мы с моим мальчиком просыпаемся, его мягкое тельце у меня в объятиях; утреннее омовение в трепещущих тенях рассвета; спуск по лестнице; наблюдение за тем, как его полный чечевицы кулачок снова и снова промахивается, пока не осваивает технику точного попадания рукой в рот; прогулка в саду, где он ползает, ловя жуков, и встает у рябины, опираясь на ствол, падает, плачет, снова поднимается; запечатление его первого поцелуя на моих губах, потом еще одного, и еще; посадка луковиц в землю; умение петь еще до умения говорить; указующий жест на реку, на постоялый двор, на меня – со словами «мое, мое, мое».

Ему два, у него прорезываются последние зубки. Клыки. Самые острые. У него красные отекшие щеки, и они болят. Я втираю ему в десны гвоздичное масло и ночами оставляю в саду натертые фрукты, чтобы он жевал их замерзшую мякоть.

Все утро он сидит в саду, красиво раскладывая листья и пустые раковины улиток. А его отец, который обычно не выходит в сад, как раз решает пройтись и случайно наступает на всю композицию. Конечно, Уилл начинает плакать от досады.

– Ты ему мешаешь! – рявкаю я.

Муж смотрит на меня ласково, но с полным непониманием.

– Не трогай его, – говорю я. – Я собиралась учить его счету, а если ты будешь мешать, он не сможет сосредоточиться.

Муж хмурится.

– Ты его мать. Учить – не твоя задача.

– Ты его не понимаешь. – Я беру Уилла на руки, но он тут же рвется обратно на землю.

– Он очень похож на тебя, – говорит мой супруг, глядя на Уилла, который уже бежит прочь по тропинке.

Он хочет, чтобы мальчик был таким же сухим и холодным, как он сам. Я вижу, что он считает Уилла излишне нежным плаксой.

А вот и Уилл, бежит ко мне – такой, как есть. Шумный, смешливый, приятный каждому встречному. Он радуется, обнаруживая в кувшине с водой заблудившуюся пчелу, и грозит всевозможными карами слугам, когда его пытаются вымыть. На отца он похож только тем, что родился мальчиком, а значит, ему все будет доставаться легко. Ему не придется пробивать себе дорогу, потому что не нужно будет никому ничего доказывать.

– Нет, – говорю я. – Он похож не на меня. Он похож на Роджера.

Губы мужа расслабляются. Его брат – единственный, кого он любит, и если он решит, что его сын больше похож на Роджера, чем на меня, то, возможно, потеплеет к нему. Ребенок должен чувствовать себя в безопасности рядом с отцом. Уильям всегда светлел лицом, когда Роджер делился с ним своими успехами в итальянском и грамматике. Я хочу, чтобы Уилл тоже смотрел на отца и чувствовал, что тот его ценит.

Вот я прижимаюсь щекой ко лбу Уилла, растворяясь в его тепле и мягкости. Я стараюсь всегда быть рядом с ним. Я стараюсь всегда уделять ему внимание. Я не такая, как моя мать. Я с ним, присматриваю, слежу. Он не остается наедине с мужчинами, даже с отцом.

Мой муж гладит Уилла по голове, и Уилл мяукает.

Тот бросает на меня полный недоумения взгляд, и я смеюсь.

– Он еще ребенок, – говорю я. – Он хочет быть диким котом.

– Он мальчик.

– Он мой мальчик.

– Ты издаешь животные звуки, – говорит муж.

Он лежит на мне. Я впиваюсь зубами в свое запястье. С тех пор, как я родила Уилла, мой муж дважды входил в меня. В обоих случаях я, к своему стыду, выпрашивала. Он соглашался, но как будто наказывал меня, едва одаряя прикосновением и кончая так быстро, что я не успевала принять положение, в котором получила бы хоть сколько-нибудь удовольствия.

Быть его женой – значит отказать своему животному «я». Это испытание железом и холодом. Он запрещает мне петь в его присутствии и прямо говорит, что лучше бы мне поменьше улыбаться. Он даже молиться запрещает, как будто опасаясь, что мой шепот долетит до Божьих ушей и Господь ответит на мои мольбы; а может, он боится, что я, сплетая пальцы, шепчу в совсем другое ухо. Так что я живу, больше не улыбаясь и не напевая при нем, но жизнь продолжается. Я пою для Уилла. С ним я улыбаюсь, улыбаюсь, улыбаюсь. Он смешит меня.

День за днем я наблюдаю за Уиллом: он весь такой крепкий, подвижный, и меня иногда охватывает страх. Даже самые румяные и ясноглазые крестьянские дети иногда безо всякой причины заболевают, чахнут и обращаются в прах. Мне нужен запасной. Хотя бы один. Чтобы заглушить страх.

На третью ночь у меня все свело от желания, и я потянулась к первому, что попалось под руку, и этот холодный, как всегда, человек, взобрался на меня и приступил к делу. Я стараюсь сдерживать стоны. Я прикусываю кожу, но они вырываются, и я вся вспыхиваю от пронзительного удовольствия. От его пощечины у меня звенит в голове, но я хохочу. Задыхаясь, я выбираюсь из-под него и, напевая, ухожу за ширму омыть тело. Потом я оденусь, отправлюсь к себе в контору, вытяну ноги к очагу и выпью вина. Я усну на скамье в блаженном одиночестве, гадая, зародилась ли во мне новая жизнь.