Вельможная панна. Т. 1
- -
- 100%
- +
После госпожа де Рошшуар позволила мне отправиться на завтрак к герцогине де Грамон. Госпожа де Клермон провожала меня».
Елена перечисляет далее, какие подарки она получила от своей юной замужней приятельницы: золотой сувенир с ее волосами, мешочек и опахало. Сорок мешочков и сорок опахал она подарила воспитанницам.
«Возбужден был вопрос, – продолжает Елена, – о том, чтобы ее сестру не брать в Шантлу, но Шуазель так громко жаловалась, что, наконец, герцогиня де Шуазель взяла ее. Она подарила сестре прекрасный медальон в бриллиантах, а ее муж, господин де Шуазель-ла-Бом, подарил ей сувенир, тоже украшенный бриллиантами. Шуазель, которую я отныне буду называть госпожою-мадам, воротилась по прошествии пятнадцати дней. Она рассказывала мне о всех празднествах, которые устраивались в честь ее, но говорила также, что не проходило дня, чтоб не ворчала ее свекровь. Она говорила также о своем муже, что полюбила его до безумия, что он такой радостный, веселый, почти их никогда не оставляли вдвоем, и все-таки он находил средства говорить ей очень не мало кой-чего, но только она совестилась передавать мне о том».
Девическая скромность… Но можно себе представить, каких милых вещей семнадцатилетний муж мог наговорить своей четырнадцатилетней супруге-школьнице. Неудивительно, что свекровь «ворчала» ежедневно на сына и юную невестку. Уж таковы свекрови! Недаром Наполеон говаривал, что он совершил много злодеяний, много преступлений, но что только в одном злодеянии он неповинен: он никогда не был свекровью.
В это время случилось одно обстоятельство, которое произвело сильное впечатление на юных воспитанниц аббатства о-Буа. Они присутствовали обыкновенно при очень частых пострижениях в монастыре. Эта церемония казалась им вполне естественной и не наводила на них грустных размышлений. Но на этот раз было иначе. Вот что говорит об этом наша героиня:
«В продолжение двух лет состояла на искусе одна юная особа, девица Растильяк, в возрасте двадцати лет. Она казалась погруженною в страшную меланхолию, всегда была больна и большую часть времени проводила в больнице. Она уже приняла постриг. Два раза назначали ее произнести монашеский обет, но всякий раз его откладывали, потому что она впадала в недуг. Ее духовник, дом Темин, настаивал отложить на неопределенное время принесение ею обета, и тогда прошел слух, будто ее постригли против ее воли. Мы об этом однажды сказали госпоже де Рошшуар. Она нам отвечала, что совсем не вмешивается в дела послушниц, но что если в самом деле делается против волн постригаемой, и она не может снести тяжести монастырской жизни, то она, Рошшуар, не даст своего голоса. После двух или трех повторений опыта посвящения больной ее обязали возвратиться в мир, в ее семейство, но это было тщетно – она не возвращалась. Наконец назначили день для принесения ею монашеского обета и сказали, что хотя она будет очень больна и с трудом может держаться, но она решилась произнести свои обеты.
В день произнесения обетов, – говорит Елена, – все Готфор, принадлежащие к большому свету, собрались в церкви, потому что посвящаемая приходилась им близкою родственницею. Девица де Гюин принесла восковую свечу и должна была быть крестною матерью посвящаемой, а граф Готфор был ее кавалером. У де Гюин была очень красивая фигура. На ней было креповое платье, прошитое серебром и покрытое бриллиантами. Она очень хорошо повторяла речь, которую произносил аббат де Маролл, где он говорил, что это была большая заслуга пред лицом Господа отречься от мира, когда посвящаемая могла быть в нем обожаема и служить ему очарованием и украшением. Казалось, что он желал нарисовать перед нею особенно прекрасно то, что она покидала. Но она держала себя с полным достоинством.
После речи, – продолжает Елена, – граф Готфор подал ей руку и провел в дверь монастырской ограды. Когда она вышла, дверь захлопнули с большим шумом за нею и с треском задвинули засовы и с большою ловкостью, которую никогда на забывают проявить в подобном случае. Мы все заметили, что это произвело на нее страшное впечатление, и она очень заметно побледнела.
Захлопнулась с шумом гробовая крышка, и живой мир остался за стенами.
