Вельможная панна. Т. 1
- -
- 100%
- +
Мы давали „Эсфирь”. Я играла эту роль, Шуазель – Мардохея, Шатильон – Ассуэра и девица Шовиньи – Амана».
Наша героиня, как женщина, не может не упомянуть о нарядах.
«Нам нарисовали костюмы, – говорит она, – по образцу костюмов «Французской Комедии». У меня было белое платье с серебром, юбка была украшена алмазными аграфами сверху донизу, и обошлось это более чем в сто тысяч ефимков, которыми снабдили меня госпожи Мортмар, Грамон и герцогиня Шуазель. Одевала меня виконтесса де Лаваль. На мне были бледно-голубое бархатное манто и золотая корона. На всех воспитанницах хора были белые кисейные платья и вуали. Перед спектаклем я вышла в простом монастырском одеянии и произнесла такие слова:
Nous sommes en ип lieu par la grace habile,Ou l'on vit dans la paix et la tranquilite.L'innocence, quifut lew compagne eternelle,S'y plait et n'eut jamais d'asile plus fidele».Это была тонкая похвала аббатству, где девицы воспитывались в мире и спокойствии и где невинность была их вечным спутником в этом верном убежище.
Затем Елена продекламировала стихотворную смесь из пролога Эсфири и других стихов Расина, приноровленную к этому случаю де ла Гарпом и посвященную госпоже Рошшуар.
«Я, – говорит Елена, – плакала, оканчивая это (toutrespire ici Dieu, la paix, la verite – „все дышит здесь Богом, миром, истиной”), Рошшуар плакала тоже. Пели хор и танцевали балет, пока я одевалась. После спектакля Рошшуар, как только увидела меня, протянула ко мне руки, я бросилась к ней, и она меня много ласкала. Она нисколько не скрывала, что предпочитает меня всем.
Я была тогда, – продолжает она, – так счастлива, что желала, чтобы это время протянулось навсегда.
Но ее скоро поместили в аптеку.
Меня поместили, наконец, в аптеку, – пишет она, – предмет моих желаний. Мне жилось там очень приятно. Я там была вместе с Шуазель и обеими Конфлян, с Монсож, Дама, все милые и любезные.
В числе монахинь Сент-Ком была редкой любезности, госпожа Сент-Лоран, одна из Коссэ, была остроумна и ветрена. Госпожа Сент-Маргерит, которой было шестнадцать лет, только и думала о забавах. Госпожа Сент-Вероник была стара и смешна. Госпожа де Сент-Ком обучала нас ботанике, учила распознавать растения и их свойства. Вечером мы шли к Рошшуар, я желала бы так провести всю жизнь.
Я сказала, что нас было шесть в аптеке. А вот наши портреты, довольно похожие на оригиналы:
Герцогиня Шуазель пятнадцати лет, замужняя, милая, любезная, веселая, остроумная, но насмешница, вспыльчивая и наглая.
Елена Масальская (это я), четырнадцати лет, милая, острая, грациозная, с красивым станом, упрямая, как вол папы, и неспособная сдерживать первого движения.
Девица Дама – милая, полная грации, шестнадцати лет.
Девица Монсож – прекраснейшие глаза в мире, но черная, ладная, пятнадцати лет.
Девица Конфлян – довольно милая, очень умная, с жалом, пятнадцати лет».
Почтенный Люсьен Перей добавляет в примечании к словам Елены, что девица де Конфлян, впоследствии маркиза де Куаньи, одна из наиболее остроумных женщин при дворе Людовика XVI, и недаром Елена Масальская говорит, рисуя портрет – не кистью, а словами – своей школьной подруги и товарки по аптеке, поясняет, что та была с жалом.
Выше наша героиня сказала, что их было шесть подруг, исполнявших «послушание» в аптеке. Шестою и была сестра той, у которой имелось «жало», ядовитый язычок, и которая услаждала этим язычком двор Людовика XVI и его самого, пока гильотина не положила конец этим услаждениям. Эта шестая была – девица де Водрейль, сестра предыдущей, желавшая подражать сестре, но не обладавшая ее остроумием.
