- -
- 100%
- +
Глава 1
К сумеркам Лея перестала спрашивать, сколько нам ещё идти. Она только крепче сжимала мою руку и старалась наступать на самые ровные камни, будто от этого дорога могла стать короче. Каждый её осторожный шаг отдавался у меня под рёбрами больнее, чем собственные стёртые пятки.
Над полями висел запах дождя, а у горизонта темнели крыши деревни. Там наверняка топили печи, резали хлеб и сердились на детей, которые не хотели мыть руки перед ужином. Я смотрела на первые огоньки и подсчитывала, сколько монет останется, если заплатить за комнату, а потом заставляла себя думать о другом: хозяин постоялого двора непременно спросит наше имя.
— Мам, я больше не могу быстро, — сказала Лея, остановившись возле придорожного столбика. — Если мы опоздаем, ты скажешь, что это из-за меня? Я могу ещё немножко, только пусть Заяц пока поедет в твоей сумке.
— Мы никуда не опаздываем, солнышко, — ответила я, опускаясь перед ней на колени. — А твои ноги сегодня сделали столько, сколько взрослые не всегда могут. Сейчас мы сядем, и я посмотрю, почему этот башмак решил с тобой поссориться.
Лея осторожно поставила тканевого зайца мне на колени. У него осталось одно ухо, второе я обещала пришить, когда мы перестанем спать под чужими навесами. Сняв с дочери башмак, я увидела лопнувший пузырь и достала прибережённую мазь вместе с полоской полотна.
— Щиплет только сначала, — сказала я, смазывая натёртую кожу. — Потом будет легче, обещаю. А завтра мы найдём что-нибудь мягкое и подложим под пятку, чтобы башмак больше не важничал.
Лея кивнула и прижала к груди зайца, которого я успела вынуть из-под своего локтя. Мне хотелось взять её на руки и донести хотя бы до деревни, но при попытке встать потемнело в глазах. Последнюю лепёшку мы делили утром, и я слишком убедительно сказала дочери, что сама не голодна.
— А когда мы вернёмся домой? — спросила она, наблюдая, как я завязываю полотняную повязку. — Там есть мои большие башмаки, которые папа велел не надевать без него. И коробочка с камнями осталась под кроватью.
До этого вопроса я отвечала, что нам нужно немного побыть в другом месте. Слова помогали пройти следующий поворот, пережить ещё одну ночь и не увидеть в её глазах весь размер нашей беды. Сейчас они стали тесными, как башмак, который я держала в руке.
— В тот дом мы не вернёмся, Лея, — сказала я и заставила себя смотреть на неё. — Камни мне тоже жалко, особенно белый, похожий на яйцо. Мы найдём для тебя новую коробочку, но жить будем там, где тебе не придётся спрашивать разрешения надеть свои башмаки.
Дочь опустила глаза и поковыряла пальцем прореху на заячьем животе. Я ждала слёз или просьбы вернуться за камнями, однако она спросила, можно ли в новом доме оставлять свет перед сном. Ответить на это оказалось труднее, чем произнести всю правду о побеге.
— Можно, — сказала я, разглаживая её волосы. — И звать меня можно столько раз, сколько понадобится. Даже если ты уже большая и даже если тебе просто приснилась неприятная птица.
Мы посидели ещё немного, слушая, как ветер перебирает сухие стебли у дороги. Потом из деревни донёсся стук копыт, и моя рука сама легла на плечо дочери. Я увела её за широкий придорожный вяз раньше, чем поняла, что всадник лишь торопится к дому.
От вяза в сторону уходила заросшая тропинка вдоль каменной стены. Всадник уже скрылся, но возвращаться на дорогу я не захотела и повела дочь по узкому проходу. На столбе возле стены сохранилась позеленевшая пластина с фамилией Вейрн, которую я когда-то видела на карте отца.
Калитку я заметила благодаря шиповнику, который переплёл прутья слишком густо даже для многолетней запущенности. Его ветви были живы, но словно забыли, в какую сторону следует расти, а от корней поднималось знакомое мне ощущение тяжести. Так бывало с растениями, оставленными в воде после долгого дождя, только здесь земля под ногами оставалась почти сухой.
— Тут можно спрятаться от дождя? — спросила Лея, выглядывая из-за моей руки. — Я тихо буду, даже если там кто-нибудь спит. Заяц тоже умеет, ему ведь нечем разговаривать.
