История террора 1792-1794 гг. Том седьмой

Примечания:

[1] Moniteur от 5 апреля, № 95, статья «Коммуна».

[2] Что не помешало Ксавье Одуэну, зятю Паша, добиться своего назначения от секции Люксембург одним из комиссаров, посланных в Епископство для руководства движением, из которого исходил адрес муниципалитета.

[3] См. том VI, книга XXXI, § VIII.

[4] Письмо от 28 марта и протокол трёх комиссаров были проанализированы в томе VI, книга XXXI, § V.

[5] Комитет общей безопасности, большинство которого, как известно, было откровенно монтаньярским, воспользовался этим случаем, чтобы удовлетворить свою ненависть и личные мщения. Притворно усматривая в Ролане сообщника Дюмурье, он распорядился наложить печати на бумаги бывшего министра и его жены. (См. «Patriote français», № 1828, «Moniteur», № 100 и 114.)

[6] См. том VI, книга XXXI, § VI, речь, которую Дантон произнёс 27 марта.

[7] Дантон бесстыдно лгал; он был в Париже за несколько дней до пятницы 29-го. Мы доказали, том VI, книга XXXI, § III, что он прибыл туда 24-го, но появился в Комитете общей обороны и в Собрании лишь 27-го; в этот день он произнёс речь, которую мы разобрали там же, § VI.

[8] Дантон обозначает так Ролана.

[9] Таким образом, ещё раз доказывается более чем странный способ, которым в Бельгии добывались голоса в пользу присоединения. Удары саблей плашмя, раздаваемые тем, кто проявлял какую-либо склонность к оппозиции, по меньшей мере сто тысяч экю, потраченные на разжигание энтузиазма бунтовщиков и на оплату жалованья апостолов свободы, — таковы были доводы, применённые комиссарами исполнительной власти. (См. т. VI, книга XVII, § IX.)

[10] См. т. VI, книга XXIX, § V, декрет от 9 марта, который по предложению Лакруа предписывал депутатам выбирать между обязанностями представителей народа и профессией журналистов.

[11] См. это письмо, том VI, книга XXXII, § I.

[12] Сержан забывал, что Конвент признал реальность этих грабежей и подверг их суровому порицанию декретом от 19 марта. Мы считаем нужным привести полностью текст этого декрета, потому что он делает честь собранию, которое его издало:

Национальный Конвент, с болью выслушав рассказ об осквернениях, совершённых гражданами в нескольких церквах Бельгии в тот момент, когда в силу декрета от 15 декабря прошлого года из них извлекались золотые и серебряные сосуды и украшения, бесполезные, излишние для достоинства культа, постановляет, что всякий гражданин, который позволит себе непристойности в местах, посвящённых религии, или будет уличен в осквернениях какого бы то ни было рода, будет объявлен и передан судам для преследования сообразно обстоятельствам дела.

[13] См. «Journal des Débats» клуба якобинцев, № 388. Эта же гражданка несколько часов спустя явилась в Конвент, чтобы зачитать ту же петицию. Скажем к чести Собрания, что эта речь, вместо того чтобы быть встреченной аплодисментами, как в клубе Сент-Оноре, вызвала в зале Манежа лишь движение ужаса.

[14] См. «Journal du club des Jacobins», № 388 и 389.

[15] Эти заложники, доставленные в Париж, содержались в Люксембургской тюрьме и в Аббатстве. Они оставались там несколько лет в глубочайшей нищете; ибо им не позволяли получать деньги из своей страны и не назначали никакого содержания под предлогом, что закон ничего не постановил на их счёт. Они вышли из тюрьмы лишь в конце III года.

Главными заложниками были четыре графа Лейнингенских и один граф Ауэрсперг.

[16] Первое предложение дать особый костюм представителям народа при армиях исходило от Дантона, который по возвращении из своей миссии в Бельгии выразился так в заседании 10 апреля:

Ваши комиссары, хотя и облечены большой властью, не имеют ничего, что обеспечивало бы успех их действий. Солдаты по нашему прибытии принимают нас лишь за простых секретарей комиссии. Следовало бы, чтобы Конвент дал тем, кому он поручает провозглашать свои законы во главе армий, некое подобие украшения, наполовину гражданского, наполовину военного.

Согласно декрету, представленному Барером и дополненному Давидом и Ларевельером-Лепо, отличительными знаками, по которым должен был узнаваться представитель народа, были перевязь на поясе и шляпа, увенчанная перьями трёх цветов.

Согласно декрету, представленному Фабром д'Эглантином, представители народа могли делать любые реквизиции административным органам, отстранять и увольнять всех гражданских и военных должностных лиц и принимать все меры общей безопасности и все меры, необходимые для быстроты и пользы их действий. Они были уполномочены совещаться и действовать в числе двух.

