Академия Ищущих и Следящих

Пролог

Республика Октавия, деревня Рутгерд

18 сентября, 1874 год

Недалеко от крайнего деревенского дома у кромки леса начиналась полоска примятой высокой травы. Протаптывать начали недавно или ходили нечасто – плохо наметанный глаз и не заметит. Деревенские жители, например, не замечали, предпочитая пользоваться хожеными тропами, ведущими в изведанные участки леса. Оставалось только порадоваться людской пугливости: многих инстинктивно отталкивает страшная сила, исходящая из сгущающейся чащи. Они не могут почувствовать ее физически, однако отчего-то обходят стороной. И правильно делают. Все-таки людскую интуицию сильно недооценивают.

Тем не менее, кое-кого сюда занесло, и теперь можно только гадать, в каком виде этот «кто-то» встретит непрошеных гостей.

Герман Ленске глубоко вздохнул, мысленно подготавливаясь к тому, что увидит, и поправил на поясе темно-зеленого кителя дисковый револьвер. Через кожаную перчатку холод выдвинутого ствола было не ощутить, однако прикосновение к оружию, много лет служившему ему верой и правдой, придало уверенности. Его новый напарник состоял в рядах Ищущих всего полгода, поэтому предпочитал паровой карабин, веря, что оружие большего размера лучше помогает при встрече с оскверненными. Сразу видно: настоящих оскверненных он пока не встречал.

Герман улыбнулся уголком рта, подбадривая напарника.

– Чувствуешь? – спросил он.

Уточнять не требовалось. Из леса тянуло скверной так, что не почувствовать мог… разве что тот, кто никогда не сталкивался с этой дрянью.

Напарник отрывисто кивнул. Вид у него был напряженный, лицо побелело от волнения. Он сжимал карабин в руках с такой силой, что оружие слегка подрагивало. Герман, глядя на него, начинал сомневаться, что от напарника стоит ждать существенной помощи, когда они прибудут на место.

– Печати действуют на них эффективнее оружия, – на всякий случай напомнил он. – Но, если поймешь, что выстрелить будет быстрее, не медли. Запомни: что бы нас там ни встретило, оно, скорее всего, уже не человек.

Хуго Ирвинг снова отозвался кивком. Неразговорчивый малый. Предыдущий был словоохотливее, но его быстро перебросили ближе к столице. Дослужился. Хуго Ирвинга прислали на замену неделю назад и сразу направили с Германом на объездную инспекцию в захолустье. По дороге в эту глушь Хуго почти все время молчал. А жаль. Ничто так не скрашивает кочевой образ жизни Ищущего, как хорошая беседа с напарником.

Герман с тоской взглянул на последний газовый фонарь, светящий в нескольких метрах от крайнего дома, и понял, что придется погружаться в лес в сгустившихся сумерках. На поиски будет от силы полчаса: потом начнется непроглядная тьма, и оскверненный станет сильнее. По ночам они всегда сильнее – хотя бы потому, что прекрасно видят во мраке. Ищущие, разумеется, ориентируются в темноте лучше обычных людей и могут подсветить себе дорогу зеленым пламенем печати, но до оскверненных им далеко.

– Идем, – позвал Герман и первым двинулся по примятой траве. Высокий кожаный сапог с плотной шнуровкой почти сразу угодил в воду по щиколотку, и Герман зашипел от омерзения. Повезло хотя бы, что не промок: обувь для Ищущих делали на совесть.

Хуго, заметив неверный шаг напарника, ловко перепрыгнул стоячую воду и оказался на замшелой мягкой земле подлеска. Герман оценивающе кивнул. Новичок хотя бы умеет не повторять чужих ошибок. Похвально.

Герман вытащил револьвер и повернул диск, взводя курок. Махнув в сторону густой чащи, он медленно двинулся на зов скверны, подмечая по пути следы, обломанные ветки и примятую траву. След оскверненного тянулся к источнику. Несколько секунд спустя, наткнувшись на внятный отпечаток обуви, Герман понял, что размер слишком маленький для мужчины. Стало быть, оскверненная – женщина. Плохо. Женщины агрессивнее мужчин, когда трансформируются.