Я коснулась холодной щеколды и посмотрела вдоль стены: ни окон, ни сторожевой будки, ни следов свежих колёс. За прутьями темнел сад, а между деревьями виднелась высокая стеклянная крыша. Мысль о ночлеге под ней оказалась сильнее страха перед чужой собственностью, и я осторожно потянула калитку на себя.
Она поддалась так легко, будто кто-то изнутри снял засов в ту самую секунду, когда я решилась войти. Сухие ветви зацепились за рукав, и я высвободила ткань, стараясь не переломить побеги. У отца была привычка здороваться с запущенными садами, прежде чем браться за секатор, и сейчас я почти услышала его негромкое: «Ну, покажите, что у вас тут случилось».
Мы прошли мимо заросшей клумбы и круглого фонтана с сухой чашей. На его краю сидела каменная птица с обломанным крылом, а вокруг валялись остатки белых лепестков, хотя ни одного цветущего растения поблизости я не заметила. Стеклянная крыша впереди оказалась разбитой, но у её основания нашлась пристройка с настоящей дверью.
Я попросила Лею подождать на пороге и заглянула внутрь. Там стоял рабочий стол, несколько глиняных горшков и узкая скамья, под которой лежала свёрнутая мешковина. Никто не жил здесь давно: на полу скопилась пыль, в холодном очаге сохранилась зола, а паук успел протянуть сеть между дверной ручкой и стеной.
— Зайцу нравится, — объявила Лея, когда я впустила её. — Он говорит, что у этого дома хорошая крыша. Только окно грязное, и поэтому ему немножко не видно.
— Значит, крышей мы пока довольны, — ответила я, закрывая дверь. — А окно оставим в покое до утра. Сейчас устроим вам с Зайцем постель, чтобы он перестал ворчать на каждую пылинку.
Я проверила мешковину, вытряхнула её за порогом и накрыла своим плащом. Нашлось и ведро, которое после тщательного осмотра оказалось пригодным для воды. Оставив дочь разбирать содержимое сумки, я вышла к низкому каменному колодцу, замеченному возле оранжереи, и осторожно подняла крышку.
Вода в колодце оказалась чистой, и я наполнила ведро, чтобы вымыть дочери ноги. Вернувшись, промыла натёртую пятку, наложила свежую повязку и помогла снять второй башмак. Потом достала горсть сушёных яблок, которую берегла с самого утра, и высыпала на чистый платок.
— Это ужин или ещё немножко перед ужином? — уточнила она, выбирая самый светлый ломтик. — Я могу не всё сразу съесть. Если яблоки ночуют в сумке, они же не портятся?
— Это наш сегодняшний ужин, — призналась я и села рядом. — Завтра я посмотрю, что осталось на деревьях, и найду что-нибудь посытнее. А яблоки пусть ночуют где хотят, лишь бы сначала дали нам немного сил.
— Мам, там кто-то проходит, — прошептала она, когда я укрыла её своим плащом. — Вон за окном, только у него ноги не туда. Он идёт к нам, а сам всё дальше.
— Может быть, ветка качается, а мы видим её через старое стекло, — сказала я, опуская на окно пустой мешок. — Здесь всё немного кривое, даже стол сердится, когда его задевают. Я посижу возле тебя, пока ты не уснёшь, и сама посмотрю, кто там гуляет.
Лея вцепилась в мои пальцы и попросила спеть тихую песню про грушу. Я пела вполголоса, вспоминая слова, которые когда-то слышала от отца, и на третьем повторении её ладонь расслабилась. Ещё некоторое время я сидела, не двигаясь, потому что это была первая ночь за четыре дня, когда дочь заснула под крышей.
После дождя снаружи пахло сильнее, и я вышла на порог, оставив дверь приоткрытой. Под стеной пристройки рос куст, почти задушенный собственными мёртвыми ветвями; на живом стебле висел сломанный побег, обдирая кору. Я осторожно срезала его ножом и освободила основание от мокрых листьев, делая привычную работу прежде, чем успела решить, имею ли на неё право.
Я подержала ладонь на земле возле корней, пытаясь понять, отчего болеет растение. Обычно мой слабый дар помогал различить нехватку воды или гниль. Сейчас от корней поднималось ощущение долгого ожидания.