Но тут готовилось нечто неожиданное и непредвиденное, особенно после таких блестящих именин госпожи Рошшуар, которые справлялись 15 августа 1777 года.
«Однажды утром, – пишет наша четырнадцатилетняя героиня, – Рошшуар сказала мне:
– Елена, приходите ко мне в шесть часов, я имею поговорить с вами.
По ее приказу я пришла к ней, но она сказала мне:
– Милый друг, я очень расстроена, я не могу говорить с вами, моя голова горит, и я чувствую лихорадочное состояние… поэтому уходите, я хочу лечь.
Я воротилась в аптеку, – говорит Елена. – Когда я там сказала, что нашла Рошшуар больною, чего с нею прежде никогда не случалось, госпожа де Феррьер и госпожа де Коссэ, вторая и третья аптекарши, тотчас же поспешили к ней. Госпожа де Феррьер воротилась к нам и сказала, что она нашла Рошшуар в сильной лихорадке. Мы пришли в ужас. Войдя в столовую, мы принесли эту новость в класс, и смущение охватило всех. После ужина сестра Леонард, которая служила госпоже Рошшуар, пришла и тоже сказала, что почему-то Рошшуар не звала ее. Все пошли спать опечаленные. На другой день, когда мы сошли в классы, нам сказали, что лихорадка усилилась вдвое, и Рошшуар должны отнести в больницу. Мы ударились в слезы. Госпожа Шуазель, девицы Конфлян, я и некоторые другие, мы впали в страшную горесть. После полудня прибыла герцогиня Мортмар и привела докторов Бувар и Лорри. В тот же вечер Рошшуар впала в беспамятство и бред, который не покидал ее до самой смерти.
Такая молодая! Каких-нибудь тридцать с небольшим лет и вдруг! С чего?.. Как? Так внезапно… Непостижимо… Расстроилась, рассердилась, огорчилась, чем? „Je suis bien fachee” – чем, как?
Между тем, – говорит Елена, – учителей отпустили, мы не играли ни в какие игры, полное отчаяние! Каждый час одна из воспитанниц ходила в больницу наведаться, что там. Настоятельница все дни сама ходила взглянуть на нее. Пришли герцог Мортмар и его брат. Герцогиня Мортмар проводила дни и ночи у ее ложа. Девица Мортмар казалась печальною, но менее огорченною, менее убитою, чем мы. Вероятно, ее тетка никогда сильно не любила ее. Наконец, после одиннадцати дней горячки врачи объявили, что ей уже не встать, и что следует ее приобщить Святых Тайн в первый момент, что она придет в себя.
На другой день, двенадцатый день болезни, к утру, она, казалось, пришла в сознание. Ее спросили с осторожностью, не желает ли она причаститься. Она сделала утвердительный знак. Ее причастили, и хотя при подобных церемониях воспитанницы обыкновенно находились в коридорах больницы, но так как опасались, что наши вопли могут быть услышаны в комнате больной, и что иные из нас могут стараться ее видеть, то нас на это время и провели на хоры.
Ночью наступила агония, и в аббатстве совсем не звонили в колокол, как всегда обыкновенно звонили в такие минуты, и это отчасти для того, чтобы не разбудить воспитанниц, чтоб не тревожить Сент-Дельфин (сестру умирающей), которая находилась в состоянии оцепенения с того момента, как она увидела, что болезнь ее сестры ожидает смертельный исход; она не отходила ни на шаг от ее постели. Но после того, как больную причастили, герцогиня Морт-мар (мать Рошшуар и ее сестры Сент-Дельфин) тихонько переговорила с начальницей и сказала Сент-Дельфин, что умоляет ее не проводить ночи в больнице. Настоятельница подтвердила, что она требует этого от Сент-Дельфин, и сказала, что сама не оставит больной. Тогда Сент-Дельфин отвели в аптеку, где мы все, которые там отбывали свое «послушание», всю ночь проводили в слезах.