Через пару десятков метров человеческие следы встречаться перестали. Герман обнаружил сначала один разорванный башмак, затем и другой, а после – лоскуты поношенного женского платья. На земле стали появляться более тяжелые отпечатки ног с длинными когтями, а на месте пятки оставался глубокий след, как будто в землю вогнали копье. Трансформация пошла быстро – значит, оскверненная приходила к источнику и впитывала его миазмы не один месяц. Осторожничала. То есть, понимала, что делала, но все равно ходила.

– Вот ведь зараза, – одними губами прошептал Герман. Хуго бросил на него напряженный взгляд, но ничего не сказал и от вопросов воздержался.

Герман продолжил прикидывать повадки оскверненной. Скорее всего, одинокая, неприметная. Мало с кем общалась, держалась особняком. Был бы муж – он бы заметил перемены и попытался сообщить Следящему. В таком случае его она бы укокошила первым, а на его пропажу отреагировали бы деревенские. Да, женщина определенно была одиночкой. Потому никто ничего не заподозрил и Следящему, как водится, не сообщил.

Герману захотелось сплюнуть. Ну, разумеется, сам Следящий в свою деревеньку наведаться не посчитал нужным. Они все такие. Им же требуется особое приглашение, чтобы оторвать зад от насиженного кресла в уютно обставленном кабинете…

Из чащи послышался тихий шорох, отвлекший Германа от ворчливых мыслей о Следящих. Он приподнял палец, командуя Хуго остановиться. Напарник замер, как вкопанный, взяв паровой карабин наизготовку. Как бы не начал палить без разбора от страха и не зацепил напарника вместо реальной цели. И почему Герману так часто приходится воспитывать новичков?

– Тссс, – тихо прошипел он и собирался указать в густое скопление деревьев впереди, однако не успел.

Высокая фигура вылетела из зарослей с угрожающим рыком, широко растопырив когтистые пальцы и расставив руки в стороны для смертельного объятия. Герман не смог рассмотреть оскверненную как следует. Ее черты не собирались в общий образ, он отметил лишь длинные спутанные темные волосы, массивные руки, дополнительные острые отростки на локтях и гротескно сильные ноги, полусогнутые в коленях. Он помнил о шиповидных наростах на пятках и подозревал, что они не уступают в остроте кинжалам.

И зубы. У них всегда были острые зубы.

Герман выстрелил наугад и промахнулся. Он успел метнуться в сторону и прокатился боком по настилу из осыпавшихся листьев. Крик Хуго пронзил лес ужасом и отчаянием. Прозвучал выстрел, которому вторил яростный вой. Хлюпающие звуки ударов означали только одно: оскверненная, даже если получила ранение, нашла свою цель и не собиралась ее упускать.

Герман вскочил на ноги и повернул диск револьвера.

– Проклятье, – прошипел он, наблюдая, как отдаленно напоминающая человека нагая фигура – удивительно высокая, с острыми торчащими ушами и будто состоящая из сплошных мышц, проступающих под ровной персиковой кожей – рвет на части молодого Ищущего. Земля и опавшая листва окрасились багрянцем крови, когтистые лапы оскверненной были измазаны почти по локоть. Взгляд Хуго уже опустел, хотя его тело продолжало конвульсивно подергиваться под атаками монстра.

Убедившись, что с одним непрошеным гостем она разделалась, оскверненная резко повернулась к Герману. Глаза – черные омуты с красной радужкой и пылающим угольком зрачка – лучились яростью и жаждой новой крови. Ноги чудища согнулись сильнее для рокового рывка. Герман помнил, как эта бестия прыгает, и понимал, что настичь его она может враз, несмотря на внушительное расстояние, разделявшее их.

Чудовище приготовилось. Герман отметил, что под ее кожей на спине проступает второй позвоночник.