Когда я убрала руку, на самом верхнем стебле развернулся маленький зелёный лист. Для ранней осени это было странно, а для куста, который минуту назад едва держался живым, почти невозможно. Я коснулась листа ногтем, убедилась, что он настоящий, и вдруг ощутила щемящую радость, которой не было места на дороге.
Возле фонтана кто-то негромко произнёс: «Подожди». Я обернулась так резко, что мокрый подол ударил по голеням, и сразу посмотрела на дверь, за которой спала Лея. В глубине сада между деревьями теплился свет, похожий на отражение свечи в тёмном стекле.
Сначала я хотела запереться, но у двери не было ни засова, ни целого замка. Если по саду ходил сторож, лучше было объясниться самой, прежде чем он нашёл ребёнка. Я взяла нож, вернулась на мгновение проверить Лею и пошла к фонтану, стараясь держать пристройку в поле зрения.
С каждым шагом воздух становился холоднее, хотя дождь уже закончился. У сухой чаши стояла женщина в светлом платье, а напротив неё — высокий мужчина без плаща, словно они вышли сюда в тёплый летний вечер. Между мной и ними лежала мокрая дорожка, но под их ногами камни оставались сухими.
— Нижний круг больше не держит, — сказала женщина и подняла руку к груди. — Я чувствую, как память выходит за границу. Если она дойдёт до дома, люди не поймут, что с ними происходит.
— Тогда уходи от чаши, — ответил мужчина, протягивая ей ладонь. — Мы перекроем дорожки и выведем всех из восточного крыла. Дай мне время добраться до внешних ворот, и я вернусь за тобой.
Я хотела спросить, не нужна ли им помощь, но сквозь платье женщины вдруг проступила ветка за её спиной. На лица обоих ложилось дрожащее серебристое сияние, скрывая черты. Мне следовало вернуться к дочери, однако от испуга я могла думать только о том, чтобы чужие люди не нашли её первыми.
— Здесь ребёнок, — произнесла я, сама удивившись тому, что голос послушался. — Мы ничего не брали и уйдём утром. Только не подходите к оранжерее, пожалуйста.
Никто не повернулся в мою сторону, а женщина продолжала смотреть на мужчину. Возле её ног засветились тонкие линии, обводя чашу фонтана и расходясь по дорожкам. Мне вспомнились защитные знаки на городских воротах, только эти двигались, пульсируя под камнем.
— Я удержу середину, пока ты закрываешь проход, — сказала она. — Но потом ты должен открыть мне путь, слышишь? Не оставляй всё запертым, даже если будет казаться, что так безопаснее.
Мужчина исчез, словно его вырезали из ночного воздуха. Женщина осталась внутри светящегося круга, и по её лицу прошла тень боли, которую она уже не пыталась скрыть. Каменная птица над чашей зазвенела так тонко, что я зажала свободной рукой ухо.
Вспышка ударила без звука, ослепив меня до белых пятен. Я присела, закрывая голову, а когда снова смогла смотреть, у фонтана уже стоял мужчина с женщиной на руках. Его рубашка почернела по рукавам, и пальцы, поддерживавшие светлую голову, были обожжены.
Он опустился на колени, прижимая её к себе слишком осторожно для такого сильного человека. Женская рука свесилась к земле, и я вдруг поняла, что он ждёт движения, которое больше не произойдёт. Знакомое ожидание подхватило меня прежде, чем я успела защититься: так я когда-то держала остывающую ладонь отца, убеждая себя, что ещё не всё кончилось.
— Посмотри на меня, — попросил мужчина, и в его голосе не осталось ничего от прежней уверенности. — Я здесь, я открыл проход. Пожалуйста, только посмотри на меня.
Пристройка оставалась видна между двумя яблонями, и я заставила себя повернуться к ней. Мне пришлось несколько раз остановиться, чтобы не упасть, потому что колени перестали держать вес. В комнате Лея спала, уткнувшись носом в заячью голову, и я опустилась рядом, ощупывая её тёплую ладонь до тех пор, пока чужая потеря не отступила.
Я легла возле дочери, продолжая держать её ладонь в своей. Сквозь стены ещё доносились шорохи, однако Лея дышала спокойно, и под утро меня сморил сон. Проснулась я от того, что она пыталась накрыть меня краем плаща.
— Ты тоже замёрзла? — спросила дочь, заметив, что я открыла глаза. — Я немножко подвинусь, и мы обе поместимся. Заяц может полежать на столе, ему не обидно.
