Благородство ни при чем

Глава 17

– Что мы сделаем?

Не может быть, чтобы он произнес именно эти слова. Ей, наверное, послышалось. После того как он в доступной форме объяснил ей, что считает ее полным ничтожеством. Это невозможно. Не может человек от обвинений перескочить к предложению руки и сердца.

Он резко повернулся к ней. Напряженность его позы говорила – он испытывает нечто похожее на то, что чувствовала она.

– Ты меня слышала? Мы поженимся.

Едва сдерживая слезы, она никак не могла взять в толк, что заставило его сделать такое абсурдное заявление.

– Мы не поженимся.

– Еще как поженимся. И побыстрее.

Он не спрашивал. Он утверждал. Словно ее мнение по этому вопросу ничего не значило.

– Маркус, мы живем не в средние века, и ты не феодал-деспот, который может приказывать женщине. На дворе двадцать первый век, и мужчине приходится спрашивать у женщины, выйдет ли она за него замуж.

– Спрашивать? Как будто ты интересовалась, вправе ли прятать от меня моего сына чуть ли не весь первый год его жизни.

Ей не хотелось развивать эту тему, ей нечем было обороняться. Она решила воспользоваться иной тактикой:

– Не может быть, чтобы ты хотел на мне жениться! Судя по твоему взгляду, ты ненавидишь меня.

– А как я должен на тебя смотреть?

Она не стала отвечать. Безопаснее промолчать. Он скривил губы в подобие улыбки:

– Так-то. Мой сын будет носить мое имя. Он никогда не станет сомневаться в моем желании признать его публично.

– Ты можешь признать его, не расписываясь с его матерью.

Голубые глаза Маркуса приобрели цвет штормового моря.

– Нет.

Она была беспомощна перед лицом его решимости и не могла не прислушиваться к его аргументам.

– Но, Маркус, мы не можем пожениться только потому, что у нас общий ребенок. Ни один брак не устоит на таком шатком фундаменте.

Он посмотрел на нее так, что она поежилась.

– Мне наплевать, сколько продержится наш брак. Все, что я хочу, – это стать законным отцом своему ребенку, чтобы он никогда не испытывал того ощущения отверженности, через которое в детстве пришлось пройти мне.

– Ни один из нас не живет в маленьком городке, в котором выросты. Никомув Сиэтле нет дела до того, женаты родители Эрона или нет.

– Никому? Ты в этом уверена? Ты абсолютно убеждена, что Эрон никогда не услышит из чьих-либо уст, что он – ошибка молодости своей матери или, того хуже, ублюдок?

– Конечно, нет, но дело не в этом…

– Именно в этом все дело, Ронни, – перебил ее Маркус.

– Маркус, – сказала она тихо. Она пыталась найти слова, чтобы объяснить ему, что не может за него выйти. – Ты лгал мне.

– Больше не буду. – Он говорил искренне, при этом гнев никуда не делся.

– Почему я должна тебе верить?

– Потому что пора начать мне доверять. У тебя нет иного выхода, – добавил он с сарказмом.

Да, будущее с Маркусом рисовалось весьма беспросветным.

– Ты презираешь меня, – с горечью в голосе сказала она.

– Если бы я тебя презирал, я бы попытался отсудить себе опекунство, а не предлагал брак.

Его аргументация была убийственно точна, и перспектива лишиться Эрона была слишком пугающей, чтобы продолжать дискуссию в том же духе.

– Ты не веришь в устойчивые отношения.

– Я изменился. Я хочу иметь сына.

– И чтобы его получить, ты должен жениться на его матери, – сокрушенно заключила она.

Маркус пожал плечами:

– Именно.

Ей хотелось его ударить.

– Это больше, чем дать Эрону свое имя, не так ли? Он сел и взъерошил свои золотистые волосы, послечего бессильно уронил руки.

– Да, я хочу быть полноценным отцом своему ребенку, а это невозможно, если встречаться с Эроном повыходным или забирать его к себе на половину каникул. Я не допущу, чтобы ты вышла замуж за первого встречного и позволила ему занять мое место в жизни Эрона.

– Выходит, когда ты говорил, что тебе все равно, сколько протянет наш брак, ты говорил не вполне искренне?

«Пожалуйста, скажи, что ты сказал так сгоряча», – мысленно взмолилась она.

Он повернулся к ней и протянул руку к ее лицу. Она не отпрянула, но его прикосновение взволновало ее, еще сильнее взвинтило нервы.

