Нежные сердца

Глава 1

Раны были глубокими – такими, которые никогда не проявляются на теле, но причиняют боль гораздо сильнее, чем любое физическое повреждение. Она была искалечена изнутри, раздавлена горем, что нависло над ней после трагедии. Люди говорят, что время лечит все раны, даже самые глубокие, оставленные потерей. Она не верила в это. Такие раны никогда не исчезают; они просто покрываются шрамами, смягчающими боль. Так наш разум пытается защитить своё здравомыслие.

В последнее время улыбаться стало почти невыносимо. Попробуйте поднять уголки губ после сильной пощёчины, а потом заставляйте себя делать это снова и снова, каждый день, без передышки. Это кажется невозможным, куда сложнее, чем просто спрятаться от жизни, укрывшись под тяжестью болезненных воспоминаний.

Эва никогда бы не стала отрицать, что в тот день она перестала жить – день, когда судьба забрала у неё единственного человека, который был ей дорог, её ангела-хранителя. Это был человек, который поддерживал её в самые тяжёлые моменты. Люди часто говорят, что жизнь несправедлива, жалуясь на мелочи: на проигрыш в игре или отсутствие бассейна во дворе. Эва жалела этих наивных душ, которые никогда не сталкивались с настоящей жестокостью жизни.

Да, жизнь несправедлива. Но только те, кто прошёл через горечь утрат и череду неудач, по-настоящему понимают, что это значит. Невинные души страдают, их мечты разлетаются на куски, разбиваясь о суровую реальность. Жизнь – это больше, чем вечеринки и беззаботное веселье. Её смысл в том, чтобы дорожить каждым мгновением счастья и любви, потому что никогда не знаешь, какое из них окажется последним.

Эва никогда не осознавала, как ей повезло с бабушкой Терезой. Она принимала её заботу как должное, и эта ошибка будет терзать её до конца дней. Невозможно представить, как сильно можно скучать по человеку, которого любишь, пока жизнь не заберёт его. Бабушка была единственным смыслом её существования, единственным источником настоящей любви. Но теперь её больше нет, и Эва осталась одна в глубокой тёмной яме, заполненной бессмысленной болью.

Её поглотили волны страданий, раз за разом лишая сил, и казалось, что дышать в этом бескрайнем океане боли стало невозможно. Она знала, что уже никогда не станет той живой и радостной девушкой, какой была прежде. Глубокие шрамы на её душе тянули её вниз, заставляя скорбеть и пытаться собрать осколки жизни, в которой она больше не видела смысла. Если бы она могла, она предпочла бы уйти вместе с бабушкой, чтобы наконец обрести покой и снова быть рядом с семьёй.

Жить с бабушкой, осознавая, что она никогда не увидит своих биологических родителей, было тяжело. Но это чувство ничто по сравнению с пустотой, которая захлестнула её сейчас. Тогда она не понимала, что потеряла, но теперь знала это слишком хорошо. Она могла сколько угодно убеждать себя, что всё ещё как прежде, но реальность оставалась неизменной: её бабушки больше не было, и она никогда не вернётся.

Ситуацию ухудшало то, что по закону Эва была признана слишком юной, чтобы жить самостоятельно. Судьи сомневались в её способности справляться с жизненными трудностями после всего, что ей пришлось пережить за свои семнадцать лет. Без родных, которые могли бы взять на себя опеку, её отправили к единственному человеку, который остался – крестной матери Габриэле.

Эва видела эту женщину лишь однажды, так давно, что не могла вспомнить ни её лица, ни голоса. Её мама, Мариса, выбрала Габриэлу в качестве крестной ещё до трагического случая, когда родителей Эвы не стало. Ей тогда было всего пять недель. После той трагедии Габриэла исчезла из её жизни, и девушка больше ничего о ней не слышала.

Теперь она узнала, что Габриэла жила со своей семьёй в Калифорнии, на другом конце страны. Это значило не только прощание с бабушкиным домом, но и переезд через всю страну из родной Флориды в совершенно незнакомую Калифорнию. Дорога казалась бесконечной, и каждый километр только усиливал ощущение потери.

Ей это совершенно не нравилось. Она вполне могла справиться сама, без опекуна, который бы о ней заботился. Наследства, оставленного родителями и бабушкой, хватило бы ей как минимум на ближайшие пять лет. За это время она могла бы найти приличную работу, которая позволила бы оплачивать счета, пока она пыталась получить образование онлайн.