[17] Следует помнить, что Дюмурье в беседе с Проли и двумя его спутниками хвастался, что в несколько дней уморит Париж голодом, перехватив с помощью нескольких тысяч человек подвоз, предназначенный для снабжения столицы (см. т. VI, книга XXXI, § V).

[18] Вот сам текст этих двух декретов:

Национальный Конвент постановляет, что в каждом крупном городе будет сформирована гвардия из граждан, избранных среди наименее состоятельных, и что эти граждане будут вооружены и получать жалованье за счёт Республики.

Конвент поручает своему Военному комитету представить ему доклад о способе исполнения настоящего декрета.

Национальный Конвент постановляет, что в каждой секции Республики, где цена зерна не будет более находиться в справедливом соотношении с заработной платой рабочих, из государственного казначейства будет предоставлен необходимый фонд, который будет взиматься с крупных состояний и которым будет оплачиваться превышение стоимости хлеба по сравнению с ценой заработной платы нуждающихся граждан.

[19] См. т. VI, книга XXIX, § X.

[20] См. т. V, книга XXII, § I, рассказ о сценах, которые вызвали первые жирондистские предложения об изгнании Бурбонов.

[21] Мы собрали в конце этого тома большое количество документов, большей частью неопубликованных, относящихся к плену Бурбонов, кроме августейших узников Тампля.

КНИГА XXXIV. — КОМИТЕТ ОБЩЕСТВЕННОГО СПАСЕНИЯ И АРМИИ.

I. Реорганизация Генерального совета Коммуны. — II. Расширение полномочий Революционного трибунала. — III. Комитет общественного спасения представляет изложение возложенных на него полномочий. — IV. Северная армия в апреле 1793 года. — V. Рейнская армия в тот же период. — VI. Келлерман и Бирон подозреваются в сговоре с Дюмурье. — VII. Подавление беспорядков в Бретани, экспедиция в Порник, резня в Машкуле.

I

Благодаря состоянию смуты и возбуждения, в котором находился Конвент после измены Дюмурье, два факта огромной важности прошли почти незамеченными: реорганизация Парижской коммуны и расширение полномочий революционного трибунала.

С того дня (2 декабря 1792 года), когда новая Коммуна водворилась в Ратуше[1], мы всегда говорили о ней как о некоем собирательном существе, не занимаясь элементами, из которых она состоит, ни раздорами, которые её подтачивают. Она, в самом деле, следует тем же путём, что и её предшественница, идёт на поводу у тех же вожаков — Эбера и Шометта. Откуда же тогда то обстоятельство, что, едва учредившись, она требует от Конвента принятия декрета, изменяющего её внутреннюю организацию? Чтобы объяснить это требование, нам нужно вернуться несколько назад. Напомним: на выборах, произведённых в силу декрета от 24 ноября, некоторое число секций избрало членов относительно умеренных; большинство людей 10 августа были исключены. В силу того же декрета двадцать два члена прежней конституционной муниципальной администрации были оставлены в должности, не подвергаясь переизбранию. Рождение этого совета было, следовательно, запятнано непростительным пороком: он был навязан Конвентом. От него нужно было избавиться любой ценой. Чтобы достичь этого результата, вожакам Ратуши не потребовалось больших затрат воображения — им достаточно было сослаться на строгую законность; ибо эти вечные нарушители закона не стеснялись укрываться под его эгидой, когда такая тактика могла благоприятствовать их тайным замыслам.

Декрет от 24 ноября, который Конвент принял в спешке и чтобы поскорее избавиться от Коммуны 10 августа, был охарактеризован самими его составителями как временный и исключительный. Можно было, следовательно, с некоторым основанием утверждать, что выборы, произведённые в соответствии с этим декретом, разделяют его природу и что муниципалитет, из них вышедший, должен был существовать лишь до того момента, пока не появится время исполнить предписания закона 1790 года, остававшегося хартией парижской Коммуны. Нужно было, следовательно, лишь назначить ближайший день для полного обновления Совета; простого постановления муниципального органа было достаточно; не нужны были ни Конвент, ни его декреты. Более того, внезапным ниспровержением только что установленной власти Собранию показывали, как мало считаются с его волей. Двойная выгода: разбивали малосимпатичный Совет и бросали вызов Конвенту.

Менее чем через месяц после ноябрьских выборов секции были созваны для назначения ста сорока четырёх членов Генерального совета, который на этот раз должен был стать окончательным.