Скоро настоятельницу известили, как она о том приказывала, что Рошшуар впала в агонию. Дом Темин, ее духовник, не покидал ее ни на минуту. Герцогиня Мортмар (мать умирающей) находилась в приемной аббатства, потому что совсем не хотела уходить из монастыря. Когда настоятельницу известили, что у больной началась агония, тогда герцогиня хотела было идти туда, но настоятельница умоляла ее не ходить, и тогда она послала сказать герцогу Мортмару (брату умиравшей), чтоб он пришел тотчас же. Тот пришел и, узнав обстоятельства дела, велел просить у архиепископа позволения, чтобы Сент-Дельфин покинула монастырь, если умрет ее сестра. Около восьми часов утра Рошшуар, не произносившая ни одного слова после причащения ее, спросила о сестре. Ей сказали, что ее нет тут, но сейчас отыщут.
Наступили последние страшные минуты.
– Поднимите мое изголовье, – сказала умирающая.
Госпожа де Веррю и госпожа де Доманжевиль, первая и вторая смотрительницы, приподняли изголовье, и тогда умирающая схватила руку де Веррю и произнесла:
– Ах! Какая мука! Я умираю!
И испустила дух, – заключает Елена.
Печальная весть дошла до классов воспитанниц умершей.
Все сошли вниз, но госпожа де Ройэ сказала, что Рошшуар не умерла, ей хотелось оставить нам хоть какую-нибудь надежду… Но когда Рошшуар скончалась, настоятельница вышла из больницы, чтоб известить о том герцогиню и ее сына… С герцогиней сделалось дурно… Когда она пришла в себя, ей сказали, что не предстоит ничего другого, как только посадить Сент-Дельфин в карету и увезти из аббатства (опасались за жизнь и последней). Бросились искать карету. Когда карета, запряженная шестью лошадьми, прибыла, герцогиня Мортмар находилась в аптеке, где была и Сент-Дельфин, которая еще не знала о смерти сестры. Герцогиня ничего ей не сказала и только сообщила о дозволении архиепископа оставить монастырь на три месяца. Сент-Дельфин тотчас же поняла все, что хотели этим сказать, и с нею сделался страшный нервный припадок. Наконец, пришлось поместить ее в карету. Несчастную препроводили в деревню в Эверли, там пробыла она месяц, а потом два месяца прожила в Параклэ у другой своей сестры и потом воротилась в аббатство о-Буа.
Что же касается до классов воспитанниц, то настоятельница послала госпожу де Вилльер сказать госпоже де Ройэ, чтоб она сообщила нам печальное известие, в котором еще сомневались. Она пришла – каждая из нас находилась на своем месте в классе – и сказала:
– Mesdemoiselles! Богу угодно было призвать к себе госпожу де Рошшуар. Принесите Господу жертву вашей праведной горестью и молите его об успокоении ее души.
Тогда мы попросили провести нас на хоры, где мы и пели панихиду о скончавшейся.
Что касается лично нас, столь сердечно привязавшихся к Рошшуар, – говорит Елена, – то мы выпросили позволение не являться в класс ни в этот день, ни в следующий, когда она должна быть погребена.
Класс не присутствовал на выносе и все время проводил в молитве. Ее должны были похоронить в монастыре, как и всех монахинь, но семейные ее просили, чтобы ее похоронили в одной из капелл хора, что и было исполнено. Черный мрамор покрывает ее гробницу. Каждая воспитанница заказала по ней две мессы. Ей сделали великолепный вынос на средства ее семьи.
Возник вопрос, – продолжает Елена, – об избрании другой главной начальницы, но никто не желал возлагать на себя этого бремени: боялись сравнений, которые будут делать воспитанницы. Некоторые воспитанницы желали госпожу де Ройэ, но она решительно не желала этой должности. Мы хотели Сент-Дельфин, но она не была уверена, что будет пригодна для этой обязанности, она была слишком ленива.