Эва давно утратила волю к чему-то большему, чем просто выживание, но была слишком упрямой, чтобы полностью сдаться. Что бы ни случилось, сколько бы боли и страданий ей ни пришлось вынести, она не собиралась быть той несчастной девочкой, которая сломалась. Она не позволит никому насладиться её провалом, особенно своей так называемой крестной. Если было что-то, чему её научила бабушка, так это оставаться сильной и продолжать бороться, даже когда всё против тебя.

Чтобы доказать свою силу и порадовать бабушку, она не собиралась отказываться от жизни. Однако это вовсе не означало, что она планировала искать своё «долго и счастливо». Семнадцать лет она прожила прекрасную жизнь, полную как взлётов, так и падений. Но пустота и неприятное чувство в груди говорили ей, что эта глава её жизни завершилась, а новая, куда более мрачная, уже началась.

– Эва Саммерс? Ваш опекун прибыл, – раздался монотонный голос из-за стойки.

Она сидела в холле приюта, где провела последние десять дней в ожидании, пока Габриэла заберёт её. Женщина узнала о случившемся только тогда, когда суд уведомил её, что Эве требуется опекун. По какой-то причине Габриэла сразу согласилась, хотя ей понадобилось несколько дней, чтобы уладить все дела и приехать во Флориду.

Честно говоря, Эва не понимала, почему Габриэла решила взять её под опеку. Они не виделись много лет. Габриэла была для неё таким же чужим человеком, как любой приёмный родитель. Эва предпочла бы остаться в приюте до своего восемнадцатилетия, когда, наконец, смогла бы жить самостоятельно.

Она ясно для себя решила: согласится жить у Габриэлы и её мужа всего год. А потом вернётся домой – в дом, где она выросла.

– Доброе утро, Эва! Посмотри на себя, как ты выросла! – воскликнула черноволосая женщина, появляясь перед ней, глаза её широко раскрылись от удивления.

Но заметив пустой взгляд и холодное выражение лица Эвы, её настрой тут же изменился. В глазах появились печаль, тревога и… жалость. Именно это последнее особенно не понравилось девушке. Она больше всего на свете ненавидела, когда её жалели. Боль, отразившаяся на лице Габриэлы, лишь разожгла ярость Эвы ещё сильнее.

Она не хотела уходить с этим чужим человеком.

Чёрт побери, почему мир так ненавидит её?

Сначала он забрал у неё самого дорогого человека. А теперь собирался отнять единственное место, которое она когда-либо называла домом. Эта женщина даже не представляла, на что подписалась. Наверняка она наивно верила, что сможет спасти заблудшую душу Эвы. Жаль, но для этого было слишком поздно.

Когда Габриэла поняла, что Эва не собирается отвечать на её дружеское приветствие, она едва заметно вздохнула и сунула руки в карманы своего кремового пальто. Эва ощущала на себе её внимательный, почти изучающий взгляд. Казалось, он был прикован только к ней, пока женщина лихорадочно искала способ разговорить её.

Эве хотелось сказать, чтобы та не утруждала себя попытками заглянуть в её душу и разгадать сложные загадки, которые даже сама Эва уже не понимала. Но она промолчала. Это лишь дало бы женщине ложную надежду на то, что из тени, в которой она пряталась, ещё можно вытащить ту самую радостную девочку, которой она была когда-то.

– Ты, наверное, меня не помнишь, – осторожно начала женщина, её голос звучал мягко, будто она боялась говорить слишком громко и спугнуть свою новую приёмную дочь.

Эва скривилась, едва сдерживая презрительную гримасу при мысли о том, чтобы быть чьей-то дочерью, кроме своих биологических родителей. Одна эта мысль заставила крошечные волоски на её руках встать дыбом.

– Я знаю, что это непростая ситуация для тебя, Эва, – продолжила женщина, её тон был спокойным, ободряющим. – Я здесь, чтобы помочь, а не усложнять всё ещё больше. Я любила Марису как сестру. Единственная причина, по которой я не взяла тебя сразу после её смерти, – это то, что твоя бабушка была ещё жива. Я не хотела забирать тебя у неё.

Она осторожно опустилась на колени перед Эвой, пытаясь поймать её взгляд.

– Забавный у тебя способ показывать это, – пробормотала Эва себе под нос.