Голосование открылось 24 декабря. Благодаря перевозбуждению, которое произвели в умах приготовления к суду над королём, новые выборы оказались в общем весьма благоприятны для демагогической партии. Большинство членов Коммуны 10 августа всплыли вновь и взяли реванш за своё недавнее поражение. Назначения происходили при столь же малых, как и в ноябре, большинствах: сто голосов, а часто и меньше, оказывалось достаточно, чтобы открыть вход в Совет не одному человеку, до тех пор тёмному и неизвестному.

Но вожаки Ратуши не рассчитывали на нераспутываемые сложности, которые законодатель 1790 года как будто нарочно нагромоздил в знаменитой муниципальной хартии[2]. В начале апреля новая Коммуна всё ещё не сумела законно учредиться, потому что очистительные голосования отсеяли около сорока избранных, а некоторые секции отказывались заменять тех из своих представителей, кто подвергся остракизму. С другой стороны, многие неизбранные члены перестали являться в Ратушу. Пустота всё больше и больше образовывалась вокруг Шометта, Эбера, Паша и других корифеев демагогии. У них уже не хватало статистов, чтобы наполнить большой зал Ратуши и создать достаточную иллюзию для зрителей, теснившихся на трибунах. Из ста сорока четырёх членов, из которых Генеральный совет должен был законно состоять, едва ли пятнадцать или двадцать присутствовали на заседаниях. Поэтому протоколы той поры вместо имён участников обсуждений неизменно содержат банальную пометку: «Муниципальный совет, собравшийся в обычной форме».

3 апреля депутация Коммуны явилась просить Национальное собрание соблаговолить разрешить ей присоединить к себе вновь избранных членов, не дожидаясь окончания перевыборов и очищений.

В этот момент Конвенту было не до споров с Коммуной; к тому же ему нечего было ей отказывать; петиция Генерального совета была тотчас обращена в декрет[3]. Коммуна немедленно воспользовалась этим правом и призвала в свою среду около сотни недавно избранных членов.

В течение более пяти месяцев (с 3 апреля по 19 августа 1793 года) Коммуна оказалась, таким образом, составленной из трёх различных элементов, чьё странное соседство ещё не отметил ни один историк. В самом деле, в течение всего этого периода можно было видеть, как заседают и голосуют вперемешку остатки прежнего Совета, существовавшего до 10 августа, граждане, избранные в ноябре, независимо от того, были ли они переизбраны месяц спустя или нет, и, наконец, новые члены, которым декрет от 3 апреля только что позволил занять места заранее, рядом с теми, кого они были призваны заменить[4].

Этот последний элемент очень скоро стал преобладающим и внушил Коммуне новую дерзость. Мы увидим, как она с каждым днём всё решительнее выказывает свой антагонизм с национальным представительством, предъявляет всё более непомерные притязания в вопросе о продовольствии, требует из государственной казны всё более значительные субсидии и со всё возрастающей строгостью осуществляет диктаторские полномочия, которые Конвент имел неосторожность передать ей в руки. Надзор за узниками Тампля стал строже, чем он был даже при муниципальных чиновниках, председательствовавших при казни Людовика XVI[5]. Вторжение в жилища граждан стало делом обычным и повседневным; произвольная выдача паспортов[6], свидетельств о проживании, карточек безопасности, вывешивание имён жильцов на дверях домов делали всё более неотразимым действие полиции, беспрестанно подстёгиваемой доносом, возведённым в гражданскую добродетель.

II

Члены Революционного трибунала были избраны 15 марта[7]; однако в конце месяца они всё ещё не вступили в должность; раздавались очень резкие жалобы на эти задержки. Новые магистраты встревожены и являются 2 апреля к решётке Собрания с жалобой на бездействие, в котором их оставляет комиссия Шести, обязанная приводить в движение и надзирать за Трибуналом.

Гарран-Кулон, председатель комиссии, отвечает, что если обвинительные акты ещё не были представлены на утверждение Собрания, то потому, что он и его коллеги ожидали документов, необходимых для обоснования столь важных производств.

Монтаньяр Ослен не принимает этого оправдания: Всякий раз, говорит он, когда у трибунала позади есть другой трибунал, он не может двигаться. Комиссия бесполезна. Я требую её упразднения. Альбитт добавляет: Если бы речь шла о суде над фальшивомонетчиками, я согласился бы на соблюдение всех форм; но когда надлежит карать заговорщиков, форм соблюдать более не требуется.