Она вошла во двор более мертвой, чем живой, – говорит Елена. – Всегда утверждали, что она больна, но нам казалось, что ее душа страдала больше, чем тело. Когда она вошла за решетку хора, ее заперли, чтоб разоблачить новопосвященную, и постарались сорвать с нее все светские украшения. У нее были длинные белокурые волосы. Когда их распустили, мы все хотели закричать, чтоб помешать, чтоб их не резали…
– Какая жалость! – тихо проговорили все воспитанницы.
В тот же момент, как начальница послушниц наложила на ее голову ножницы, она вся затрепетала. Волосы положили на большое серебряное блюда, это было так красиво видеть! Ее облекли в одеяние монашеского ордена, накинули на нее покров и возложили на голову венок из белых роз, потом открыли решетку и представили посвященную прелату, который и благословил.
Это очень трогательно, но и очень печально…
Потом к решетке поднесли кресло, на которое и воссела мать настоятельница, имея по бокам, с одной стороны, носительницу распятия, с другой – капелланшу. Девица де Растильяк (постриженная) упала перед нею на колени, вложила свои руки в ее и произнесла свой обет.
– Я приношу обет Богу, – говорила она, – в ваших руках, мадам, обет бедности, смирения, послушания, целомудрия и вечного заточения, следуя правилу святого Бенедикта, исполняя устав святого Бернарда, ордена Сито, филиации Клэрво.
Она была так слаба, – говорит Елена, – что с трудом могла держаться на коленях. Начальницы сестер-послушниц, госпожа Сент-Вэнсан и госпожа Сент-Гильом, стояли позади нее. У нее был такой вид, как будто у нее на глазах было облако и она не сознавала, где она. Госпожа Сент-Вэнсан повторила ей обет слово за словом, и та повторяла за ней. Когда она произнесла свой обет послушания и когда дошло до обета целомудрия, то остановилась и молчала так долго, что все воспитанницы, которые сильно плакали, не могли удержаться и едва не рассмеялись. Наконец, бросив взоры во все стороны, как бы желая удостовериться, что ниоткуда не придет к ней помощь, начальница послушниц приблизилась к ней и сказала:
– Идемте, будьте мужественнее, дитя мое, кончайте вашу жертву.
Она сделала глубокий вздох и прошептала:
– „…Целомудрия и вечного заточения”. – И в то же время упала головой на колени настоятельницы. Она упала в обморок, и ее унесли в ризницу».
Сколько замечательной наблюдательности в нашей юной героине и какой талант изложения! Дальнейшее развитие наблюдательности и упражнения врожденного таланта, быть может, подарили бы Польше и Европе литературное светило, которых немало подарила свету симпатичная, хотя обиженная немилостивым роком родина Мицкевича, Элизы Ожешко, Сенкевича и многих достойных сынов и дщерей Польши…
«Ничего более не опечалило меня, – продолжает наша талантливая девочка, – как когда она явилась в дверях ризницы, бледная как смерть, с потухшим взглядом, поддерживаемая двумя монахинями. Девица де Гюин, которая несла ее свечу, вся дрожала так, что едва могла идти. Госпожа Сент-Магделен, это имя приняла девица де Растильяк, дошла до середины хора, где ей и помогли остаться некоторое время распростертой ниц. Над ней простерли похоронный покров и запели «Miserere» Ля-Лянда, которое пели мы, также как и «Dies irae» и «Libera» des «Cordeliers», музыка которых восхитительна. Все продолжалось полтора часа, произносили молитвы мертвых, чтоб объявить новопосвященным, что они – мертвые для мира.
В тот же самый вечер, – заключает Елена, – она была уже в горячке, и ее поместили в больницу, где она и оставалась шесть недель. Когда же встала, то дали ей должность в столовой. Однако ее здоровье совсем не восстановилось. Она пребывает в полном бессилии, которое всех интересует, и все стараются ее рассеять, напрасно надеясь сделать приятною ее жизнь».
