Энн с острова Принца Эдуарда

© Перевод. В. Бернацкая, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Глава 1. Ветер перемен

«Прошла жатва, кончилось лето»[1] – процитировала Энн слова из Библии, мечтательно обводя взглядом опустевшие поля. Они с Дианой Барри собирали яблоки в Зеленых Крышах, а сейчас, отдыхая от трудов праведных, присели в солнечном уголке сада. Легкий ветерок, напоенный все еще летним, благоуханным ароматом папоротников из Зачарованного Леса, нес на своих воздушных крылышках семена чертополоха.

Но все вокруг не забывало напоминать об осени. Вдали угрюмо шумело море, осиротевшие, высохшие поля окаймлял желтый золотарник, а берег ручья, бегущего ниже Зеленых Крыш, утопал в нежно-фиолетовых астрах. Озеро Мерцающих Вод было синим-синим, и это не была переменчивая весенняя синева или нежная лазурь лета. Вода обрела ясную, основательную спокойную синь, словно ей надоели прежние забавы и игры, и она нашла наконец покой, неподвластный легкомысленным мечтаниям.

– Лето было прекрасным, – сказала Диана, с улыбкой покручивая новое колечко на левой руке. – А его венцом стала свадьба мисс Лаванды. Наверно, мистер и миссис Ирвинг сейчас на Тихоокеанском побережье.

– У меня такое ощущение, что за это время они могли бы с успехом совершить кругосветное путешествие, – вздохнула Энн. – А ведь прошла всего неделя. И сколько перемен! Нет мисс Лаванды, уехали мистер и миссис Аллен. Как сиротливо выглядит пасторский дом с закрытыми ставнями! Вчера я проходила мимо, и у меня было чувство, словно в доме покойник.

– У нас никогда не будет такого священника, как мистер Аллен, – с мрачной уверенностью объявила Диана. – Этой зимой на нас посыплются, как из рога изобилия, многочисленные кандидаты, но по воскресным дням мы частенько будем оставаться без проповеди. Уедете и вы с Гилбертом – хоть вешайся!

– Фред останется, – проговорила лукаво Энн.

– А когда к вам переедет миссис Линд? – Диана поспешила сменить тему, словно не расслышала этих слов.

– Завтра. Я этому рада – правда, это еще одна перемена. Вчера мы с Мариллой полностью освободили гостевую комнату. И знаешь, мне это было неприятно. Глупо, конечно, но наши действия казались мне кощунством. Старая комната всегда представлялась мне святилищем. В детстве я считала ее самым таинственным местом в мире. Помнишь, как меня преследовало желание провести ночь в комнате для гостей? Но это не относилось к гостевой комнате в Зеленых Крышах! Нет, никогда! Это казалось невероятным – я и глаз не сомкнула бы от благоговейного страха. Когда Марилла посылала меня с каким-нибудь поручением, я не могла просто пройти по этой комнате, а ступала робко, на цыпочках, затаив дыхание, будто нахожусь в церкви. А выходя оттуда, чувствовала большое облегчение. По обе стороны от зеркала там висели портреты Джорджа Уайтфилда[2] и герцога Веллингтона[3], которые сурово сдвигали брови, когда я находилась в комнате – особенно, если осмеливалась глянуть в зеркало. Но это было единственное зеркало в доме, которое не искажало изображение. Меня всегда удивляло, как Марилла осмеливается убирать эту комнату. А сейчас ее не просто убрали, а, можно сказать, вылизали. Джорджа Уайтфилда и Герцога препроводили наверх. «Так проходит мирская слава»[4], – произнесла Энн со смехом, в котором присутствовала и грустная нотка. Неприятно, когда рушатся старые кумиры, даже если вы их переросли.

– Без тебя здесь будет очень одиноко, – жалобно произнесла Диана – наверное, в сотый раз. – Не могу поверить, что ты уезжаешь уже на следующей неделе.

