Энн с острова Принца Эдуарда

Глава 3. Прощальные напутствия

В понедельник утром Чарли Слоун, Гилберт Блайт и Энн Ширли покинули Эйвонли. Энн рассчитывала на хорошую погоду. Диана собралась отвезти ее на станцию, и девушки надеялись, что их последняя совместная поездка будет приятной. Но когда в воскресенье вечером Энн ложилась в постель, стонущий за окном восточный вечер не сулил ничего хорошего. И его зловещее обещание сбылось. Проснувшись, Энн увидела, как крупные капли дождя бьются в окно и рассекают серую поверхность пруда, оставляя на воде расходящиеся круги. Туман поглотил холмы, и мир стал казаться тусклым и мрачным. Энн встала рано, чтобы успеть на поезд, прибывающий к отплытию парохода, и одевалась в безрадостном полумраке, глотая слезы, льющиеся против ее воли по щекам. Она покидала родной дом, самое дорогое для нее место, и предчувствие говорило, что покидает его навсегда. Только на каникулы она сможет приезжать сюда, а это не то же самое, что постоянно здесь жить. Какое же здесь все родное и любимое – ее беленькая комната под крышей, приют детских мечтаний; постаревшая Снежная Королева за окном; звонкий ручей в долине; Приют Дриады; Зачарованный Лес и Тропа Влюбленных! Тысяча дорогих мест, пронизанных воспоминаниями прежних лет. Будет ли она счастлива, лишившись всего этого?

В то утро завтрак в Зеленых Крышах был овеян печалью. У Дэви, наверное, впервые в жизни кусок в горло не лез, и он, не стесняясь, лил слезы, размазывая овсянку по тарелке. Аппетит у всех отсутствовал, только Дора с удовольствием поглощала еду. Подобно бессмертной и рачительной Шарлотте, которая «хлеб с маслом уплетала»[10], когда мимо проносили на ставне бездыханное тело ее безумного возлюбленного, Дора принадлежала к тем счастливым созданиям, которых трудно чем-то потревожить. Трудно вообразить нечто, что могло бы нарушить ее безмятежность. Конечно, она сожалела о том, что Энн уезжает, но это не мешало ей отдать должное яйцу-пашот на бутерброде. Нисколько не мешало. Видя, что Дэви отложил тарелку в сторону, она съела и его порцию.

Диана приехала вовремя на двуколке; ее лицо раскраснелось под серым дождевиком. Пришло время прощаться. Миссис Линд вышла из своей комнаты, чтобы сердечно обнять Энн и напомнить о необходимости следить за своим здоровьем при любых обстоятельствах. Марилла в своей резкой манере, с сухими глазами чмокнула Энн в щеку и выразила надежду, что та сразу подаст о себе весть, как только устроится на новом месте. Со стороны могло показаться, что к отъезду Энн она относится равнодушно, но, присмотревшись, случайный наблюдатель прочел бы в ее глазах истинные чувства. Дора степенно поцеловала Энн в щеку, выдавив из себя две показательные слезинки, а Дэви, льющий слезы на заднем крыльце с тех пор, как все вышли из-за стола, наотрез отказался прощаться. Увидев, что Энн направляется к нему, он вскочил на ноги, мигом взбежал по задней лестнице и укрылся в платяном шкафу, из которого ни за что не хотел вылезать. Его сдавленные рыдания были последними звуками, которые слышала Энн, отъезжая от Зеленых Крыш.

Дождь лил всю дорогу до Брайт-Ривер – именно на эту станцию ехали девушки, так как поезда, идущие через ближайшую станцию Кармоди, не доходили до порта Шарлоттауна. Когда они добрались, Чарли и Гилберт были уже на перроне, и поезд как раз дал свисток. Энн еле успела купить билет, оформить багаж и расцеловаться с Дианой. Сердце так и рвалось вернуться с Дианой в Эйвонли – она боялась, что умрет от тоски по дому. Хоть бы унылый дождь прекратился! Он словно оплакивал ушедшее лето с его милыми радостями. Даже присутствие Гилберта не приносило утешение – ведь рядом был еще и Чарли Слоун, а «слоунизм» можно терпеть только в хорошую погоду. В дождливую погоду он невыносим.