Повторяем: это очень трогательно, но и очень печально…
Глава девятая. Аббатиса скандалистка
Эффектный, совсем театральный обряд пострижения девицы Растильяк, рассчитанный на доверчивое воображение юных зрительниц и во все ритуальное и легендарное верующих монахинь и послушниц, обряд, обставленный и символами погребения, и надгробными покровами, и пением погребальных гимнов, не мог не произвести на Елену, при ее пылком воображении, глубокого впечатления. Весь вечер и ночь она находилась под влиянием какого-то кошмара. Ей, казалось, слышались похоронные гимны, над ней колыхался погребальный покров, в ушах звучали страшные, грозные мелодии: «Miserere», «Dies irae», «День гнева», за что этот небесный гнев? На кого он обрушился? Чем провинилась пред небом, пред грозным, невидимым Судией жалкая, болезненная Растильяк?.. Тень ее как бы стоит перед Еленой и спрашивает: «За что?.. За что?..» Она в глубоком обмороке… Как мертвую ее несут в ризницу… Куда девался ее венок белых роз?.. Бедная!.. Ее роскошные, обрезанные белокурые косы на блюде, точно голова Иоанна Крестителя… И ее, Еленины волосы, упадут на блюдо…
Нет! Нет! Прочь отсюда! На родину, в Польшу, на милую Украину, к аистам, к соловьям, к горькой кукушке, к тем босоногим маленьким хлопам, которые не поют ни «Miserere», ни «Dies irae», а звонкими детскими голосами выкрикивают:
Чики-чики вигранчики.Поихали по зайчики,Задком, передком –Перевертушком.Ой, Кулина молода,Одчиняй ворота:Твий сын МаксимНа повозци сидит,А повозка скрипит –Хоче поломаться…Зачем «Dies irae»? Кто гневается? На кого? За что?.. Разве она не молилась?.. Разве не молилась и Растильяк?.. Бедная!.. Ее унесли… Нет, нет! Скорее отсюда, на родину, к аистам, в старый замок на Украине…
А милая далекая Польша?.. Дядя-епископ давно ничего не пишет… Только с Остапом прислал письмо… Скорей бы на Арапа и ускакать отсюда…
Вон там, в реке, купаются девочки, бегают по берегу, закрывают уши ладонями, качают направо и налево мокрыми головками и тоненькими голосами выкрикивают:
Коту, коту,Вылий водуНа колоду:Чи на грим.Чи на дощь,Чи на блиставку (молния)…Эти девочки стараются вылить на свои ладони попавшую в уши воду и гадают по ладоням, будет ли гром, или дождь, или молния…
Тревожную ночь провела Елена и только к утру спокойно уснула, отчего и проспала. Бонна не решилась разбудить ее, боясь, не заболела ли девочка.
К своему «послушанию» в библиотеку Елена явилась поздно.
– Что, мой котенок? – встретила ее веселая Сент-Дельфин, сестра Рошшуар. – Не больны ли вы?.. Ваша бонна говорит, что ночью вы бредили, бормотали «Dies irae».
– Да, я была расстроена пострижением бедной Растильяк… Это так страшно… Неужели и вас так же постригали?
– Да, так же, и венок из белых роз надевали мне на голову и «Miserere» пели.
– И «Miserere» и «Dies irae» пели?
– Пели… Все, все проделали, по монастырскому уставу.
– И вам не было страшно?
– Нет. Я была тогда еще девочкой, четырнадцати лет, и мне казалось, что это театральное представление. А когда в числе обетов от меня потребовали обет «целомудрия», я вытаращила глаза и спрашиваю, что такое «целомудрие», так что некоторые из монахинь рассмеялись.
– Да и вчера, когда дошло до «целомудрия», Растильяк растерялась, и наши воспитанницы чуть не расхохотались.
– Да оно, в сущности, и смешно, мой котенок.
– А мне не было смешно, а ночью так совсем было страшно… Мне слышалось даже, как будто из апартамента мадам д'Орлеан доносились до меня рыдания, вопли и вой.
– Все это вздор, мой котик… Это так кажется: заперли навсегда ее апартамент, ну и думают суеверные монашки, что в запертых, пустых апартаментах поселилась нечистая сила».
История этих апартаментов такова.
Тринадцатого августа 1693 года у регента Филиппа Орлеанского, который был женат на девице де Блуа, родилась дочь Луиза-Аделаида де Шартр, которая приходилась внучкой Людовику XIV и госпоже де Монтеспан. Когда девочке исполнилось всего восемнадцать лет, ее сделали настоятельницей такого знаменитого аббатства, как о-Буа. Какое безобразие! Девчонке в восемнадцать лет и такое высокое и ответственное положение!
И что же из этого вышло!
Замечательная красавица, напоминавшая свою бабушку, госпожу Монтеспан, она превратилась в какого-то демона: надменная и высокомерная, с неукротимыми страстями, она тотчас стала ужасом и позором аббатства.