Как эта женщина могла утверждать, что заботилась о ней, если не видела её уже семнадцать лет? Разве она должна поверить, что Габриэла вдруг захотела полюбить её, как родную дочь, в тот самый день, когда умерла Мариса? Скорее всего, она просто возблагодарила Господа за то, что бабушка Тереза была ещё жива.

– Ты, наверное, не помнишь меня, но я бывала в этом городе гораздо чаще, чем ты думаешь, – мягко сказала Габриэла. – Я навещала твою бабушку дважды в год, но всегда старалась, чтобы ты меня не видела. Тереза боялась, что это вызовет у тебя болезненные воспоминания. Ты была таким жизнерадостным ребёнком, и она не хотела, чтобы ты вновь переживала потерю родителей.

Она осторожно положила руку на колено Эвы.

Эва резко отпрянула, словно её обожгло, и прижалась к спинке кресла, стараясь оказаться как можно дальше от Габриэлы. Женщина тут же извинилась и отступила на шаг, давая ей пространство.

Эва не пыталась быть грубой с единственным человеком, который проявил к ней заботу, но ей просто хотелось, чтобы её оставили в покое. Ей нужно было время, чтобы пережить утрату и осознать одиночество, заполнившее её сердце. Тереза была единственным человеком, на кого она могла положиться все эти годы. Она была её опорой, её кумиром.

Эва осторожно подняла взгляд, обдумывая слова Габриэлы. Она не знала, что эта женщина навещала её бабушку, но почему-то верила ей. В Габриэле было что-то искреннее и прямолинейное, что вызывало доверие. Да, она была чужой, но не стала бы заходить так далеко, если бы её намерения не были настоящими.

– Когда мне исполнится восемнадцать, я буду жить одна, – твёрдо заявила Эва.

Она понимала, что звучит неблагодарно, но Габриэла должна была знать, как она относится ко всей этой ситуации. Эва никогда не просила об этом.

– Ты не знаешь, что ждёт тебя впереди, Эви – Бу, – с грустной улыбкой сказала Габриэла, назвав её детским прозвищем.

Эва вздрогнула.

Откуда она могла знать это прозвище?

– Фрэнк и я будем рады принять тебя в нашу семью. Ты можешь остаться с нами так долго, как захочешь.

– В этом нет необходимости, но всё равно спасибо, – отрезала Эва, впервые за утро проявив хоть какие-то манеры.

Она была зла. Вежливость казалась ей пустой формальностью, даже если перед ней стоял человек с добрыми намерениями.

– Я подпишу бумаги, и через несколько часов мы сможем уехать. Ты уже собрала вещи или хочешь, чтобы я помогла? – мягко спросила Габриэла, всё ещё надеясь встретиться с ней взглядом.

Эва лишь упрямо покачала головой.

– Не стоит, я была готова с самого утра, – ответила она, откидывая голову назад и опираясь на кремовую стену. Затем медленно подняла руки, потянулась, разминая напряжённые плечи.

– Хорошо, тогда я скоро вернусь, – сказала Габриэла, чувствуя себя неловко.

Эва не удосужилась ответить и осталась неподвижной в кресле. Женщина тяжело вздохнула, развернулась и направилась к стойке администратора.

Эва наблюдала за ней издалека, внимательно разглядывая свою приёмную мать. Большинство людей, вероятно, увидели бы в ней добросердечного и красивого человека. У Габриэлы были густые, прямые чёрные волосы, спадающие на плечи, и самые чистые голубые глаза, какие Эва когда-либо видела. На ней была тёмно-синяя юбка и серая блузка, под которыми виднелись нейлоновые чулки.

Одежда выглядела дорогой. Эва невольно задумалась, кем работала эта женщина и её муж.

Спустя пятнадцать минут Габриэла вернулась, держа в руках стопку документов.

– Если ты можешь взять свои чемоданы, такси ждёт на стоянке, – пояснила она, кивнув в сторону машины за окном.

Эва безразлично кивнула и встала. Она взяла свой розовый чемодан на колёсиках и покатила его к выходу.

– Это всё? – удивлённо спросила Габриэла, её глаза расширились, когда она увидела, что у Эвы лишь один маленький чемодан.

– Ага, – коротко ответила та, не сбавляя шага, спускаясь по ступенькам к такси.

Когда её отправили в приют, она взяла с собой только самое необходимое: несколько вещей, средства гигиены, пару личных предметов. Всё остальное осталось дома, в её комнате, терпеливо дожидаясь дня, когда она, наконец, сможет вернуться.