– Но пока мы вместе, – подбодрила ее Энн. – Мысль о расставании не должна омрачать эти радостные дни. Мне самой тяжело покидать Зеленые Крыши, с которыми сроднилась навек. Ты говоришь об одиночестве! Но горевать нужно мне. Ты останешься среди друзей… и Фред будет рядом! Меня же будут окружать чужие люди – ни одной родной души.

– Будет Гилберт… и Чарли Слоун, – сказала Диана, копируя лукавую интонацию Энн.

– Чарли Слоун – большое утешение, конечно, – с иронией согласилась Энн, и обе легкомысленные девицы заливисто расхохотались. Диана прекрасно знала, что думает Энн о Чарли Слоуне, но отношение подруги к Гилберту Блайту оставалось неясным, несмотря на частые доверительные беседы. Да Энн и сама этого толком не знала.

– Насколько мне известно, пансион мальчиков находится на другом конце Кингспорта, – продолжила Энн. – Но я рада, что еду в университет, и уверена, что со временем полюблю это место. Однако первые недели на стенку лезть буду, это точно. В Королевской Академии нас хотя бы на уикенд отпускали домой, и с каким нетерпением я этого ждала. А тут только каникулы на Рождество, а до него еще тысячу лет.

– Все меняется или вскоре изменится, – печально проговорила Диана. – У меня такое чувство, что ничего уже не будет по-прежнему.

– Думаю, мы находимся на перепутье, – сказала задумчиво Энн. – Этого не избежать. Уж не знаю, Диана, так ли хорошо взрослеть, как мы думали в детстве.

– Даже не знаю, что сказать. Кое-что хорошее в этом есть, – ответила Диана, теребя колечко с особой улыбкой, всегда вызывающей у Энн чувство собственной неполноценности. – Но многое озадачивает. Иногда мысль о неотвратимом взрослении пугает, и тогда кажется – все на свете отдала бы, чтоб снова оказаться в детстве.

– Думаю, со временем мы привыкнем быть взрослыми, – весело предположила Энн. – Неожиданностей будет все меньше – хотя именно они вносят изюминку в жизнь. Сейчас нам по восемнадцать. Через два года будет двадцать. В десять лет мне казалось, что двадцать – глубокая старость. Так что не успеем опомниться, как ты превратишься в степенную матрону, а я в обходительную старую деву – тетушку Энн, приезжающую к тебе в отпуск повидаться. У тебя ведь найдется уголок для меня, правда, Ди? Конечно, не гостевая комната – на это я не претендую? Разве старая дева может на такое рассчитывать. Подобно Урии Гипу[5], я буду смиренной и довольствуюсь укромным местечком подальше от гостиной.

– Что за чушь ты несешь, Энн, – рассмеялась Диана. – У тебя будет лучший на свете богатый красавец-муж, ни одна гостевая комната в Эйвонли не устроит тебя, и ты будешь задирать нос перед друзьями юности.

– Печальная участь! Мне нравится мой нос, и я не уверена, что вздернутый будет лучше, – сказала Энн, поглаживая очаровательный носик. – Больше мне гордиться нечем, и я не могу себе позволить испортить то единственное, чего не стыжусь. Поэтому, даже если я выйду замуж за короля Каннибаловых островов, обещаю тебе, Диана, не задирать нос.

Весело посмеявшись на прощание, девушки расстались – Диана направилась домой, в Яблоневый Косогор, а Энн – на почту. Там ее ожидало письмо, и, когда Гилберт Блайт нагнал Энн на мосту через Озеро Мерцающих Вод, она светилась от счастья.

– Присцилла Грант тоже едет в Редмонд, – воскликнула Энн. – Разве это не чудесно? Я на это надеялась, но сама Присцилла не думала, что отец ее отпустит. Однако его уговорили, и, выходит, мы будем жить с ней вместе в одном пансионе. С такой подругой, как Присцилла, можно противостоять целой армии со знаменами, и ни один профессор теперь не страшен.