Я обняла её слишком крепко, потом ослабила руки и поцеловала в макушку. При дневном свете комната выглядела бедной, пыльной и вполне обычной, а за мешком на окне щебетали птицы. Мне очень хотелось поверить, что ночное видение родилось от голода, но пальцы всё ещё помнили холод у фонтана.
Пока Лея надевала здоровый башмак, я подошла к фонтану и заметила под мхом небольшую табличку с именем Элары. Под ним были две даты, последняя относилась к осени восемь лет назад, а ниже виднелись слова о сохранённом свете. Утренний воздух был тёплым, но я стояла, обхватив себя руками, и думала о женщине, которая просила оставить ей путь обратно.
Лея окликнула меня от оранжереи, и я сразу вернулась к ней. Оставаться здесь ещё на одну ночь я больше не собиралась, однако уходить без еды с ребёнком, который едва мог наступать на ногу, было невозможно. Я сказала дочери, что найду нам завтрак, и взяла ведро, чтобы собрать хотя бы опавшие груши.
Фруктовые деревья росли вдоль стены, неподалёку от пристройки. Я оставила Лею на скамье у открытой двери и велела звать меня, если кто-нибудь появится; отсюда я могла видеть и её, и калитку. Дочь устроила зайца рядом и начала рассказывать ему, почему некоторые дома долго стоят без людей.
Под первой грушей лежали только сгнившие плоды. На второй сохранилось несколько крепких, слишком высоко для моей руки, но у стены нашлась длинная жердь. Я осторожно сбила две груши в подол, проверила их и ощутила такое облегчение, будто мне удалось приготовить настоящий завтрак.
Лея сидела боком к двери и говорила что-то дереву, оставив зайца на скамье. Под яблоней темнел небольшой круглый силуэт, который не переместился, когда солнце выглянуло из-за облака. Я поспешила к дочери, придерживая подол с грушами.
— С кем ты разговариваешь? — спросила я, подходя с грушами. — Я думала, Заяц сегодня молчит. Ты же сама говорила, что у него нет рта.
— Он и молчит, — ответила Лея, уступая мне край скамьи. — Это маленькая под деревом, она потеряла конец песенки. Я ей сказала, что мама много знает, но тебя пока лучше не отвлекать.
— Лея, мне нужно, чтобы ты сейчас пошла в комнату, — сказала я как можно спокойнее. — Мы возьмём завтрак и соберём вещи. Песенку оставим, она ведь может подождать до другого раза.
Дочь послушно поднялась, но оглянулась через плечо. В воздухе возникли три тихие ноты, и я узнала старый напев, который отец мурлыкал, подвязывая саженцы. От узнавания я растерялась на какую-то секунду, а Лея тем временем радостно вздохнула и закончила строку: «Спи до зова, сад живой».
Скамья под моей ладонью потеплела. По яблоневой коре вверх прошла серебристая полоса, и на ветвях начали набухать почки, слишком быстро раскрываясь в белые цветы. Я потянула дочь к двери, но корни под дорожкой шевельнулись и подняли старый камень, заставив меня споткнуться.
Лея вскрикнула, и я успела подхватить её прежде, чем она упала на больную ногу. За нашими спинами сухая чаша фонтана наполнилась водой, словно кто-то открыл подземный источник. Вода плеснула через край и потекла по дорожке, хотя никакой трубы над чашей не было.
— Я только допела, — сказала дочь, вцепившись в мой рукав. — Она же не сказала, что нельзя. Мам, я не хотела ничего ломать, у неё такая грустная была песенка.
— Я знаю, солнышко, — ответила я, обнимая её одной рукой и пытаясь открыть дверь другой. — Ты ничего не делала нарочно. Сейчас зайдём внутрь и подумаем, как выбраться, только держись за меня крепко.
Дверь заело, хотя ночью она двигалась свободно. У порога уже тянулась молодая ветка, и я перерезала её ножом, ненавидя себя за бессмысленную мысль попросить у растения прощения. Дерево над нами вздрогнуло, осыпав волосы дочери белыми лепестками, а от дальней стены донёсся первый голос.
Мне удалось распахнуть дверь, и я втолкнула Лею внутрь. Заяц остался на скамье, но я заметила это лишь по тому, как дочь вытянула к нему руку. Пришлось сделать ещё два шага наружу, схватить игрушку и отступить, когда по земле у моих ног пробежала человеческая тень без человека.