– Ну что ж, поехали, – пробормотала Габриэла себе под нос, садясь в машину.

Эва раздражённо вздохнула, передала чемодан водителю и молча забралась в салон следом. Она не могла дождаться, когда этот год, наконец, закончится.

– Мой муж Фрэнк приедет за нами в аэропорт. Он только что закончил работу, – пояснила Габриэла, когда Эва сошла с самолёта и направилась к зоне выдачи багажа.

Эве было абсолютно наплевать на поток ненужной информации, которую женщина выливала на неё. Габриэла не замолкала весь полёт, словно собиралась рассказать ей всю свою биографию за один присест. Это начинало раздражать. Если её цель была в том, чтобы оттолкнуть Эву, у неё это прекрасно получалось.

– Фрэнк – врач, работает педиатром в Мемориальной больнице, – добавила черноволосая женщина, её лицо на мгновение смягчилось, будто она вспомнила что-то приятное. – Я всегда надеялась, что мой старший сын пойдёт по его стопам, но Лукас слишком упрям. Его больше интересует, как пустить свою жизнь под откос, – с горечью добавила она.

Габриэла без устали рассказывала о своих сыновьях. Но это был первый раз, когда Эва услышала в её голосе не восторг и любовь, а явное раздражение. Видимо, этот Лукас действительно успел отличиться, раз так злил свою мать. Габриэла не выглядела человеком, который пилит по мелочам, так что, вероятно, причина была серьёзной.

Ранее она уже объясняла, что у них с мужем двое сыновей, и оба до сих пор жили с ними. Старшему, Лукасу, было двадцать лет, он учился в местном колледже на бухгалтера. Младший, Нэйтан, был всего на несколько месяцев старше Эвы, заканчивал школу и, скорее всего, оказался бы с ней в одном классе.

Если честно, Эве было абсолютно всё равно, чем они занимаются. Единственное, чего она хотела – чтобы её не трогали. Даже если им придётся жить под одной крышей, это ещё не значит, что они обязаны общаться.

Эва вообще не испытывала особого доверия к парням. Особенно после того, как её бывший бросил её только потому, что она отказалась с ним переспать.

Придурок.

– К счастью, Нэйтан, похоже, интересуется медициной. Он подал документы в несколько колледжей, надеюсь, его куда-нибудь примут, – продолжала Габриэла, даже не замечая, что её приёмной дочери было наплевать на её «братьев».

Эва не понимала, почему для этой женщины и её мужа было так важно, чтобы их сыновья стали врачами. Разве не логично позволить каждому самому решать, кем быть? Какая разница, если это не их выбор?

– Ты уже определилась, что хочешь изучать в следующем году? Может, стать юристом, как твой отец? Он был замечательным человеком, – спросила Габриэла, внимательно взглянув на неё.

Эва лишь покачала головой, намеренно игнорируя упоминание об отце. Ей не хотелось идти по стопам родителей.

До смерти бабушки у неё были планы на колледж. Она ещё не решила, какую профессию выбрать, но точно не хотела остаться без образования. Однако после того, как Терезы не стало, вместе с ней исчезла и жажда жизни. Все её намерения рухнули. В итоге вместо поступления в колледж она решила найти работу.

– Ты не очень разговорчивая, да? – без тени улыбки усмехнулась Габриэла, когда между ними повисло неловкое молчание.

Удивительно, что только сейчас женщина осознала, насколько жутко молчалива была Эва. Может, наконец поймёт, что она просто не хочет с ней разговаривать?

– Я ценю твои усилия, Габриэла, но я не хочу быть чьей-то обузой. Просто живи своей жизнью и игнорируй моё существование. Я постараюсь появляться как можно реже, пока нахожусь здесь, – отрезала Эва, ускоряя шаг и стараясь не обращать внимания на раздражающий стук каблуков Габриэлы по полу.

Этот звук действовал Эве на нервы. Почему женщины всегда чувствуют необходимость носить эти ужасно неудобные туфли?

– Эви – Бу, ты для меня не обуза. Я рада принять тебя в свой дом. Фрэнк и я всегда хотели иметь дочь, – возмущённо заявила Габриэла.

Эве хотелось закричать, что с того дня, как умерли её родители, она перестала быть чьей-либо дочерью. Но она сдержалась. Она и так уже сказала Габриэле больше, чем следовало. Возможно, та даже начала жалеть, что взяла её к себе.