– Думаю, Кингспорт нам понравится, – сказал Гилберт. – Говорят, это уютный старинный городок с чудесным заповедником. Природа там великолепная.

– Не думаю, что она лучше, чем в наших краях, – тихо проговорила Энн, оглядываясь вокруг любовно-восхищенным взглядом человека, для которого дом – лучшее место на свете и другого такого не найти.

Опершись на перила моста, они молча стояли, впитывая очарование сумерек – как раз у той опоры, на которую Энн вскарабкалась из тонущей плоскодонки, когда изображала Элейн, плывущую в Камелот[6]. Багровый цвет заката еще окрашивал западное небо, но луна уже поднималась над горизонтом, и ее серебристый отблеск падал на спокойную гладь озера. Нежная тень воспоминаний окутала молодых людей.

– Ты очень молчалива, Энн, – проговорил Гилберт.

– Боюсь разрушить эту благостную красоту, – прошептала она.

Неожиданно Гилберт положил ладонь на тонкую белую руку, лежащую на перилах моста. Его карие глаза потемнели, все еще мальчишечьи губы приоткрылись, готовые произнести слова полные мечтаний и надежды. Но Энн отдернула руку и быстро повернулась.

– Мне нужно домой! – воскликнула она с наигранной беззаботностью. – У Мариллы с утра разболелась голова, а близнецы в это время дня обычно ходят на голове, с ними трудно. Нужно торопиться.

Энн, как показалось бы со стороны, непринужденно болтала о всякой всячине, пока они не подошли к тропе, ведущей к Зеленым Крышам. У бедного Гилберта не было никакого шанса вставить хоть словечко. Когда они расстались, Энн почувствовала облегчение. Со времени той, сблизившей их, минуты откровенности в саду Обители Эха[7] у нее возникла странная неловкость в общении с Гилбертом. Что-то непонятное вторглось в давнее знакомство одноклассников, и оно могло испортить старую дружбу.

«Раньше меня никогда не радовало расставание с Гилбертом, – думала с печалью и обидой Энн, поднимаясь по тропе. – Если он не оставит эти глупости, нашей дружбе придет конец. А мне этого не хочется. Почему мальчики такие неразумные?» Собственная «разумность» тоже была под вопросом. Она до сих пор ощущала на руке нежное прикосновение Гилберта и не могла назвать это чувство неприятным. Другое дело – когда подобную вольность позволил себе три дня назад Чарли Слоун во время танцев на вечеринке в Уайт-Сэндз. Вот это было по-настоящему отвратительно – Энн даже передернуло от воспоминания. Но проблемы, связанные с потерявшими голову поклонниками, мгновенно испарились, стоило ей оказаться в простой, лишенной сентиментальности атмосфере кухни Зеленых Крыш, где, уткнувшись в диван, лил горькие слезы восьмилетний мальчик.

– Что случилось, Дэви, где Марилла и Дора? – спросила Энн, заключив его в объятия.

– Марилла укладывает Дору, – рыдал Дэви, – а я плачу, потому что Дора свалилась в погреб головой вниз и весь нос исцарапала, и…

– О, не плачь, дорогой. Я понимаю, как ты расстроен, но слезами горю не поможешь. До завтра у нее все заживет.

– Я плачу по другой причине. Не потому, что Дора свалилась в погреб, – оборвал нравоучение захлебывающийся от рыданий мальчик. – А потому, что я не видел, как это произошло. Вечно все интересное проходит стороной!

– О, Дэви! – Энн с трудом подавила нечестивое желание рассмеяться. – Что интересного в том, что бедняжка упала с лестницы и расшиблась?