Наконец, в один день, в который определено было собраться капитулу для решения, кого избрать на эту должность, в три часа явилась к нам послушница сообщить, что матушки просят нас, чтобы мы молились Святому Духу о ниспослании света на избрание главной наставницы. Мы тотчас все пали на колени и после краткого молчания запели „Veni Cretor”.
В шесть часов настоятельница пришла в класс. Нам велели сесть на свои места, и она сказала:
– Mesdemoiselles! Я пришла к вам засвидетельствовать мои сожаления о потере, которую мы понесли, и в то же время сказать вам, что выбор пал на госпожу де Войер, вторую наставницу послушниц, на место госпожи де Рошшуар.
Мы ничего не отвечали, мы только ей поклонились, и она ушла».
Глава десятая. В Польше
Почти одновременно с бегством виленского епископа, князя Масальского, в Париж и с поступлением нашей маленькой героини в аббатство о-Буа в Польше произошли следующие события.
Как известно, конфедератами сделана была неудачная попытка похитить короля из Варшавы, чтоб он перестал быть игрушкою соседей-благодетелей, ради якобы его безопасности державших свои войска в Польше и даже в Варшаве. Попытка эта немало повредила конфедератам как во мнении их соотечественников, так и в глазах всей Европы, особенно ее королей.
В войске конфедератов находилось много французских офицеров, которые немало помогали патриотам и советами и личной распорядительностью и которые лучше других понимали, что только действительным заявлением своей силы конфедераты могли поддержать свою с каждым днем упадавшую славу. И французы заботились о поддержании этой угасавшей славы.
«В том отчаянном положении, в каком находится конфедерация, нужен какой-нибудь громкий подвиг, который возвратил бы ей силу и мужество», – писал один из этих французов, Виомениль, командовавший одним из отрядов польских патриотов.
В зиму 1771/ 72 года Виомениль и готовился к подвигу, о котором говорил в письме.
Так как Варшава и Краков, самые важные пункты королевства, были заняты русскими войсками, которые из цитаделей этих городов управляли всей страной, то надо было вытеснить их или из Варшавы или из Кракова. О Варшаве конфедератам и думать было нечего, потому что ее бдительно сторожили и королевские польские и русские войска. Хотя и Краков нужно было взять правильной осадой, и притом с такими ничтожными силами, какими располагали патриоты, едва ли долго можно было держаться даже в занятых патриотами крепостях, однако французы решились вывести конфедератов из их тягостного положения: они положили во что бы то ни стало ввести патриотов в Краков.
Но прежде сами конфедераты решились попытать счастья. Краков, сильно укрепленный искусством и природой, казался решительно неприступным городом, особенно для ничтожной горсти патриотов. Кроме того, его защищали русские войска: в самой крепости было 400 солдат, 800 человек в городе и в отрядах, расположенных по предместью и бродивших по окрестностям Кракова, имелись и запасы, и артиллерия, притом к Кракову в случае опасности можно было стянуть и другие отряды, которые Суворов, командир русских отрядов в Польше, постоянно передвигал с места на место. У конфедератов, напротив, имелась только личная храбрость, и больше ничего. Однако они мечтали, надеялись войти в крепость с той стороны, которая не имела никаких искусственных укреплений, исключая обрывистого спуска, по которому с помощью лестниц можно было добраться до самой цитадели. В этой части крепости находился архив, один из чиновников которого, хороший патриот, имел тайные сношения с конфедератами. Окна в жилище этого архивариуса выходили прямо к спуску, и одно окно имело деревянную решетку, которую очень легко можно было выломить. Архивариус известил конфедератов через одного еврея, что через это окно он проведет их в крепость, если только у них будут лестницы, с помощью которых они могли бы взобраться вверх по обрыву, идущему от окон архива.
Этим предложением воспользовался Валевский, которому Пулавский предоставил защиту крепости Тырняка и который, несмотря на свою молодость, успел приобрести хорошую репутацию между патриотами, как один из талантливых офицеров. Он вышел из Тырняка ночью с небольшим отрядом и направился вдоль Вислы, но, наткнувшись на русский патруль, был узнан и принужден возвратиться в свою маленькую крепость в ожидании более благоприятного случая.