– Дрянь, – выругался он, выпустив в оскверненную пулю. От раны она лишь дернулась и раздраженно зарычала. Этой заминки Герману хватило, чтобы выставить вперед левую руку ладонью вверх и резко развернуть ее, пробуждая малую толику скверны, таящуюся в нем самом.

Воздух загорелся зеленым пламенем, стремглав полетевшим в сторону оскверненной. Чудовище будто почуяло свою участь и попыталось отскочить, однако отросток пятки слишком глубоко увяз в земле, лишив ее хорошей маневренности. Печать Ищущего, приняв форму правильного круга, сковала оскверненную. Она изогнулась и завыла от боли и отчаяния. Источник звал ее к себе, а она рвалась к нему, как пьяница к последней капле сливовицы.

Герман повернул диск револьвера и медленно подошел поближе к плененной оскверненной. Печать Следящего могла бы обернуть трансформацию вспять, сделать ее снова человеком, помочь ее опознать. Но печать Ищущего может только удерживать и сжигать оскверненного болью. Чтобы вернуть ей человеческий облик, придется ее убить.

Оскверненная оскалилась и рванулась в сторону Германа, попытавшись оторвать от него кусок острыми, как пилы, зубами. Герман отклонился и направил револьвер прямо в центр лба чудовища.

– Дура, – покачав головой, сказал он.

Выстрел прозвучал громко, словно из пушки. Оскверненная дернула головой назад, замерла на долю секунды, а затем обмякла и повалилась на спину, рухнув прямо на тело Хуго.

Герман тоскливо вздохнул и убрал револьвер за пояс. Проверять напарника не было смысла: жизнь покинула его еще до того, как удалось поймать оскверненную в печать. Жалко было паренька, но Герман уже не раз видел смерти других Ищущих и сам бывал на волосок от гибели. С годами притерпелся к этому зрелищу, попривык.

Зеленый круг исчез, и тело оскверненной начало стремительно меняться, приобретая тот вид, который имело до трансформации. Женщина оказалась удивительно хрупкой, хотя по продавленным следам в лесу Герман представлял себе даму в теле. У нее были длинные темные волосы, спутавшиеся в массивный колтун, тонкое лицо со впалыми щеками, небольшой живот со следами старых растяжек, какой бывает у рожавших. Герман прищурился.

– Так у тебя еще и дети были, – пробормотал он.

Эта мысль не давала ему покоя, отвлекая даже от пьянящего чувства утекающей в землю скверны.

У нее были дети… она оставляла слишком тяжелые следы для своего хрупкого сложения. Неужели…

– Зараза, – прошипел Герман, догадываясь, с каким зрелищем столкнется у источника. Он ненавидел это больше всего в своей работе. Но выбора не было, источник необходимо запечатать, пока до него не добрался кто-то еще.

Герман прикрыл глаза и прислушался к своим ощущениям. Ноги сами повлекли его в нужную сторону – туда, где деревья образовывали более плотную стену и причудливо сплетались лысеющими кронами, тогда как другие росли так, чтобы образовывать узорчатую сеть промежутков, не смеющих сомкнуться под небом. Герман нашел брешь в природной стене и пробрался внутрь. В нос тут же ударил тошнотворно-сладковатый запах гниения: несколько тел разной степени разложения были свалены друг на друга и сильно истерзаны. Судя по всему, случайные любители грибов и ягод. Возможно, даже не местные, раз после их пропажи никто тревогу не забил. Но среди этих тел он так и не увидел то, чего боялся больше всего.

– Кого же ты тогда сюда несла? – тихо спросил Герман у воздуха.

Ответ дал о себе знать тихим шорохом листвы. Из кустов возле дерева у самого источника скверны на него таращилось два одичалых глаза мальчонки лет семи или восьми. Темноволосый, как мать, и ужасно худой с бледной, почти серой кожей, он смотрел на Ищущего, не мигая. Мальчик сидел в кустах на корточках и почти не шевелился. Угадывалась только дрожь маленького тельца: похоже, в своей легкой рубашонке и коротких штанишках он продрог до костей. Он сидел прямо рядом с источником и не обращал на него никакого внимания. Казалось, это даже не стоило ему усилий – в отличие от Германа, которого не приковывало к источнику только благодаря тренированной воле. Темные миазмы, пробивающиеся из-под набухшего земляного бугорка, не выглядели привлекательно, однако притягивали к себе взгляд и манили вдохнуть ядовитые испарения.