– Не очень-то она и расшиблась, – возразил с вызовом Дэви. – Если б она и правда убилась насмерть, я бы горевал. Но нас, Китов, не так просто укокошить. В этом мы похожи на Блюитов. В прошлую среду Херб Блюит свалился с сеновала и, прокатившись по собранной репе, оказался прямиком в стойле, чуть ли не под копытами злобного дикого жеребца. Однако он уцелел, отделавшись тремя сломанными ребрами. Миссис Линд говорит, что некоторых людей и топором не убьешь. А что, миссис Линд завтра к нам переезжает?

– Да, Дэви, и, надеюсь, ты всегда будешь с ней вежлив и обходителен.

– Да, не беспокойся… Она что, будет меня укладывать спать?

– Возможно, а что?

– А то, что при ней я не смогу молиться, как делал при тебе.

– Это почему же?

– Не думаю, что хорошо говорить с Богом при посторонних. Дора может поступать, как хочет, а я не стану. Подожду, когда миссис Линд уйдет, а потом прочитаю молитвы. Так можно, Энн?

– Можно, если не забудешь этого сделать, Дэви.

– Вот те крест, не забуду. Ведь читать молитвы забавно. Но при других это совсем не то, что при тебе. Не уезжала бы ты, Энн. Не пойму, чего ты так рвешься уехать и бросить нас.

– Рвусь – не то слово, Дэви, просто я понимаю, что это необходимо.

– Но если не так сильно хочешь, то и ехать не надо. Ты ведь взрослая, Энн. Когда я вырасту, буду делать только то, что хочется, – ничего через силу.

– Во взрослой жизни, Дэви, тебе часто придется делать не то, чего тебе хочется.

– Вот уж дудки, – решительно заявил Дэви. – Как бы не так! Сейчас мне приходится делать разные неинтересные вещи, иначе вы с Мариллой отправите меня в постель. А когда я вырасту, никто не сможет мне указывать, что делать. Вот будет лафа! А знаешь, Энн, мать Милти Булдера говорит, что ты едешь в университет, чтоб подцепить себе жениха. Это правда? Я хочу знать.

На секунду Энн чуть не задохнулась от возмущения, но тут же рассмеялась. Не следует обращать внимания на слова грубой и пошлой миссис Булдер.

– Вовсе нет, Дэви. Я еду учиться, чтобы взрослеть и узнавать много нового о разных вещах.

– О каких?

– «О башмаках и сургуче, капусте, королях»[8], – процитировала Энн.

– А вот если б ты захотела подцепить жениха, с чего бы начала? Я хочу знать, – настаивал Дэви. Было видно, что этот вопрос его заинтересовал.

– Лучше спроси об этом миссис Булдер, – сказала Энн, не подумав. – Она наверняка больше меня знает, как это делается.

– Обязательно спрошу, как только ее увижу, – серьезно сказал Дэви.

– Дэви! Даже не вздумай! – Энн осознала свою ошибку.

– Но ты сама мне велела, – с разочарованием произнес Дэви.

– Тебе пора в постель, – вышла из затруднительного положения Энн.

Уложив Дэви, она пошла к Острову Виктории и там сидела в одиночестве, окутанная сумеречным лунным светом. У ее ног смеялась вода и сливались в дуэте ветер и ручей. Энн всегда любила это место. Сколько фантазий родилось у нее здесь у чистой, сверкающей воды! Ее и сейчас не оставляли мысли о влюбленных юношах, соседках с ехидными насмешками и прочих девичьих проблемах. В своем воображении она рассекала легендарные моря, когда-то омывавшие берега затерянной Атлантиды и таинственного Элизиума[9], следуя путеводной звезде, ведущей ее в Страну Мечтаний. Эти грезы были богаче реальности: ведь все зримое когда-нибудь исчезает, а фантазии живут вечно.

Глава 2. Осенние гирлянды

Последние недели пролетели быстро, заполненные незримыми и бесконечными «делами напоследок», как говорила Энн. Нужно было со всеми попрощаться, и эти визиты были либо приятные, либо не очень – в зависимости от того, симпатизировали люди устремлениям Энн или считали, что она заважничала и надо «поставить ее на место».