Случай этот вскоре представился. Однажды является к нему один знакомый еврей, которого конфедераты употребляли как шпиона.
– Что скажешь, Лейзер? – спросил Валевский, по лицу еврея догадываясь, что он хочет сообщить что-либо важное по его тайной профессии.
– Скажу пану полковнику много доброго, – таинственно отвечал Лейзер, – ай, как много доброго.
– Ну? – спросил Валевский, запирая дверь.
– И пану полковнику гешефт добрый, и Польше гешефт, и Лейзеру гешефт.
Валевский терпеливо ждал, что шпион любил особенно заинтересовать тем, что имел предложить.
– Пан полковник знает, что у меня есть трактир? – шепотом спросил шпион.
– Знаю, там иногда подкрепляются мои жолнеры, – отвечал Валевский.
– Ото и добже, что они подкрепляются у меня… Москали это знают и не заподозрят ничего.
– Так в чем же дело? – спросил Валевский.
– А в том, пане полковнику, что из моего трактира можно устроить подземный ход в Краков. Пану полковнику известно, что трактир стоит под самой крепостью, и подкоп немного займет времени и труда.
Валевского поразило это неожиданное предложение… Ему разом припомнилось нечто школьное… Капитолий римский, Тарпейская скала… Цитадель Кракова – тот же Капитолий… А гуси?.. Днем по Висле плавают гуси, а по ночам возвращаются в Краков… Но гуси могут и не услышать…
– Хорошо, верный Лейзер, – сказал он, – подожди, я сейчас переговорю.
Валевский тотчас пошел к Шуази, своему товарищу по службе у конфедератов, одному из более влиятельных французских офицеров, которых версальский кабинет тайно прислал в помощь конфедератам по выезде из Польши Дюмурье. Шуази находился в то время вместе с другими офицерами в Тырняке. Он приказал явиться к себе еврею-шпиону.
– Хорошо, Лейзер, – сказал он, – я принимаю твое предложение, но с условием.
– Какое условие пану генералу угодно будет поставить? – спросил шпион.
– Вот тебе две тысячи франков за дом, из которого будет устроен подземный ход в Краков, но ты должен прислать сюда часть твоего семейства в качестве заложников, – сказал Шуази, подавая деньги.
Шпион заметался и от радости и от волнения… Что трактир! Трактир останется трактиром… Не стены же ломать будут… А пол в трактире земляной…
– Пусть пан генерал не сомневается, – сказал он, – голова Лейзера всегда на конце шпаги пана генерала, а веревку всегда пан найдет и для шеи Лейзера, слово гонору!
Условие было заключено, и Шуази тотчас же в ночь послал людей копать тайный ход из трактира шпиона.
В то же время он хотел воспользоваться предложением архивного чиновника войти в крепость через архивное окно, чтобы исполнить оба предприятия одновременно. Но к нему явился Валевский.
– Неудача, архивное окно нами утеряно, – сказал он.
– Как! Изменил архивариус? Выдал нас? – спросил Шуази.
– Не знаю… Он, кажется, верный патриот… Но хитрые москали, пся крев, должно полагать, догадались, и деревянную решетку в окне заменили прочной железной.
Это обстоятельство заставило Шуази действовать с большею осмотрительностью.
– Как бы северные медведи южных лисиц не провели, – сказал он, – придется окно оставить.
– Но есть еще одно средство, – сказал Валевский.
– Какое? – спросил Шуази, заинтересованный.
– Тот же шпион подал мне мысль обратиться к содействию кармелитского монастыря. Кармелиты – верные патриоты, надежные… «Часть крепостных стен, – говорит шпион, – составляет ограду кармелитского сада, и если кармелиты позволят, то можно начать другой подкоп в самом саду». А что кармелиты позволят, я в том не сомневаюсь, – заключил молодой поляк.