— Посмотри на меня, — попросила я, присаживаясь рядом. — Ты не плохая и не сделала ничего плохого. Я сама привела нас сюда, а взрослые иногда тоже не знают, что спрятано за чужой калиткой.
За окном кто-то произнёс имя женщины, которую я видела ночью, и фонтан ответил более громким плеском. Я оглядела комнату в поисках другого выхода, но маленькая форточка под потолком была слишком узкой даже для Леи. Нужно было пройти через сад к калитке, а потом вернуться на дорогу, где я ещё вчера боялась обычного всадника.
Я быстро сложила вещи в сумку и подняла Лею на руки, прежде чем выйти на порог. Между яблонями мелькнул чёрный силуэт, и первой страшной мыслью было, что Оскар нас нашёл. Но появившийся мужчина двигался иначе, быстрее и без привычки останавливать людей одним только видом.
За ним шла женщина в тёмном платье, подбирая юбку на поворотах дорожки, и оба смотрели прежде всего на деревья. Мужчина остановился у фонтана, провёл рукой над водой и только после этого поднял глаза на нас. Я прижала дочь крепче, не зная, стоит ли надеяться на помощь.
Теперь я увидела тёмный безупречный сюртук с серебряным знаком и лицо с серыми глазами, слишком спокойное для происходящего вокруг. Он остановился достаточно далеко, чтобы не коснуться нас даже вытянутой рукой. Я поставила Лею за спину и незаметно повернула нож рукоятью вверх, понимая, насколько нелепо это выглядит.
— Кто вы и каким образом вошли в сад? — спросил он. — Калитка была закрыта, а оранжерея не предназначена для ночлега. Мне нужно знать, что вы здесь делали.
— Калитка открылась, когда я потянула за щеколду, — ответила я. — Мы искали крышу на одну ночь и не знали, что здесь происходит. Если это ваша земля, мы уйдём, только дайте мне несколько минут собрать ребёнка.
— Меня зовут Брина, я управляю поместьем, — сказала его спутница. — А это граф Вейрн, хозяин здешних земель. Девочка ранена или просто натёрла ноги, сударыня?
— Девочка натёрла ноги, а я взяла немного воды и две груши, — ответила я, достав из кармана монеты. — Могу заплатить, хотя не знаю, сколько они стоят. Куст у стены я подрезала сама, но всё остальное началось внезапно.
Граф не взял монеты и спросил, касались ли мы фонтана или произносили какие-нибудь слова возле деревьев. Я хотела ответить, но Лея вдруг вышла из-за моей спины. Она держалась за юбку и смотрела на серебряный знак так, словно он тоже мог её услышать.
— Я песенку допела, — призналась дочь, глядя на серебряный знак. — Маленькая тень забыла, чем кончается, а я вспомнила. Только мама не знала, и её ругать не надо, она груши собирала.
Граф медленно опустил взгляд на дочь. Сад вокруг нас не затихал, но он вдруг перестал смотреть по сторонам, словно услышанное оказалось важнее всей поднявшейся магии. Я придвинула Лею к себе и приготовилась объяснить, что ребёнок не понимал последствий.
— Какая тень? — спросил он, на этот раз тише. — Она говорила с тобой словами? Ты можешь показать, где она была, не подходя туда?
— Теперь она молчит, — сообщила дочь, показывая на яблоню. — А большая возле воды говорит, что вы очень давно сюда не ходили. Она помнит, как вы плакали, и ей было вас жалко.
Незнакомец отступил на полшага, будто девочка прикоснулась к открытой ране. На его правой руке дёрнулись пальцы, и из-под безупречного манжета показалась тонкая светлая полоска старого ожога. Я посмотрела на неё, потом на фонтан, но воспоминание никак не хотело складываться целиком.
— Лея, не нужно повторять всё, что ты слышишь, — сказала я и присела возле неё. — Иногда это чужие слова, и человеку может быть больно. Подержи Зайца, пожалуйста, а я договорюсь, когда мы сможем уйти.
Дочь прижала игрушку к груди и послушно отступила, однако при этом неловко поставила больную ногу. Она втянула воздух сквозь зубы, и маленькое лицо сморщилось прежде, чем удалось скрыть боль. Граф заметил это и опустился на одно колено, сохранив между собой и ребёнком расстояние.