В честь Энн и Гилберта «Общество улучшателей» устроило прощальный вечер в доме Джози Пай, выбрав это место отчасти из-за того, что дом большой и удобный, а отчасти из-за того, что сестры Пай отказались бы от участия в проводах, если б предложение собраться у них в доме не было принято. Вечер удался. Вопреки обыкновению сестры Пай были очень милы и любезны и не сделали ничего такого, что бросило бы тень на мероприятие. Джози была настроена очень дружелюбно – настолько, что снисходительно похвалила Энн:

– Тебе идет новое платье, Энн. Выглядишь в нем почти хорошенькой.

– Как это мило с твоей стороны, – отозвалась Энн с лукавым блеском в глазах.

Ее чувство юмора набирало силу, и слова, которые в четырнадцать лет ее бы ранили, теперь могли только позабавить. Джози подозревала, что в глазах Энн таится усмешка, но никак на это не отреагировала и только шепнула Герти, спускаясь вниз: «Теперь Энн, став студенткой университета, станет еще больше воображать – вот увидишь!»

Собралась вся «старая банда», атмосфера была веселая и задорная, полная юношеской беспечности. Присутствовали все: розовощекая, с очаровательными ямочками Диана Барри, за которой тенью следовал верный Фред; аккуратная и разумная Джейн Эндрюс; Руби Джиллис – неотразимая в шелковой блузке кремового цвета и с красным цветком герани в золотистых волосах; Гилберт Блайт и Чарли Слоун – оба старались держаться поближе к быстрой и неуловимой Энн; Кэрри Слоун, бледная и печальная: говорили, что ее отец запретил Оливеру Кимбаллу даже приближаться к их дому; Муди Сперджен Макферсон, чье круглое лицо и торчащие уши были такими же круглыми и торчащими, как всегда; и Билли Эндрюс, просидевший весь вечер в углу, хихикая всякий раз, когда к нему обращались; он тоже с довольной усмешкой на широком, веснушчатом лице не спускал глаз с Энн Ширли.

Энн было заранее известно о вечере, но она понятия не имела, что им с Гилбертом, как основателям «Общества», торжественно преподнесут «адрес» и памятные подарки. Ей – томик пьес Шекспира, а Гилберту – авторучку. Энн была так удивлена и растрогана добрыми словами в «адресе», который пафосно зачитал в пасторской манере Муди Сперджен, что в ее больших, серых глазах заблестели слезы. Она всецело отдавалась делам «Общества», и на душе у нее стало тепло от того, что друзья это поняли и высоко оценили. Все казались ей удивительно милыми, дружелюбными и искренними, даже у сестер Пай оказались свои достоинства. В эту минуту Энн была готова обнять весь мир.

А вот завершение вечера было несколько испорчено. Когда они ужинали на залитой лунным светом веранде, Гилберта охватило сентиментальное настроение, и он совершил ошибку, сказав Энн несколько нежных слов. Желая его наказать, Энн стала кокетничать с Чарли Слоуном и разрешила тому проводить ее домой. Однако выяснилось, что неоправданная жестокость больше ранит того, кто ее причиняет. Гилберт с беспечным видом, как ей показалось, пошел провожать Руби Джиллис, и они, смеясь и болтая, неспешно удалялись в прохладной тишине. Похоже, эта парочка неплохо ладила, в то время как Энн изнывала от скуки, слушая непрерывный монолог Чарли Слоуна, который за весь вечер не сказал ничего стоящего. Энн время от времени рассеянно вставляла «да» или «нет», а сама вспоминала, как обворожительно выглядела сегодня Руби, и невольно отмечала, насколько заметнее при лунном свете лупоглазость Чарли. Она пришла к выводу, что мир не такое уж прекрасное место, как ей казалось в начале вечера.