– Отлично, – согласился Шуази, – этот еврей дорогой человек.
– Верно… Так я переговорю тайно с настоятелем монастыря, – решил Валевский.
Настоятель тотчас дал свое согласие и предупредил братию.
Скоро неутомимый Валевский опять явился к Шуази.
– Подкоп из трактира готов, – сказал он. – Три человека могут войти в отверстие рядом. Остается прорыть очень небольшое пространство земли, чтоб очутиться в крепости, но я на время велел приостановить работу из опасения, что москали, у которых, как у дикарей, слух крота, могут услышать шум кирок и заступов и открыть подземный ход прежде, чем у нас все будет готово.
– Правда, правда, – согласился Шуази, – это риск.
– Но есть еще средство, – сказал Валевский, улыбаясь, – но только средство… грязное и… с московским ароматом.
– Какое? – спросил Шуази. – На войне все средства грязные и коварные.
– Шпион говорит, что у середины крепости проведена до самой Вислы клоака, для стока нечистот из цитадели, и мужественный Виомениль дал мне рыцарское слово, что он готов пробраться со своими людьми через клоаку.
– О! Это похоже на Виомениля! – с чувством сказал Шуази. – Через клоаку!
Наступила ночь со 2-го на 3-е февраля 1772 года.
Шуази выступил из Тырняка, имея под начальством 500 конфедератов. Два главных, хотя самых малочисленных отряда по 30 человек каждый, но самых отборных из войска конфедератов, двигались к Кракову под начальством Виомениля и другого французского офицера, Сэльяна. Другие небольшие отряды, от 12 до 15 человек, должны были делать фальшивые тревоги в разных местах, чтоб отвлечь внимание русских от тех мест, где предполагалось проходить Виоменилю и Сэльяну. Сэльян должен был пройти со своим отрядом подземным ходом. Виомениль, как и обещал, избрал путь через клоаку, к сожалению, этот проход не был предварительно никем осмотрен.
Выступив из Тырняка, Шуази, Виомениль и Сэльян тотчас переправились через Вислу и направились вдоль этой реки до того места, где должны были разойтись в разные стороны, каждый со своим отрядом. Мелкие группы конфедератов отделились от главных отрядов и потянулись к Кракову окольными дорогами, чтоб обойти неприятельские апроши.
Перед тем как разделиться на отряды, конфедераты переоделись так, чтобы в темноте ночи могли отличить своих товарищей от русских солдат и казаков. Несмотря на рассеянные по всем направлениям русские отряды, Сэльян благополучно достиг трактира Лейзера и провел своих солдат в подземелье. Вход был сначала очень удобен, но чем дальше подвигались, тем проход становился уже, так что они дошли, наконец, до такого узкого места, где один человек едва мог ползком пробираться к выходу. Ясно, что тридцать человек опасно было вводить в это подземелье. И Сэльян принужден был воротиться, чтобы осмотреть укрепление со всех сторон и поискать, не найдется ли, хотя случайно, более удобного места для входа в крепость.
В это время Виомениль уже пробирался мужественно со своим отрядом по клоаке. Он первый вошел в нее и, не зная, что ожидает его впереди, ползком, со шпагою в руке, повел за собою храбрых товарищей, говоря, что через несколько минут они будут в самой крепости. Последние из его отряда уже вошли в клоаку, когда приблизился Сэльян, которого привел сюда один сержант, накануне осматривавший эту местность. Товарищи Виомениля узнали отряд Сэльяна по платью, о цвете которого они условились заранее. Сэльян, не медля ни минуты, ввел и свой отряд в клоаку.