Однако когда пароход покинул гавань, все изменилось к лучшему. Дождь неожиданно прекратился; сквозь облака проглянуло солнце, окрасившее свинцово-серую воду медным сиянием и оживив дымку, затянувшую красноватые берега острова. Все это вместе предвещало хороший день. А тут еще у Чарли Слоуна разыгрался приступ морской болезни – да так, что ему пришлось спуститься в каюту. Энн и Гилберт остались на палубе вдвоем.

«Как хорошо, что все Слоуны, оказавшись в море, страдают от морской болезни, – без тени жалости подумала Энн. – Разве можно с трепетом бросить прощальный взгляд на «родимый берег», если рядом стоит Чарли, делая вид, что испытывает те же сентиментальные чувства?»

– Ну, вот мы и отплыли, – прозаически произнес Гилберт.

– Сейчас я испытываю те же чувства, что и байроновский Чайльд-Гарольд – только для меня это не совсем «родимый берег», – сказала Энн, отчаянно моргая, чтобы не расплакаться. – Думаю, мой «родимый берег» – Новая Шотландия. Но ведь настоящая родина – то место, которое любишь больше всех остальных, и для меня таким является добрый старый Остров Принца Эдуарда. Мне трудно представить, что я не жила здесь всегда. Первые одиннадцать лет вспоминаются, как страшный сон. Семь лет назад миссис Спенсер привезла меня сюда на этом же пароходе из Хоуптауна. Видел бы ты меня в приютском ужасном платье из жесткой полушерстяной материи и выцветшей матросской шляпе! На пароходе я облазила все углы и, разжигаемая любопытством, обошла палубы и каюты. Вечер приезда был изумительный – берега Острова, красноватые от местной глины, красиво поблескивали на солнце. И вот я снова пересекаю этот пролив. Ах, Гилберт, надеюсь, я полюблю Редмонд и Кингспорт, но пока в этом не уверена.

– А где твой философский настрой, Энн?

– Он погребен под накрывшей меня гигантской волной одиночества и тоски по дому. Три года я ждала этого момента, а сейчас на пути в Редмонд меня невыносимо тянет домой. Впрочем, что это я? Философский настрой и радостное настроение обязательно вернутся, только перед этим мне нужно хорошенько выплакаться. Это просто необходимо, но нужно дождаться, когда я окажусь в постели в каком-нибудь пансионе. И тогда Энн снова станет прежней Энн. Хотела бы я знать, вылез ли уже Дэви из шкафа.

В девять часов вечера поезд подошел к Кингспорту. Молодых людей ослепил голубой свет переполненного народом вокзала. Энн была основательно сбита с толку, но тут ее крепко обняла Присцилла Грант, еще с субботы живущая в Кингспорте.

– Ну, вот и ты, дорогая! Думаю, ты устала и валишься с ног, как было со мной по приезде.

– Устала! Не то слово. Я чувствую себя измученной и глупенькой провинциальной девочкой примерно лет десяти. Ради бога, отвези свою несчастную, измученную подругу куда-нибудь, где она сможет прийти в себя.

– Мы сразу поедем в пансион. Кэб ждет нас неподалеку.

– Какое счастье, что ты здесь, Присси. Не будь тебя, я наверняка села бы тут на чемодан и горько заплакала. Какое утешение увидеть знакомое лицо в толпе горластых незнакомцев!

– Неужели это Гилберт Блайт? Как он возмужал за последний год! Когда я учительствовала в Кармоди, он выглядел еще как школьник. А это, конечно, Чарли Слоун. Вот кто совсем не изменился – ни капельки! Наверное, таким он родился и до восьмидесяти лет останется таким же. Сюда, дорогая. Еще двадцать минут – и мы дома.

– Дома, – простонала Энн. – Ты называешь домом какой-то отвратительный пансион и еще более отвратительную спальню, окно которой выходит на грязный задний двор?

– В нашем пансионе нет ничего отвратительного, Энн. А вот и кэб. Залезай, а водитель займется твоим багажом. Наш пансион совсем неплох, и ты сама завтра утром в этом убедишься. После ночного отдыха мир предстанет перед тобой в более радужном свете. Этот большой старинный дом из серого камня на Сент-Джон-стрит расположен недалеко от Редмонда – пешком можно дойти. Раньше в районе жили сливки общества, но мода меняется, и теперь домам на Сент-Джон остается только вспоминать о былом величии. Эти дома очень большие, и потому хозяевам приходится сдавать комнаты, чтобы дом не пустовал. Во всяком случае, так представляют положение наши хозяйки. Они просто душки – это я говорю о хозяйках.