И когда она наконец умерла 20 февраля 1743 года, то о ней составились целые легенды в аббатстве, которые и наводили настоящий ужас на воспитанниц монастыря.
Об этом наша Елена пишет в своих «мемуарах».
«Уверяли, – говорит она, – что слышали завывания, стоны, удары плети и звуки влекомых по полу цепей, которые неслись из запертых апартаментов Орлеанской, и говорили, что это возвращалась туда ее душа для очищения грехов, которые она совершила при жизни.
Надо полагать, что это она сама бичевала, а может статься, и черти ее мучили.
Так, по крайней мере, думали в аббатстве. Оттого и боялись ходить в апартаменты страшной, нераскаянной грешницы.
Эти апартаменты, – говорит далее наша героиня, – так были страшны, что никогда не входили туда иначе, как в большой компании, и сестра Гюон, войдя туда однажды одна, чтоб подмести там, видела следы крови в спальной Орлеан[1], а когда тотчас позвали туда других, то уже ничего не видели».
Понятно, видела только сестра Гюон, подобно той нашей страннице, которая «своими глазами видела лешего», а когда ее спросили, какой он из себя, отвечала: «Одна ноздря, а спины нету…» Так и сестра Гюон.
И наша умница, маленькая героиня полька, верила этому, потому что таков был век и так она была воспитана.
«Когда нужно убрать в этих апартаментах, – продолжает Елена, – что делалось два раза в год, так как никто их не занимал, то входило туда разом пять или шесть послушниц, чтоб подмести и стереть пыль, потому что одной там оставаться было опасно (какой ужас, подумаешь!..) Апартаменты эти открывались только, чтоб показать иностранцам по причине красоты живописи на плафонах и роскошных ковров из шпалерной фабрики, покрывающих стены и изображающих историю Эсфири и Юдифи. Говорят, что эти ковры – лучшие из гобеленов».
Далее Елена приводит некоторые ужасные подробности из жизни чудовища, настоятельницы аббатства о-Буа.
«Рассказывали, что это чудовище жестокости приказывало многих монахинь засекать плетьми до смерти. Других она запирала и в продолжение всей ночи заставляла их петь церковную службу. Когда регент, ее отец, посещал ее в ее апартаментах, то всю ночь она проводила в смехе, в разных забавах и проделывала сотни дурачеств в присутствии молодых монахинь. А говорила, что провела ночь в молитвах с этими монашенками, чтобы очиститься от грехов, которые она совершила. Говорят, что она раздевалась вся догола и велела приходить к ней монахинь, чтоб удивлять их своим телом, ибо она была самая красивая особа своего времени. Ванны она принимала из молока и на другой день распределяла это молоко между монахинями, в их трапезной, и приказывала в силу святого «послушания» пить то молоко.
Наконец, эти беспутства дошли до такой степени, что монахини принесли на нее жалобу, и им отвечали, что переведут ее в аббатство де Шелль.
В это аббатство она переведена была, когда ей исполнилось двадцать один год.
Регент сам явился к ней, чтобы объявить ей приказ короля и сказал, что „она так жестоко угостила своих несчастных монахинь, что их вопли достигли подножия трона, что хотя он и питает к ней некоторую нежность, он, однако, вынужден переменить ей аббатство, потому что публика будет возмущена, если он не окажет правосудия монахиням”. Тогда мадам Орлеан пришла в отчаяние, плакала, клялась отцу, умоляя оставить ее в аббатстве о-Буа и обещая, что впредь ее управление будет столь мягкое, коль доселе было жестокое и деспотическое. Но регент остался непоколебимым и сказал, что она должна приготовиться оправляться в Шелль через несколько дней. Когда она увидела, что не может разжалобить отца, то собрала монастырский собор, упала на колени и умоляла монахинь подать правительству просьбу, чтобы ее оставили тут, и что они не будут больше жаловаться на ее поведение.
Должность настоятельницы (приорства) исполняла тогда в аббатстве госпожа де Ноайль, – повествует Елена. – Она приблизилась к мадам Орлеан и обратилась к ней с такими достойными словами, которые повторяли мне сотни раз:
– Мы подвергались без ропота, мадам, тем жестоким наказаниям, которые вы налагали на нас; слепо покорные вашей воле, мы видели в наших страданиях тяготевший над нами перст Божий. Почтение, которое мы вам оказывали, и уважение к крови, которая течет в вас, вынуждали нас думать, что было бы величайшим несчастием для нас кончить наши дни не под вашим управлением. Это было бы все равно что роптать на Бога за ниспосылаемые нам испытания, требовать полного безветрия, когда Господь посылает бурю. И потому мы желаем, чтобы вы нашли счастье там, где вам определено теперь жить, и это, мадам, составляет предмет наших молитв и наших обетов.