Герман собрался с силами.

Сначала мальчишка.

Он выглядел, как человек, но пустота его дикого взгляда и измазанный кровью подбородок сбивали с толку. Сколько он здесь пробыл? Насколько сильно отравлен? Герман был уверен, что ребенка нужно уничтожить, пока тот не потерял человеческий облик. В такие моменты он особенно жалел о главном законе, по которому мир жил с момента Великой Войны Святых: скверна не изгоняется. От нее нельзя излечиться.

Герман направил на мальчика револьвер, приготовившись спустить курок. Хотелось зажмуриться и выпустить пулю, не глядя. Темные глаза мальчика смотрели на оружие спокойно и бесстрастно. Он то ли не понимал, какая угроза над ним нависла, то ли уже ничего не боялся.

– Прости, – поморщившись, сказал Герман.

– Вы убьете меня? Как… маму?

Голос был хриплым и почти лишенным интонаций. Такие бывают у детей, которые видели смерть и поняли, что она такое.

Герман ощутил дрожь в руке, держащей револьвер. Секунду спустя он опустил оружие, громко выдохнув. Мысленно он отругал себя всеми бранными словами, которые помнил, а помнил он их немало. Возможно, сейчас он совершает самую большую ошибку в своей жизни.

– Так было нужно, парень. Твоя мама изменилась. Она стала монстром. Таких, как она, невозможно вылечить. Только убить, чтобы она не убила всех на своем пути. Поверь, она разорвала бы на части и тебя. Похоже, она этого не сделала, только потому что отвлеклась… на нас. Мой напарник встречу с ней не пережил.

Мальчик продолжал смотреть мимо Германа. На весть о смерти Хуго он никак не отреагировал. Значит ли это, что он теряет человечность? Или его просто волнует только смерть матери? Глядя на мальчика, Герман вообще не мог сказать, что его что-то волнует. Однако он не доверял своим суждениям: за годы работы он так и не научился хорошо понимать детей.

– Она не сделала мне больно. Даже когда изменилась, – тихо произнес мальчик.

Герман поджал губы и медленно покивал. В оскверненной, похоже, до последнего оставалось что-то человеческое. Хотя бы по отношению к собственному сыну. Это необычно.

– Как тебя зовут? – спросил он мальчика.

– Малкольм.

– А фамилия?

– Кросс.

Взвесив все «за» и «против», Герман убрал оружие за пояс и скользнул рукой под ворот форменной рубашки, достав кулон из грубого камня, висящий на длинном кожаном шнурке.

– Малкольм, я должен кое-что проверить. Это место… оно могло заразить и тебя. Возможно, ты этого пока не чувствуешь, но изменения могут скоро начаться. Я должен убедиться, что ты не опасен. Ты понимаешь?

Мальчик безразлично пожал плечами.

Герман сделал несколько шагов к нему и почувствовал, как камень кулона начинает нагреваться. Напитанный кровью Германа, на него самого он уже давно не реагировал. Значит, реагирует на мальчика… или на источник.

Еще шаг вперед – и кулон засветился красным.

Герман замер.

– Проклятье! – выдохнул он. Красный означал фатальную дозу отравления. Раз она стала заметной даже на расстоянии, Малкольм Кросс нежилец.

Мальчик уставился на красный светящийся камень. В нем не было страха, только безразличие и усталость.

– Я стану, как мама? – спросил он.

Герман задумчиво посмотрел на источник. Может, дело все-таки в нем? Он никогда прежде не проверял людей у самого источника скверны. Дети оскверненных часто оставались в домах, прятались поблизости или убегали в безопасное место, когда понимали, что с их родными творится что-то неладное. Но чтобы у самого источника – такого Герману видеть еще не доводилось.