Рабо Сент-Этьен, один из Шести, возвращается к объяснениям Гарран-Кулона; но одновременно заявляет, что не противится упразднению комиссии. Марат восклицает: Да, упразднение. Эта комиссия была учреждена лишь для того, чтобы парализовать Революционный трибунал и обеспечить безнаказанность некоторым членам Конвента. Перед настойчивостью Марата и его друзей, перед вялостью жирондистов Собрание не осмеливается долее сохранять комиссию Шести; оно упраздняет как бесполезное колесо этот противовес, который пытались три недели назад противопоставить непомерным полномочиям, предоставленным Революционному трибуналу.

Демагоги, видя, что Конвент так легко уступает, не останавливаются на этом; 6 апреля они вновь идут в атаку и вырывают у Собрания новую уступку. Собрание только что постановило объявить обвинённым одного офицера, предполагаемого сообщника Дюмурье. Шарлье восклицает: К чему этот декрет? Его нет необходимости издавать. Общественный обвинитель должен иметь право непосредственно преследовать лиц, подозреваемых в заговоре. Ланжюине, всегда стоящий на страже, когда речь идёт о противодействии захватам демагогии, отвечает: Во имя принципов, освящающих личную свободу, я требую предварительного вопроса по предложению Шарлье. Но Дантон бросается на трибуну. Конвент, говорит он, пожелал чрезвычайный трибунал, чтобы устрашить заговорщиков. В нынешних обстоятельствах нужно придать этому трибуналу быстрое и скорое движение. Вы и сами уже настолько это почувствовали, что три дня назад уничтожили комиссию, которой поручалось составление обвинительных декретов. Если вы оставите за собой право издавать эти декреты, у вас скоро не будет иного занятия — столь велика масса виновных. Вы, без сомнения, хотите, чтобы народ получил правосудие; вы, без сомнения, хотите предупредить в их разрушительных последствиях народные мщения?

— Да, да, — отвечает множество голосов.

— Так вот, избавьте трибунал от этой формальности, ускорьте его деятельность. Конечно, если бы деспотизм торжествовал, он не принимал бы столько предосторожностей! Не будем подражать его свирепости, но заставим трепетать виновных. Я требую отмены декрета, которым вы объявили необходимым для действия этого трибунала обвинительный декрет Конвента. Разумеется, однако, что эти декреты останутся необходимыми в отношении представителей народа.

— Да, — отвечает Барбару, — нужно, чтобы революционное правосудие было скорым и суровым; но не нужно, чтобы оно было разрушительным для свободы. Если вы оставите в руках одного человека право единолично обвинять и отправлять граждан перед трибунал, вы установите настоящую судебную диктатуру. Будьте непреклонны, но не будьте палачами; будьте законодателями, а не убийцами[8].

Прения закрываются, и Собрание принимает в принципе предложение Шарлье. Тогда Фонфред вносит поправку, требуя распространить исключение, предложенное Дантоном в пользу представителей народа. Хотите ли вы, говорит он, сделать одного человека могущественнее вас самих? Кто поручится, что этому человеку не вздумается в один прекрасный день приказать арестовать министров, генералов и главных должностных лиц Республики? Он сможет, если пожелает, в одно мгновение овладеть вашими флотами, вашими армиями, вашими финансами. Я требую, чтобы вы исключили из действия общественного обвинителя министров и генералов. Затем вы рассмотрите общий вопрос о государственных должностных лицах.

Финансист Камбон требует, чтобы исключение распространялось также на комиссаров Национального казначейства.

— Тогда, — восклицает Марат, разражаясь смехом, — почему бы вам не распространить его на рабочих, занятых отливкой пушек, изготовлением оружия, одежды, обуви для волонтёров? на граждан, предоставляющих свои руки для защиты отечества, и на женщин, рождающих ему детей... вот до чего вы нерассудительны, необдуманны... Я призываю вас к здравому смыслу!..

Всё Собрание подскакивает от оскорбления этого жалкого шута. Несколько голосов кричат: В Аббатство Марата! Друг народа призывается к порядку с занесением порицания в протокол.

Конвент тем не менее принимает декрет, предложенный Горой и дополненный Жирондой. Принимая принцип предложения Шарлье и Дантона и довольствуясь внесением в него призрачных изменений, Собрание давало Фукье-Тенвилю право жизни и смерти над всеми гражданами Республики. Тот пользовался им поначалу довольно умеренно и соизволял некоторое время соблюдать известные формы, защищающие обвиняемого. Но пусть наступит день, когда он и его покровители избавятся от неудобных надзирателей, — им останется лишь воспользоваться полномочиями, которые они заранее вырвали у слабости и непредусмотрительности своих противников, чтобы устроить населению правильную бойню.