«Все дело в том, что я просто устала», – с облегчением сказала себе Энн, оказавшись наконец одна в комнате. «Конечно, дело именно в этом», – повторяла она. Но на следующий вечер, увидев из окна Гилберта, вышедшего из Зачарованного Леса и твердой, бодрой походкой пересекавшего ручей по старому бревенчатому мостику, она испытала невероятный прилив радости, хлынувшей из какого-то тайного источника. Значит, Гилберт не собирается провести последний вечер накануне отъезда с Руби Джиллис.

– У тебя усталый вид, Энн, – сказал Гилберт.

– Да, я чувствую себя уставшей, – призналась Энн. – И не только… я почти в бешенстве. Устала я от того, что весь день собирала чемодан и много шила. А в бешенстве из-за того, что ко мне приходили поочередно шесть женщин пожелать счастливого пути, и каждая умудрилась сказать что-нибудь такое, от чего жизнь начинала терять краски и все вокруг становилось серым и мрачным, как ноябрьское утро.

– Вот старые перечницы, – участливо отозвался Гилберт.

– Вовсе нет, – сказала серьезно Энн. – В этом все и дело. Будь они вредные, я бы их в расчет не брала. Но они как раз милые, добрые, по-матерински заботливые, любят меня, и я их люблю. Поэтому их слова и намеки много для меня значат. Эти женщины дали мне понять, что ехать в Редмонд и добиваться степени бакалавра гуманитарных наук – чистое безумие, и теперь я в раздумье: а вдруг они правы? Миссис Слоун со вздохом выразила сомнение, выдержу ли я академическую нагрузку, и я вдруг представила, как к концу третьего курса становлюсь безнадежной жертвой нервного истощения. По мнению миссис Эбен Райт, четыре года учебы в университете слишком дорогое удовольствие, и я поняла, насколько безответственно тратить деньги – свои и Мариллы – на мою прихоть. Миссис Белл выразила надежду, что университетские нравы не испортят меня, как бывает с некоторыми, и меня пронзил страх, что к выпуску я превращусь в невозможное существо, которое задирает нос и смотрит сверху вниз на всех и все в Эйвонли. А миссис Илайша Райт предположила, что девушки в Редмонде, особенно те из них, что живут в Кингспорте, «ужасно выпендриваются и разодеты в пух и прах». Буду ли я чувствовать себя с ними на равной ноге? И я увидела перед собой затюканную, плохо одетую, деревенскую девушку, шаркающую по аудиториям Редмонда в ботинках с красно-коричневыми носами.

Энн закончила свой рассказ коротким смешком. Любое неодобрение – даже со стороны тех людей, чье мнение мало значило для нее, – ранило эту чувствительную натуру. На какое-то время жизнь утратила для нее очарование, а честолюбивые стремления потухли, подобно задутой свече.

– Тебя не должно заботить их мнение, – запротестовал Гилберт. – При всех достоинствах наших соседей у них очень ограниченный взгляд на вещи. Все непривычное предается анафеме. Ты первая девушка из Эйвонли, которая поступила в университет, а, как тебе известно, всех первопроходцев считают безумцами.

– Да, я это знаю. Но чувство отличается от знания. Здравый смысл говорит мне, что ты прав, но временами здравый смысл покидает меня. И тогда в меня вселяются разные нелепые мысли. Представляешь, после ухода миссис Райт у меня руки тряслись, и я не могла собрать чемодан.

– Ты просто устала, Энн. Выбрось все это из головы. Пойдем лучше погуляем по лесу за болотом. Там должна быть одна вещь, которую мне хочется тебе показать.

– Должна быть? То есть, ты не уверен, что она там есть?

– Не уверен. Но из того, что я видел весной, полагаю, что есть. Пойдем. Представим себя снова детьми и пойдем, куда ветер дует.