Между тем Шуази, явившись под стенами крепости с четырьмястами человек, тщетно старался найти хоть какой-либо вход в середину укреплений. Он прошел вдоль стены сада кармелитов и нигде не встречал ни Сэльяна, ни Виомениля. Отправляясь в путь, они, кажется, не условились ни в сигналах, ни в пароле. Между тем еврей-шпион, служивший проводником в отряде Шуази, сам растерялся, обознался в местности, а заря уже начинала заниматься, до утра было недалеко. Потеряв всякую надежду, Шуази решился, наконец, собрать свои отряды и отступить от крепости. Но он напрасно ждал Виомениля и Сэльяна. Он не знал, где они и что с ними, потому что никто не мог дать ему весть об участи первых пришедших к Кракову отрядов. Кругом и вдали было тихо, потому что в крепости все спали, не ожидая опасности, столь близкой, а Виомениль и Сэльян не выходили еще из клоаки. Боясь погубить весь свой отряд, в случае, если утром он наткнется на русское войско, Шуази с горестью должен был еще до рассвета ретироваться от крепости. Возвращаясь к Тырняку, он никак не мог думать, чтобы Виоменилю и Сэльяну удалось опасное предприятие, и считал их погибшими.
По-видимому, что-то отуманило рассудок и память Шуази. Знал же он, что Виомениль и Сэльян избрали себе путь чрез клоаку и подземный ход из трактира Лейзера. Отчего он там не справился? Вероятно, и шпион, растерявшись, все позабыл.
Между тем Виомениль, Сэльян и их храбрые товарищи вошли в крепость. Виомениль первый выступил из клоаки и наткнулся на часового, который впросонках пробормотал:
– Кто идет?
Но Виомениль тотчас же молча приколол несчастного шпагой, молча, тихо продолжал путь, убил другого часового и заколол русского капитана, встретившегося на дороге.
Все это сделано было без малейшего шума, так что в крепости никто и не подозревал, что неприятель находится уже в центре укреплений. Отряды пошли далее по направлению к огоньку, который они справедливо предполагали, выходил из крепостной гауптвахты. Вбежав на гауптвахту, Виомениль закричал:
– Сдавайся! Крепость взята!
И все сдались, исключая одиннадцати человек, которые поскакали в окна, бросились в город и произвели тревогу.
Глава одиннадцатая. Сила одолела
Русские быстро собрались и пошли на крепость.
Виомениль и Сэльян, еще не вполне уверенные в том, что совершенно овладели крепостью, и опасавшиеся встретить неприятеля внутри укреплений, принуждены были, кроме того, отражать нападения извне. А нападения, действительно, начались в разных пунктах, и приступы были очень дружные. Горсть победителей состояла между тем только из шестидесяти человек, которые, не имев ни минуты отдыха с десяти часов вечера, со времени выступления из Тырняка, были очень истомлены. Кроме ружей и сабель, они не имели ничего для защиты крепости, которою завладели в несколько минут. У русских же имелись и пушки, и число их было огромно в сравнении с горстью храбрых, засевших в крепости. По счастью, неприятельские пушки, принужденные стрелять вверх, на довольно значительную высоту, действовали без всякой пользы и не причинили осаждаемым ни малейшего вреда, тогда как русская пехота, взбиравшаяся на крепость, была открыта для выстрелов и испытывала губительный огонь. Более двух третей из осаждавших остались на месте от метких выстрелов из крепости. Между осаждаемыми, напротив, находился только один раненый, юный француз Шарло, который получил удар в голову. При всем том положение осаждаемых было очень сомнительно, и они ни в каком случае не могли одними своими ничтожными силами удержать за собою крепость, со всех сторон окруженную русскими отрядами. К ним никто не приходил на помощь. Ни Шуази, который с главным отрядом должен был напасть на город, ни те мелкие группы, которые рассеялись по окрестностям Кракова с целью тревожить русских. Силы последних, напротив, беспрерывно возрастали. Истомленные походом и отражением неприятеля, Виомениль и Сэльян не думали отнюдь, однако, о капитуляции, как о единственном средстве к спасению, а напротив, решились выйти из крепости, пробившись сквозь ряды неприятеля с оружием в руках. Положение их так было опасно, что оставаться в крепости до утра значило подвергаться неминуемой гибели. До сих пор по крайней мере оставались еще выходы из крепости, но скоро и отступление сделалось бы невозможным.