III

Комитет общественного спасения был назначен поименным голосованием в ночь с 6 на 7 апреля. Барер получил 360 голосов, Дельмас — 347, Бреар — 325, Камбон — 278, Дантон — 233, Жан Дебри — 227, Гюйтон-Морво — 202, Трейяр — 167, Лакруа — 151. Жан Дебри заявил, что не может принять назначение по состоянию здоровья, и был заменён Робером-Ленде.

Комитет немедленно конституировался: Гюйтон был избран председателем, Бреар — заместителем председателя, Барер и Робер-Ленде — секретарями. Менее многочисленный и более однородный, чем Комитет общей обороны, которому он наследовал, он тотчас проявил энергичную деятельность. Через несколько дней после своего учреждения он так очерчивал устами Барера совокупность своих полномочий:

Комитет проникся величием и трудностями, связанными с его миссией. Составить план обороны на суше и на море; исследовать в нынешних обстоятельствах политические взгляды и военное поведение генералов; пересмотреть состав различных штабов; бдить над обороной побережий; увеличить национальную кавалерию; оживить работы в портах и поддерживать рвение храбрых моряков; подавлять козни; распорядиться об изыскании и изготовлении оружия для многочисленных защитников свободы; следить за новым движением армий, бдить над их снабжением всякого рода; ускорять действия общественной администрации; надзирать и помогать действиям временного Исполнительного совета; гасить сильными и скорыми мерами факелы гражданской войны — вот главные предметы, которыми он уже занимался.

Чтобы прочно установить всю полноту своей власти, Комитет потребовал и добился от Собрания нескольких декретов, ставивших в полную зависимость от него комиссаров Конвента при армиях. Согласно этим декретам, докладчиком по которым был Бреар, при каждой из армий Республики должно было состоять по три комиссара. Каждый месяц один из трёх должен был возвращаться в лоно Конвента и заменяться другим. Эти комиссары должны были осуществлять самый деятельный надзор за агентами исполнительной власти, генералами и офицерами всех чинов; отчитываться о состоянии складов, поставок, продовольствия и боеприпасов; подвергать самому строгому рассмотрению действия и поведение поставщиков и подрядчиков; принимать, совместно с генералами и другими агентами исполнительной власти, все меры, необходимые для ускорения реорганизации армий, включения волонтёров и новобранцев в существующие кадры. Они облекались неограниченными полномочиями для осуществления делегированных им функций; они могли использовать такое число агентов, какое сочтут нужным. Чрезвычайные расходы, которые они разрешат, должны были оплачиваться государственным казначейством по ведомостям, завизированным ими; их постановления должны были исполняться временно, с обязательством направлять их в течение двадцати четырёх часов в Национальный конвент, а то, что должно было оставаться тайным, — в Комитет общественного спасения. Все гражданские и военные агенты были обязаны повиноваться их требованиям, с правом обжалования в Конвент. Наконец, они должны были без промедления принимать все меры, необходимые для обнаружения, ареста и препровождения в Революционный трибунал всякого военного, всякого гражданского агента и всяких иных граждан, которые помогали, советовали, каким бы то ни было образом благоприятствовали измене Дюмурье или какому-либо иному заговору против безопасности нации, которые злоумышляли дезорганизацию армий и покушались на гибель Республики[9].

Комитет общественного спасения, обеспечив своё преобладающее воздействие на армии, старался удерживать министров в состоянии абсолютного подчинения. Он возвращал им как недостаточные и неполные первые отчёты, которые они ему представили, и принялся бранить их за леность и нерешительность в переписке, которая слишком часто воспроизводила грубости языка, введённые в моду Дантоном[10].

Но в то же время, как трибун заставлял своих коллег перенимать свой стиль циничной грубости, он сообщал им и свою дерзость и побуждал их писать письмо за письмом генералам, чтобы те воспользовались весной для возобновления наступления.

IV

Это возобновление положение нескольких наших армий делало довольно затруднительным.

Северная армия в особенности была жестоко потрясена. К счастью, австрийцы, верные своему слову, соблюдали перемирие, заключённое ими с Дюмурье, и объявили о его прекращении лишь 7 апреля, то есть через сорок восемь часов после бегства этого генерала[11].

Дампьер, всецело занятый восстановлением своей армии, столь чудовищно дезорганизованной изменой своего предшественника, хорошо понимал, что ему будет трудно устоять против энергичной атаки. Поэтому он попытался добиться от Кобурга, чьи миролюбивые наклонности он знал, нового прекращения огня, оставляя тому надежду на обмен арестованных комиссаров на немецких офицеров, интернированных в Париже, а быть может, даже на заложников гораздо более драгоценных, поскольку речь шла об узниках Тампля. К несчастью, эти переговоры затянулись и ни к чему не привели[12].