И они с легким сердцем отправились в путь. Помня о погубленном вечере предыдущего дня, Энн была очень мила с Гилбертом, а тот, проявив мудрость, вел себя как старый школьный друг, не больше. Миссис Линд и Марилла смотрели из окна кухни вслед молодым людям.

– Прекрасная будет пара, – одобрительно произнесла миссис Линд.

Марилла невольно поморщилась. В глубине души она мечтала об этом союзе, но ей было неприятно, что миссис Линд говорила о нем так обыденно, словно передавала последнюю сплетню.

– Они еще дети, – категорично заявила она.

Миссис Линд добродушно засмеялась.

– Энн – восемнадцать. В этом возрасте я была уже замужем. А мы, Марилла, просто состарились, и нам кажется, что наши дети никогда не вырастут. Энн – молодая женщина, а Гилберт – молодой мужчина, и он боготворит землю, по которой она ступает. Это всем видно. Он прекрасный парень – лучше Энн не найдет. Только бы ей не набраться в Редмонде всякой романтической ерунды. Не нравится мне это совместное обучение и никогда не нравилось. И я не верю, что молодежь в таких местах занимается чем-то серьезным. У них один флирт на уме, – заключила она.

– Им все же приходится немного учиться, – сказала с улыбкой Марилла.

– Разве что чуть-чуть, – фыркнула миссис Рейчел. – Хотя Энн, думаю, будет прилежно учиться. Она никогда не была склонна к флирту. И все же жаль, что Гилберта она не ценит, как он того заслуживает. Ох, уж эти девушки! Чарли Слоун тоже по ней с ума сходит, но выходить за него я бы ей не посоветовала. Конечно, все Слоуны – хорошие, честные, уважаемые люди. Но, если присмотреться, они всего лишь СЛОУНЫ!

Марилла понимающе кивнула. Для человека со стороны утверждение, что Слоуны всего лишь Слоуны, осталось бы непонятным, но ей оно было яснее ясного. В каждом поселке есть подобное семейство – все его члены могут быть хорошими, честными, уважаемыми людьми, однако они СЛОУНЫ, и навсегда такими останутся, несмотря на все их ангельские речи.

– Теперь этот лес действительно зачарованный – в нем живут призраки воспоминаний, – сказала Энн, наклоняясь, чтобы сорвать папоротник – его восковая белизна говорила о прошедших ночных заморозках. – Я так и вижу двух маленьких девочек – Диану и себя, – которые по-прежнему здесь играют или сидят в сумерках у Ключа Дриады, дрожа от страха перед призраками. У меня до сих пор мурашки по коже, когда я под вечер иду по этой тропе. Один выдуманный нами призрак зарезанного ребенка был особенно страшен – он подкрадывался сзади и хватал за руку ледяными пальцами. И мне чудится, что я так и слышу, как он украдкой следует за мной. Я не боюсь ни Белой Дамы, ни обезглавленного мужчины, ни скелетов, а вот призрак этого ребенка лучше бы мне не выдумывать. Как же рассердила эта наша игра Мариллу и миссис Барри! Страшно вспомнить! – закончила Энн, улыбаясь своим воспоминаниям.

В лесу за болотом в лиловых просветах между деревьями дрожала легкая паутина. Миновав мрачные заросли шишковатых елей, а потом утопающую в кленах солнечную долину, они подошли к тому, что искал Гилберт.

– А вот и она, – с удовлетворением произнес Гилберт.

– Яблоня здесь? В лесу? – воскликнула восхищенная Энн.

– Да, настоящая, дарящая плоды яблоня, затерявшаяся среди сосен и буков, далеко от ближайшего сада. Весной я случайно здесь оказался и увидел ее – всю в цвету. Тогда и решил непременно прийти сюда осенью, чтобы посмотреть, будут ли на ней яблоки. И смотри, она увешена ими сверх меры! И выглядят аппетитно – темно-желтые, с красноватыми бочками. У большинства диких яблонь плоды зеленые, не соблазнительные.