Мадам Орлеан, – продолжает уже Елена, – поняв из этой речи и из поведения монахинь, что ей не на что надеяться, вскочила, как бешеная, и убежала в свои апартаменты.
Через несколько дней, господин де ла Турдоннэ, секретарь регента, и герцогиня де Виллькье пришли сказать ей, что экипажи для нее готовы и что она должна отправиться в аббатство Шелль, но она положительно сказала, что не поедет. Тщетно герцогиня старалась убедить ее, но цели не достигла. Возвратились к регенту, и тот сказал: „Там, где мягкость не производит действия, надо употребить силу”.
И вместе с Турдоннэ и герцогиней Виллькье он послал господина де Лионн, своего капитана гвардии с двумя офицерами. И сказали госпоже д'Орлеан, что все они (tout ce monde) получили приказ усадить ее в карету. Когда она увидела это, то разделась догола, бросилась на свою постель, велела войти к ней капитану де Лионн и спросила его, неужели он будет настолько нагл, что наложит дерзкую руку на тело „дочери от крови Франции…”
Какое возмутительное нахальство! „Дочь от крови Франции” (une fille du sang de France!)… Да последняя французская прачка и судомойка также имела полное право сказать, что она „дочь от крови Франции…” Да еще лежит голая, думая соблазнить храброго капитана.
Господин де Лионн, смущенный, воротился к регенту, который тогда послал к своей дочери принцессу де Конти, чтоб ее урезонить, и приказал, что если принцесса не успеет в этом, то мадам Орлеан завернут в матрац и унесут. Принцесса Конти явилась к ней и только при помощи слез и молений убедила ее отправиться. Ее увезли в Шелль, в четырех милях от Парижа. Ей оставили звание аббатисы, но без всякого авторитета. Когда же, после некоторого времени, аббатство де Сент-Антуан в Париже осталось вакантным, она просила себе это аббатство. Просьбу ее уважили, но только с тою оговоркой, что звание ее будет лишь номинальным. Наконец, через несколько лет она умерла, прося похоронить ее в аббатстве о-Буа, что и было исполнено. Ее погребли на клиросе под мавзолеем из белого мрамора».
Так записано в «мемуарах» нашей героини. Но ее почтенный историограф Люсьен Перей говорит, что рассказ Елены не согласуется со свидетельством матери регента и бабушки скандальной настоятельницы аббатства о-Буа. Последняя очень любила свою внучку и не рисует ее такими мрачными красками, как Елена. Она совершенно умалчивает о пребывании своей внучки в аббатстве о-Буа и говорит лишь о назначении ее в монастырь Шелль. «Совершенная точность рассказа Елены, – говорит Люсьен Перей, – который мы могли проверить, дает ему большой перевес».
«Был в аббатстве о-Буа, в общественной зале, – говорит Елена, – прекрасный портрет мадам Орлеан над камином. Портрет ее был стоячий, у ног ее видны были скипетры и короны, которые она попирала. В одной руке она держала распятие, а другой возлагала на жертвенник терновый венок. Что было особенное в этом портрете, это то, что она была одета монахиней, и ноги ее были босые».
По свидетельству Люсьена Перея, настоятельница Орлеан была янсенистка. Ее отец, регент, покровительствовал учению янсенистов на зло двору, который принадлежал к противной секте. Он, по всей вероятности, и дочери внушил идеи янсенизма, и под влиянием его приверженцев аббатство о-Буа ревностно придерживалось янсенизма. Монахини того аббатства так открыто исповедовали свое верование, что монастырь их считался отрешенным в течение последних лет управления им госпожою Ришелье. А теперь, по вине регента, попали в милость и монахини аббатства, и парижский архиепископ Кристоф де Бомон, открытый враг янсенистов, согласился в 1777 году дать конфирмацию юным воспитанницам аббатства о-Буа.
Наша героиня обстоятельно рассказывает об этом событии, и не без ядовитого юмора.