– Погоди минуту, – скомандовал он. – И отойди чуть дальше отсюда.

Мальчик медленно распрямился и зашагал в противоположную сторону от источника. Его испачканное кровью лицо по-прежнему выглядело жутко. Герман следил за ним взглядом и, когда Малкольм начал обходить его, качнул головой.

– Оставайся в поле моей видимости.

Мальчишка послушно замер. Его взгляд оставался пустым и не выражал ни толики опасения.

Герман бросил кулон свободно болтаться на шее, сосредоточился на источнике и сделал характерное движение рукой. С его ладони сорвался зеленый свет и медленно поплыл в сторону поднимающихся из земли черных миазмов. Свет сделался плотным и приобрел форму сплошного круга. Герман направил его вниз, и тот заплаткой опустился на землю. По ногам снова прокатилась приятная пьянящая вибрация, и Герман задышал медленно и сосредоточенно, чтобы не поддаваться влиянию источника.

Прошло около двух минут, прежде чем вибрация исчезла и свет погас. Бугорок земли, выделявший миазмы скверны, опустился и перестал незримо пульсировать. Герман ощутил расслабление и покой, но заставил себя сосредоточиться. Он посмотрел на кулон, болтающийся на шее. Тот все еще был горячим и горел красным светом.

Герман повернулся к мальчику и с грустью посмотрел на него. Рука снова потянулась к револьверу.

– Прости, парень. Мне очень жаль.

Малкольм Кросс ничего не ответил. Он склонил голову, глядя на кулон на груди Ищущего.

– Свет поменялся, – тихо сказал он.

Герман снова медленно потянулся к кулону, не сводя глаз с мальчика. Если он теряет человечность, вполне может и обмануть. Вытянув кулон перед собой, Герман с удивлением обнаружил, что свечение стало зеленым.

– Подойди ко мне, – настороженно потребовал он.

Малкольм сделал к Герману несколько шагов и замер от него на некотором расстоянии. Герман снял кулон и приблизил его к мальчику. Свечение не изменилось: осталось ярко-зеленым. Герман резко выдохнул и невольно улыбнулся.

– Обошлось, – шепнул он. – Ты не станешь чудовищем. Камень реагировал на источник, а не на тебя. Хвала Святым!

– Я здоров?

Герман поджал губы. Как отвечать на этот вопрос? Скверна проникла в тело мальчика, но не в том количестве, чтобы превратить его в монстра. Однако в достаточном, чтобы окончательно и бесповоротно изменить его.

– Ты теперь такой же, как я, – нашелся Герман. – И рано или поздно сможешь делать то же самое, что я. Ты будущий Ищущий, Малкольм. Знаешь, что это такое?

Мальчик неопределенно пожал плечами. Видимо, он знал, что Ищущие и Следящие существуют, но плохо понимал, что они делают.

Герман убрал кулон под рубашку и протянул мальчику руку в кожаной перчатке.

– Идем со мной. Теперь за тебя отвечает республика. О тебе позаботятся и тебя обучат, как быть с тем, что в тебя проникло. Ты сможешь сослужить республике хорошую службу. Будешь выискивать скверну, запечатывать открывающиеся источники, чтобы ни с кем не случилось то же самое, что с твоей мамой. И тебе придется бороться с такими, как она.

Малкольм опустил взгляд в землю. Речь Германа не очень вдохновила его, и неспроста. Бывалый Ищущий никогда не был мастером агитационных речей, этим обычно занимались в академиях.

– Я не хочу никуда идти, – понуро произнес Малкольм. – Я хочу домой. Я хочу, чтобы мама вернулась, и все стало, как раньше.

Герман покачал головой.

– Увы, это невозможно. – Он продолжал держать руку протянутой и ждал, когда до мальчика дойдет, что выбора у него нет. – Ты должен отправиться со мной, и я обещаю, что тебе все объяснят. Я отведу тебя туда, где ты будешь в безопасности. Ты можешь мне доверять.