– Нет, я зря это сказал. На самом деле я так не думаю. Я все еще страшно зол, и у меня это просто вырвалось. Но я не хочу, чтобы ты думала, что развод – легкая альтернатива жизни со мной.

Вероника поймала себя на том, что у нее готов слететь с языка ответ «да, я выйду за тебя». Она любила его, даже после всего того, что произошло. Она не могла представить себе жизнь без него. Последние восемнадцать месяцев она физически ощущала пустоту в сердце, которая так и оставалась незаполненной, пока он снова ее не обнял.

– Ты в самом деле не испытываешь ко мне ненависти? – Даже любя его, она не могла думать о браке с мужчиной, который ее ненавидит.

– Нет, не испытываю.

Он не питал к ней ненависти, но и любви не чувствовал. Сможет ли она с этим жить? Она не знала. Должно быть, он увидел нерешительность на ее лице, потому что снова стал говорить, пытаясь убедить ее в разумности такого решения, как брак.

– Подумай, когда мы поженимся, ты сможешь снова вернуться в Портленд, и Дженни пойдет в свою старую школу.

Она промокнула влагу, собравшуюся в уголках глаз.

– Дженни бы это понравилось.

– Я помогу тебе выучить ее в колледже.

Она едва не рассмеялась горьким смехом. Он готов пойти на подкуп, если иные аргументы не сработают.

– Этого от тебя никто не ждет. Дженни не входит в зону твоей ответственности.

Он поджал губы.

– Когда мы поженимся, твоя сестра станет моей сестрой, и моей подопечной тоже. Ты и так достаточно долго тянула лямку в одиночку.

Вероника подавила всхлип. Как мог он быть таким добрым и одновременно столь жестоким?

– Ты думала о том, чтобы уйти с работы и посидеть с Эроном дома? – спросил он.

Вероника хотела бы посвящать ребенку все свое время, но не могла себе такого позволить. Она понимала, что на следующий год Дженни вернется в школу и надо будет искать Эрону няньку. Перспектива эта ее не слишком вдохновляла, но деваться все равно некуда. Вероника в ответ только пожала плечами.

– Если ты хочешь работать, я не буду возражать. Но при желании сможешь работать полдня или вообще остаться дома. После декретного отпуска Изабел вышла на работу на полдня. И ей, похоже, нравится такой график.

С каждым словом Маркуса перспектива брака с ним все более прояснялась.

Он взял из ее онемевших пальцев голубой плед и внимательно на него посмотрел.

– Красивая вещь. Моей маме нравилось шить лоскутные одеяла. Я до сих пор застилаю кровать одеялом, которое она сшила мне на выпускной.

Вспомнив нарядное изделие в деревенском стиле, выполненное в красновато-коричнево-желтой осенней гамме, что она видела в его спальне в Портленде, Вероника подумала, что мать у Маркуса – настоящая мастерица. Такое одеяло могло бы завоевать первый приз на конкурсе местных талантов и пойти с аукциона за несколько сотен долларов.

И несмотря на все противоречивые и болезненные детские впечатления, Маркус был сильно привязан к матери, если продолжал застилать кровать подаренным ею одеялом.

Вероника кивнула:

– Я вяжу этот плед для новой кровати Эрона – когда он вырастет из колыбельки.

Впервые за вечер Маркус тепло ей улыбнулся.

– Пройдет еще время, пока он выберется из своей кроватки, верно?

Она улыбнулась и почувствовала, как то ужасное напряжение, что держало ее в тисках весь вечер, уходит.

– Да, но и мне потребуется немало времени, чтобы его закончить. Я работаю над ним только урывками.

– Я не хочу быть отцом урывками, Ронни. Пожалуйста, выходи за меня замуж.

Она покачала головой. Она не отказывала ему, она была беспомощна в своей растерянности.

Маркус просил ее. Он сказал «пожалуйста». Маркус, который заявил ей в тот самый первый день, когда они легли вместе в постель, чтобы она не путала секс с более нежными чувствами. И этот самый Маркус хотел создать с ней семью, и она не знала, найдет ли в себе мужество ему отказать.

– Мне надо подумать. – Когда она увидела, что он готов привести еще аргументы в пользу своего предложения, она лишь добавила: – Пожалуйста.

– Когда ты станешь думать о том, выходить тебе за меня или нет, подумай об этом.

Он отшвырнул незаконченное одеяло, положил свои широкие ладони ей на талию и одним движением усадил к себе на колени.