— Я не стану трогать твой башмак, — сказал он, когда Лея попятилась ко мне. — Только хочу понять, можешь ли ты идти. До дома есть сухая дорожка, и там найдётся человек, который умеет лечить такие ноги.
— Я тоже умею, — ответила я слишком резко и тут же почувствовала, как вспыхнули щёки. — Просто у меня кончилась мазь, а она долго шла. Я промыла рану и перевязала, но нужен чистый чулок.
— Тогда начнём с чистого чулка, — произнесла Брина, будто это был обычный разговор о завтраке. — И с горячей воды, если вы не против. В таком виде ребёнку не стоит снова выходить на большую дорогу.
Мне захотелось согласиться так сильно, что я сразу начала искать подвох. Оскар тоже умел предлагать необходимое раньше, чем объяснял цену, и я слишком хорошо помнила, как благодарность превращалась в обязанность. Граф поднялся, но не приблизился, ожидая моего ответа с неподвижным лицом.
— Вы собираетесь задержать нас? — спросила я, стискивая ремень сумки. — Я понимаю, что вошла без разрешения, но дочь ни в чём не виновата. Если нужны мои имя и объяснение, я дам их, только её оставьте со мной.
— Никто не собирается разлучать вас с ребёнком, — ответил он. — Мне необходимо выяснить, почему проснулся сад, а вам сейчас необходимы еда и отдых. До тех пор, пока мы не разберёмся, я предлагаю вам обеим оставаться в поместье под моей защитой.
— Одну ночь, — сказала я наконец, пряча монеты. — А дальше мы поговорим, когда я смогу ответить на ваши вопросы не стоя на пороге. Мне нужно понимать, на каких условиях мы остаёмся.
Граф коротко наклонил голову, соглашаясь на разговор. Брина протянула руку к моей сумке, спросила, можно ли помочь, и взяла её только после моего кивка. Я подняла Лею, чувствуя, как дрожат руки от усилия и облегчения, и пошла следом за управляющей по свободной от корней дорожке.
Возле фонтана граф задержался, словно не мог заставить себя пройти мимо. Вода колыхнулась без ветра, и из-под каменной птицы донёсся тот самый женский голос, который ночью просил оставить проход открытым. Он произнёс лишь имя: «Адриан», но этого оказалось достаточно, чтобы я остановилась.
Я обернулась и увидела его лицо сбоку, обращённое к наполненной чаше. Перед глазами возникли обожжённые руки, светлая голова на плече и мужчина, который просил мёртвую женщину посмотреть на него. Хозяин сада стоял в нескольких шагах от меня, и теперь я знала, чьё горе не дало мне уснуть этой ночью.
Глава 2
За садовой стеной начиналась широкая дорожка, по краям которой ещё держались последние цветы. Я шла вслед за Бриной, прижимая Лею к груди, и всё ждала, что граф окликнет нас и передумает. Он двигался позади молча, а серебряные листья на ближайших деревьях поворачивались к нему даже там, где не было ветра. У боковой лестницы светлого дома я замешкалась, разглядывая высокие окна и чистые каменные ступени.
Дочь положила голову мне на плечо и спросила, будут ли в доме другие дети. Я ответила, что пока не знаю, и поцеловала её в волосы, пахнущие пылью и яблоневым цветом. После ночного видения близость Адриана тревожила меня странным образом: теперь за его ровными словами я слишком ясно слышала голос мужчины, просившего умершую женщину очнуться.
— Через эту дверь ближе к кухне, — объяснила Брина, заметив мою заминку. — Парадную оставим людям, которым нравится долго ждать на лестнице. А у нас есть девочка, которую следует покормить раньше, чем она уснёт у вас на руках.
Она распахнула дверь, и в нос ударил запах горячего хлеба. Лея подняла голову, а у меня вдруг заболело горло от желания сесть за обычный стол и перестать думать хотя бы на четверть часа. В узком коридоре навстречу вышла молодая служанка с корзиной полотенец, но Брина отправила её за водой без расспросов и удивлённых взглядов.
Нас усадили в небольшой комнате рядом с кухней. Перед дочерью поставили кашу, мягкий хлеб и чашку тёплого молока, а я помогла ей вымыть руки и спрятала заячье ухо под салфетку. Лея посмотрела на меня, дожидаясь разрешения взять ложку, и Брина деликатно занялась огнём в камине.