«Готовили меня тогда, – говорит она, – к конфирмации, ибо я должна была быть конфирмованной на Духов день. Так как матушка Катр-Тан была ярая янсенистка, то я, чтобы сделать ей любезность, надумала сказать ей, что я боюсь, как бы архиепископ вместо того, чтоб конфирмовать меня Духом Святым, не конфирмовал нечистым духом. Матушка Катр-Тан вместо того, чтоб побранить меня, чрезвычайно смеялась этой шутке. И когда я всем это разболтала, то через матушку Сент-Амбруаз дошло это и до госпожи де Рошшуар, которая призвала меня к себе и чрезвычайно намылила мне голову. Она решила, что я совсем не буду конфирмована, разве только через год.
Для конфирмации я приняла имя Александриен-Эмманюэль. Наступил День Святого Духа, и архиепископ, после совершения службы и конфирмации воспитанниц, вступил в аббатство. Настоятельница с посохом и всем обществом встретила его в дверях, и он обошел весь дом даже до классов. В аббатстве такой обычай, что монахини одна после другой подходят целовать его перстень, но много было и таких, которые от этого уклонялись, и я даже видела, что многие, воодушевленные партийным духом, становились позади его и показывали ему язык. Он был и в прекрасной монастырской библиотеке, которая помещается в трех комнатах и содержит тридцать тысяч томов. Есть в ней и редкие рукописи. Говорят, что у монахинь имеются книги Янсения, оригинального издания, но они хранятся не в библиотеке и, по-видимому, их тщательно скрывают. Войдя в библиотеку, архиепископ сел. Госпожа Сент-Дельфин, как первая библиотекарша, приветствовала его. Ему показали лучшие книги на веленевой бумаге и в миниатюрах. Заметив шкафы со спущенными занавесями, он спросил, что это значит, и ему сказали, что там были романы и книги по литературе. Он захотел их видеть. Открыли шкафы, и он удивлялся красоте изданий, между прочим, обратил внимание на „Le Roman de la Rose” и на „Saint Graal”, с великолепными миниатюрами. Он спросил, как такого сорта книги попали в библиотеку аббатства, потому что, вероятно, их не покупали. Тогда Сент-Дельфин отвечала, что прежде многие лица, умирая, завещали их библиотеке монастыря, – что мадам Орлеан со своей стороны также подарила свою, которая очень богата книгами этого сорта. Проходя одной стороной, где были сочинения Николь, Арно, Паскаля и других отцов Порт-Рояля, архиепископ сказал: „Вот кто ловко кружит головы и кто еще будет кружить ловко”. Проходя по той стороне, где находятся Отцы Церкви, он заметил много пустых полок и спросил о причине этого. Сент-Дельфин отвечала, что многие из этих книг находились у монахинь. Он удивился, что женщинам больше нравится читать книги по схоластике, писанные по-латыни, и сказал:
– Меня не удивляет, когда мои викарии говорят, что они любят лучше иметь дело с учеными Сорбонны, чем с монахинями аббатства о-Буа. Где обыкновенно, – смеясь, спросил он, – стоит у вас Янсений и мечтания Пер-Кенель?
– Этих книг нет в каталоге, который находится у меня на хранении, – отвечала Сент-Дельфин.
Однако эти уклончивые ответы не помогли.
Дня через два архиепископ прислал в монастырь викариев, которые велели снести в библиотеку все книги теологического содержания, заперли в шкафы и наложили печать архиепископа с запретом монахиням ее трогать.
Вот что наделали Янсений и мечтатель Пер-Кенель.
Монахини возмутились. Они объявили, что не признают внутри монастыря другого авторитета, кроме аббата Сито или Клэрво, их прямых начальников.
И монахини победили. Боясь, что дело дойдет до парламента, архиепископ послал в аббатство снять печать со шкафов библиотеки. Аббат Клэрво в благодарность монахиням за то, что они отстаивали его авторитет перед зазнавшимся архиепископом, прислал в монастырь „неизмеримое” (immense) количество, – как выражается Елена, – бургонского вина и, вероятно, высокой марки».
Приближались именины самой популярной в аббатстве и особенно между юными воспитанницами особы – госпожи Рошшуар, и девочки задумали особенно почтить ее.
«В это время, – говорит наша героиня, – мы решили дать спектакль в честь госпожи де Рошшуар, по случаю ее ангела, который приходился на пятнадцатое августа. Имя ее было Мария. Мы должны были употребить на это столько старания, как никогда, чтобы этот праздник имел успех.