Он страстно прижался губами к ее губам, и все мысли о сопротивлении улетучились из ее сознания, как стайка птиц, летящих на юг в преддверии зимы. Она чувствовала в его поцелуе мужской голод и остатки гнева. Она уперлась ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть его от себя.

Она не хотела целоваться с ним, пока он все еще был на нее зол.

Но когда кончик его языка раздвинул ее губы, ей уже ничего так не хотелось, как впустить его в себя. Вместо того чтобы его оттолкнуть, она вцепилась в его рубашку, и тогда гнев ее превратился в нечто куда более опасное – в страсть.

Грудь ее ныла, и восставшие соски грозили проткнуть шелковистые оковы бюстгальтера. Она терлась об него, она хотела его ласки, нуждалась в ней. Тихо застонав, он, угадав ее желание, принялся расстегивать пуговицы на ее блузке. Он не стал тратить время на то, чтобы расстегнуть их все, – достаточно было того, что он просунул руку внутрь и накрыл ладонью ее изнемогающую плоть. Он нежно пожал ее грудь, одновременно потирая подушечкой большого пальца набухшие соски.

Бормоча что-то в горячке желания и недовольства от того, что хоть бюстгальтер был и тонок, он все же создавал нежелательный барьер между его рукой и ее грудью, она ерзала у него на коленях, вжимаясь грудью в его ладони.

Смех сотрясал его, но он не перестал ее целовать, чтобы выпустить его на волю. Она не понимала, что он находил столь чертовски забавным. Она хотела обнять его – голого. Сейчас. С лихорадочной поспешностью она принялась расстегивать его рубашку. Управившись с этой работой, она спустила рубашку с его плеч.

Руки ее жадно ласкали покрытую жесткими завитками грудь Маркуса, и он вздрогнул всем телом, когда пальцы ее отыскали отвердевшие соски.

Он оторвал губы от ее губ, откинул голову на спинку дивана, но не переставал ласкать ее грудь.

– Ты так быстро меня заводишь, детка.

– Хорошо. – Было бы чертовски обидно, если бы только она так быстро заводилась.

Она провела языком влажную дорожку от его ключицы до подбородка и обратно, осыпала горячечными поцелуями его шею.

Он неожиданно неуклюже расстегнул ее бюстгальтер и мозолистыми ладонями нежно провел по отвердевшим соскам и набухшей груди. Ей было так хорошо, что хотелось плакать.

Она подняла голову и встретила его взгляд, пылавший желанием.

– Маркус. Я хочу тебя прямо сейчас.

– Да!

Одежда полетела во все стороны, и она оказалась на полу возле игрушек Эрона, Маркус стоял над ней, стаскивая джинсы. Он был так возмутительно мужественен, так сильно возбужден, что Вероника не могла побороть знакомое только женщинам чувство тревоги от того, что он в ней может не уместиться.

Должно быть, он увидел волнение в ее взгляде, потому что, усмехнувшись, сказал:

– Не переживай. Умещусь.

– Да. – Во рту так пересохло, что это короткое слово далось ей с трудом.

Он опустился на нее сверху, прижавшись к мягкой плоти всей своей твердостью. Застонал и потерся об нее. Она всхлипнула и попыталась вобрать его в себя. Он отстранился.

– Подожди, – сказал он и достал что-то из кармана джинсов.

Затем он присел на колени между ее ногами и разорвал пакетик.

– Ты принес с собой презервативы? – спросила она. Даже будучи возбужденной не менее его, она не уставала поражаться его самонадеянности.

Он кивнул и посмотрел ей в глаза.

– Ты знал, что этим кончится, – с укором сказала она, когда он натянул презерватив.

Он не стал отвечать, а просто вновь опустился на нее так, чтобы губы его были вровень с ее грудью. Он захватил губами ее сосок, и куда только делись все ее переживания! Он втянул в себя один сосок, нежно прокатывая между большим и указательным пальцами другой. Он делал это до тех пор, пока она не взмолилась о пощаде.

– Ты хочешь меня? – требовательно спросил он, лицо его приняло почти жестокое выражение, как это бывает у мужчин, когда они возбуждены.

– Я хочу тебя, Маркус. Сейчас, пожалуйста!

Ей было наплевать на то, что она его умоляет. Она просто хотела как можно скорее утолить это жгучее томление.

Он раскинул ее ноги почти грубо и пристроился у входа. Она приподняла бедра и застонала в тот миг, когда его пенис проник в ее истомившееся тело. Затем со зловещим, оглушившим ее криком он толкнулся вперед и оказался в ней одним долгим толчком.