– Сколько же их?

– Двое. Мисс Ханна Харви и мисс Ада Харви, близнецы лет пятидесяти.

– Близнецы просто преследуют меня, – сказала с улыбкой Энн. – Где бы я ни оказалась, они тут как тут.

– Теперь эти дамы уже не близнецы. После тридцати они перестали ими быть. Мисс Ханна не очень элегантно постарела, а мисс Ада осталась тридцатилетней, но тоже без особой элегантности. Не знаю, умеет ли улыбаться мисс Ханна – я никогда не видела на ее лице улыбки, но зато мисс Ада улыбается все время – и я не могу понять, что хуже. Но обе – милые, добрые создания, и каждый год они сдают две комнаты, потому что для рачительной мисс Ханны невыносимо сознавать, что в доме «зря пропадает лишнее место». И делают они это не потому, что им не хватает денег, как уже семь раз успела сказать мне мисс Ада. Наши комнаты находятся рядом, и окна моей – действительно смотрят на задний двор. А из окна твоей комнаты видно кладбище Сент-Джон, которое находится на противоположной стороне улицы.

– Звучит мрачно, – поежилась Энн. – Уж лучше вид на задний двор.

– Все не так страшно. Подожди – сама увидишь. Сент-Джон – очень старое кладбище, там давно никого не хоронят, и оно превратилось в одно из достопримечательностей города. Вчера я исходила его вдоль и поперек и получила большое удовольствие. Оно обнесено толстой каменной стеной, вдоль которой растут огромные деревья. Внутри тоже ряды деревьев, и много старых диковинных надгробий с необычными, удивительными надписями. Непременно сходи туда и сама все увидишь. Как я уже сказала, на кладбище теперь никого не хоронят. Правда, несколько лет назад там водрузили красивый монумент в память о солдатах Новой Шотландии, павших в Крымской войне. Он стоит как раз напротив входа, и, говоря твоими словами, там найдется «простор для воображения»… А вот и доставили твой багаж, и мальчики пришли пожелать нам спокойной ночи. Как думаешь, Энн, я обязана пожать руку Чарли Слоуну? У него всегда холодные и какие-то склизкие руки. Нужно пригласить их навещать нас иногда. Мисс Ханна сурово объявила мне, что «молодые джентльмены» могут приходить к нам в гости два раза в неделю – разумеется, в подходящее время. А мисс Ада с улыбкой попросила меня проследить, чтобы те не сидели на ее вышитых подушках. Я обещала, но про себя подумала: а где им тогда сидеть? Разве только на полу, ведь подушки с батенбергскими кружевными чехлами у нее лежат повсюду. Одну из них она даже положила на крышку рояля.

Энн от души рассмеялась. Веселая болтовня Присциллы достигла своей цели – тоска по дому на какое-то время отступила и даже когда Энн осталась одна в новой комнатке, не нахлынула вновь в полной мере. Энн подошла к окну и выглянула наружу. На улице было темно и тихо. Над деревьями кладбища Сент-Джон взошла яркая луна и осветила темную голову огромного каменного льва на постаменте. Энн не верилось, что утром она еще была в Зеленых Крышах. Это не укладывалось в голове – так много событий и переездов случилось за этот день.

«Наверное, луна смотрит сейчас с высоты и на Зеленые Крыши, – вдруг пронзила ее мысль. – Но не надо думать об этом, иначе опять накатит приступ тоски. Даже плакать себе не позволю – отложу до более подходящего времени. А сейчас постараюсь быть умницей спокойно лягу в постель и усну».

Глава 4. Апрельская леди

Кингспорт – своеобразный старый городок, дающий представление о ранних колониальных временах и, окутанный атмосферой прошлого, напоминал элегантную пожилую даму, одетую по моде ее юности. Местами ростки современности вторгались в него, но сердцевина оставалась неповрежденной. В городе было много любопытных реликвий, и местные легенды придавали ему романтический флер. В былые времена это был форпост, расположенный на границе с индейцами, которые иногда давали жару поселенцам. Позднее разросшийся городок стал семенем раздора между англичанами и французами; он частенько переходил из рук в руки, и каждый раз очередная оккупация оставляла свой след в его облике.