Оставшуюся часть пути они прошли в молчании.

Прежде чем Эва успела осознать, что происходит, они уже стояли у выхода из аэропорта, и к ним приближался мужчина средних лет.

– Дорогая, – с тёплой улыбкой сказал он, обнимая Габриэлу и целуя её в губы.

Эва невольно приоткрыла рот от неожиданности, но быстро его закрыла, пока не начала пускать слюни.

Вау!

Они всё ещё выглядели безумно влюблёнными.

– Ты, должно быть, Эва. Приятно познакомиться, дорогая, – с дружелюбной улыбкой произнёс мужчина, протягивая ей руку.

Эва осторожно вложила свою ладонь в его и пожала её, удивлённая столь тёплым приёмом. Мужчина улыбнулся и мягко растрепал её волосы, как сделал бы отец с дочерью, прежде чем подмигнуть жене.

– Как прошёл полёт? – спросил он, обращаясь к ним обоим.

Эва промолчала, позволив Габриэле рассказать мужу о поездке. Женщина не упомянула ни слова о её грубом поведении.

Дорога к месту, которое должно было стать её новым домом на ближайший год, заняла около получаса.

Эва сидела молча, глядя в окно, наблюдая за проносящимися пейзажами. День выдался тёплым, типичным для солнечной Калифорнии. Где-то в разговоре Габриэла упомянула, что когда они приедут, Эве стоит переодеться в шорты.

Девушка едва заметно поморщилась при слове «дом». Это был не её дом. Просто место, где ей предстояло переждать, пока она не сможет жить самостоятельно.

Когда машина свернула на дорожку к их дому, Эва невольно задержала дыхание.

Это был не просто дом. Это был особняк.

В центре подъездной дорожки возвышался величественный фонтан, а само здание окружал сад, который казался бесконечным.

Эва всё ещё осматривалась, когда машина остановилась и припарковалась рядом с чёрным, блестящим, словно оникс, Ламборгини.

– Это машина Лукаса. Лучше держись от неё подальше. Он не любит, когда кто-то трогает его вещи. Настоящий сноб, если честно, – предостерёг Фрэнк, бросив шутливый взгляд, пока Эва выходила из машины.

Она молча кивнула и, затаив дыхание, оглядела особняк. Он был настолько огромным, что в нём могли бы разместиться не десять, а целых двадцать семей.

– Гарольд, наш дворецкий, отнесёт твой чемодан в комнату, – пояснил Фрэнк, открывая багажник.

У них был дворецкий?!

Эва едва осознавала, что ей теперь предстоит жить в таком роскошном доме, а тут ещё и прислуга…

Чёрт возьми.

– Лукас, Нэйтан, мы дома! – позвала Габриэла, как только они вошли внутрь.

Эва услышала недовольное бурчание, прежде чем на лестнице появился парень с каштановыми волосами. На вид ему было не больше шестнадцати, и она предположила, что это Нэйтан, младший сын.

Он был симпатичным… если судить именно как о мальчике. Эве было трудно поверить, что он её ровесник и учится с ней в одном классе.

– Где Лукас? – спросил Фрэнк, его голос стал заметно менее приветливым.

Напряжение в воздухе стало почти осязаемым, и Эва ощутила, как оно только усилилось, когда Нэйтан небрежно пожал плечами.

– Понятия не имею. Он укатил на своём Харлее часа два назад, и с тех пор я его не видел. Кажется, он говорил что-то о том, что собирался навестить ту рыжую, с которой познакомился в клубе прошлой ночью, – спокойно ответил Нэйтан, глядя отцу прямо в глаза.

Фрэнк тихо выругался, явно с трудом сдерживая раздражение.

– Интересно, когда этот парень наконец образумится, – пробормотал он, выговаривая слова с заметным усилием.

Габриэла мягко коснулась его руки, провела пальцами по коже, словно пытаясь успокоить.

– Не злись так из-за нашего неугомонного сына. Однажды он получит отпор и поймёт, что выбрал не тот путь, – мягко сказала она, прижимаясь к мужу.

– Этот мальчишка должен знать своё место! Я попросил его об одной-единственной вещи, о крошечной услуге, и даже с этим он не справился. Всё, что от него требовалось, – быть дома к нашему приезду, – воскликнул Фрэнк, разочарованно качая головой.

Эва наблюдала за этой сценой, чувствуя себя лишней.