Посреди городского парка до сих пор стоит каменное укрепление, так называемая «башня мартелло»[11], испещренная туристическими откровениями; за городом, на холмах, можно увидеть руины старой французской крепости, а на площадях – несколько допотопных пушек. Любознательные туристы могут открыть для себя и другие исторические достопримечательности, и наиболее впечатляющая из них – старое кладбище Сент-Джон, расположенное в самом центре города. С двух его сторон протянулись тихие улочки со старинными особняками, а с двух других – современные, шумные улицы с новомодными постройками. Житель Кингспорта не может не испытывать благоговейного трепета перед этим священным местом, ибо если он чего-то стоит, то у него обязательно найдется похороненный на кладбище предок под странной, покосившейся плитой, стоящей в головах могилы или покровительно ее накрывающей, на которой выбиты основные даты и факты его жизни. Истинных произведений искусства среди этих памятников не найдешь. Большинство изготовлено из грубо обработанного бурого или серого местного камня, и лишь в немногих случаях мастер попытался как-то приукрасить свое детище. В то время было принято вырезать на камне череп и скрещенные кости, и этот мрачный символ часто соседствовал с головкой ангела. Многие надгробия были повалены или разбиты. Почти все они пострадали от разрушительного действия времени – некоторые надписи были полностью стерты, другие – с трудом поддавались расшифровке. На кладбище было тесно от могил и сумрачно от ив и вязов, под сенью которых мирно почивали покойники, убаюканные ветром и шелестом листвы, и их не тревожили шум и гам современного города по другую сторону стены.

На следующий день Энн совершила свою первую – из многих последующих – прогулку по кладбищу Сент-Джон. Утром они с Присциллой отправились в Редмонд, чтобы зарегистрироваться в качестве студенток, но после регистрации они были полностью свободны – других дел в университете пока не было, и это радовало. Что за радость оказаться в толпе незнакомых юношей и девушек, по большей части растерянных и словно не понимающих, на каком свете они находятся!

Девушки-первокурсницы стояли в стороне небольшими группами по двое или по трое, искоса поглядывая друг на друга. Юноши-первокурсники – постарше и опытнее – столпились на большой парадной лестнице и во всю силу молодых легких орали песни, что было своего рода вызовом извечным врагам – второкурсникам, которые с высокомерным видом свободно расхаживали взад-вперед, бросая презрительные взгляды на мелюзгу. Гилберта и Чарли нигде не было видно.

– Вот уж не думала, что придет день, когда я буду рада видеть кого-нибудь из Слоунов, – сказала Присцилла, идя рядом с Энн по университету. – А сейчас я безумно хочу взглянуть в выпученные глаза Чарли! Все-таки они знакомые.

– Да, – вздохнула Энн. – Что я испытала, когда стояла в очереди, дожидаясь внесения моего имени в списки, не передается описанию! Я чувствовала себя ничтожной капелькой в огромном, наполненном ведре. Плохо сознавать свою незначительность, но еще хуже догадываться, что ты никогда… никогда… ее не преодолеешь. Именно такие чувства я испытывала. У меня было ощущение, что я невидимка, и кто-то из второкурсников может невзначай на меня наступить. И что такой меня опустят в могилу – неоплаканной, бесславной, неоцененной.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Иеремия, 8:20. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Джордж Уайтфилд (1714–1770) – английский проповедник, один из основателей протестантской церкви методистов.

3

Артур Уэсли, первый герцог Веллингтон (1769–1852) – британский полководец, победитель битвы при Ватерлоо.

4

Перевод латинской фразы «Sic Transit Gloria Mundi».

5

Урия Гип – отрицательный персонаж из романа Ч. Диккенса «Дэвид Копперфильд», злодей и циник, прикидывающийся смиренником.

6

Смотри «Энн из Эйвонли» – вторую книгу из серии про Энн.

7

См. «Эйн из Эйвонли».

8

Строчка из стихотворения «Морж и Плотник» английского писателя и математика Льюиса Кэрролла (1832–1898).

9

Элизиум – понятие из античной мифологии, обозначающее блаженную часть загробного мира, обитель для героев и праведников.

10

Строка из стихотворения «Страдания Вертера» английского писателя-сатирика Уильяма Мейкписа Теккерея (1811–1863).

11

Башня Мартелло – небольшая круглая крепость, предназначенная для обороны. Название происходит от генуэзской башни на мысе Мортелла, признанной трудно доступной при ее осаде.