Даже в такой, казалось бы, идеальной семье не обходилось без проблем. Габриэла и Фрэнк выглядели любящими родителями, но, как и у всех, у них были свои трудности.

Вот почему Эва никогда не верила в сказочные финалы. Их просто не существовало.

– Прости за этот спектакль, не обращай на них внимания, – внезапно раздался голос рядом.

Эва подняла взгляд – перед ней стоял Нэйтан.

– Привет, меня зовут Нэйтан, – добавил он, протягивая руку.

Вблизи он выглядел даже лучше – загорелая кожа, чистый зелёный цвет глаз, точь-в-точь как у отца. Его можно было бы назвать красивым… если бы Эва вообще искала парня. Но её привлекали совсем другие – высокие, мужественные, с хриплым голосом и сильными руками, а не симпатичные мальчики.

– Эва, – монотонно ответила она.

Она не собиралась заводить друзей в Калифорнии. Возможно, её старые приятели отвернулись от неё после переезда, но это вовсе не значило, что теперь она готова искать новых.

– Должно быть, тебе тяжело, – задумчиво произнёс парень, и в его взгляде мелькнула жалость.

Эву передёрнуло. Она быстро отвела глаза, не желая ловить на себе этот взгляд. Она не была сломленной. И уж точно не хотела, чтобы её такой считали.

– Я покажу тебе твою комнату, – вмешалась Габриэла, и впервые Эва была ей за это благодарна.

Последнее, чего ей хотелось, – это выслушивать сочувственные речи Нэйтана. Почему люди так упрямо не понимают, что их пустые извинения не вернут Терезу?

Она даже не могла вспомнить, сколько раз слышала эти слова: «Прими мои соболезнования.»

– Твоя комната на верхнем этаже, вторая дверь справа, напротив комнаты Лукаса, – продолжила Габриэла, ведя её вверх по лестнице. – Не волнуйся, он тебя не потревожит. Он любит одиночество, не особо общителен, так что не обращай внимания, если будет груб. Боюсь, я не могу сказать, что он будет к тебе приветлив.

Чудесно. Теперь у неё будет сосед, который либо её проигнорирует, либо возненавидит.

– Что-то с этим мальчиком пошло не так, и я больше не могу до него достучаться, – вздохнула Габриэла. – Раньше он был таким любящим сыном. Знаю, когда ты с ним познакомишься, тебе будет трудно поверить, что когда-то он не был таким засранцем… Прости мой французский, – она печально улыбнулась, открывая дверь.

– Добро пожаловать в твой новый дом. Надеюсь, тебе понравится твоя комната, – сказала она, широко распахнув дверь и мягко подтолкнув Эву внутрь.

Глаза девушки расширились от удивления, когда она осмотрелась, снова поражённая размахом этого дома.

Комната была выкрашена в приглушённый лавандовый оттенок, с аккуратно подобранными декоративными элементами. В центре возвышалась большая белая кровать с роскошным изголовьем, а у дальней стены стоял комод.

– Первая дверь слева ведёт в гардеробную, вторая – в ванную. Фрэнк и я решили немного побаловать тебя и наполнили шкаф обувью и одеждой. Но если тебе что-то не понравится, ты не обязана это носить, – добавила Габриэла, гордо улыбаясь.

Эва взглянула на женщину так, будто у той внезапно выросла вторая голова, а затем быстро направилась к шкафу.

Её глаза расширились ещё больше, когда она поняла, что «немного одежды», о которой говорила Габриэла, на самом деле означало целую гору новых вещей. Перед ней аккуратно стояли тридцать пар обуви – от балеток до туфель на высоких каблуках. На полках лежали две стопки рубашек и блузок, рядом висело десять пар джинсов, юбки, платья и даже нижнее бельё.

Она не могла поверить в то, что видит.

Чёрт, эти люди явно не знали меры.

– О, – только и выдохнула она, оглядывая комнату.

Но тут же развернулась, услышав, как Габриэла вошла в комнату и встретилась с ней взглядом.

– Это слишком. Я не могу принять всё это, – сказала Эва, покачав головой.

– Можешь и примешь, – твёрдо ответила женщина.

– Жить с семьёй Лэнгтон означает быть её частью. И, думаю, тебе не помешает небольшой приветственный подарок. Невежливо отказываться от подарков, Эви-Бу, – добавила она с улыбкой, дружески похлопав её по спине.