Несколько секунд Малкольм Кросс стоял, опустив глаза, и не решался взяться за руку Ищущего. Германа это не удивляло. Наверняка трудно довериться тому, кто только что убил твою мать. Любые объяснения, почему так было нужно, выглядят неубедительно для ребенка, у которого только что разрушился мир.

Наконец, Малкольм сделал несколько неуверенных шагов вперед и протянул маленькую худую ручонку навстречу Ищущему. Герману показалось, что мальчик очень хрупкий. С ним предстоит хорошенько поработать, чтобы сделать из него приличного курсанта. Но раз уж ему повезло не схлопотать смертельную дозу отравления скверной, он должен был преодолеть и те сложности, что ждали его в академии.

Поразмыслив несколько секунд, Герман поднял мальчишку на руки и направился прочь из этого треклятого леса, почти погрузившегося во тьму.

– Лучше закрой глаза и не смотри вокруг. Когда выйдем отсюда, покажешь мне свой дом, я немного поговорю с вашим старостой, мы с тобой съездим к Следящему и расскажем, что здесь произошло, а потом я отвезу тебя в академию, хорошо?

Мальчик не ответил. Герман услышал, как он тихо всхлипывает у него на руках.

– Все будет хорошо, Малкольм, – сказал он.

Ему очень хотелось в это верить.

Глава 1

Республика Октавия, Регенсбург

1 сентября, 1884 год

В лектории царила атмосфера застоявшегося нетерпения. Зрительские ряды пересекала полоса пустующих мест. Эти места никто не занимал – они служили водоразделом между курсантами, которые разбились на два профильных потока задолго до того, как это разделение проведут на официальной церемонии. На серых, застегнутых на все пуговицы облегченных мундирах гордо красовалась белая нашивка с одной единственной буквой – меткой предварительного распределения «И» или «С».

Профессор Эдвард Грофт медленно прошествовал от входной двери к сцене лектория и, заложив руки за спину, оглядел курсантов. Осмотрев пустующие места, он недовольно покачал головой, как это делали все преподаватели Академии Ищущих и Следящих. Все они увещевали курсантов, что до официального распределения и расселения в новые общежития при переходе на старшие курсы им не следует так явно межеваться друг от друга. Руководство академии старалось урегулировать этот конфликт между курсантами, обучая их вместе вплоть до старших курсов, заставляя их носить одинаковую униформу и селя обладателей разных меток в одни комнаты общежития. Однако раскол все равно происходил. Словно метка на униформе была единственным, что имело для курсантов значение. Они принципиально общались в основном со «своими», тайком менялись комнатами и рассаживались в аудиториях, четко делясь на две видимые группы. Будущие Ищущие и будущие Следящие. Как и их взрослые коллеги, они с академической скамьи недолюбливали друг друга.

Сегодня противостояние обострится. Этот учебный год ознаменует для старших первокурсников начало профессионального обучения. После церемонии их официально разделят на два потока: отправят изучать разные дисциплины, станут по-разному подготавливать физически, изменят цвет униформы и расселят в новые комнаты в общежитии, где теперь они и впрямь будут общаться только со «своими».

Профессор Грофт покачал головой, будто смиряясь с неизбежным, и неспешно прошагал к кафедре.

– Курсанты, встать! – скомандовал он. Голос, вырвавшийся из его тщедушного тельца, был удивительно громким и сценически поставленным. Первое время на лекциях Грофта курсанты даже вздрагивали от его команд. Сейчас они уже давно привыкли к нему, поэтому с готовностью поднялись и прижали правую руку, сжатую в кулак, к груди, приветствуя учителя.

Грофт кивнул.

– Садитесь, – чуть тише сказал он.

Зашуршала униформа, послышался скрип старых скамей, тихо заскрежетали по желтоватой бумаге перьевые ручки тех, кто начинал делать заметки в своем конспекте еще до начала лекции.

– Я попрошу вас отложить свои записи, – сказал профессор. – Сегодня у вас особенный день. Сегодня в церемониальном зале каждый из вас прикоснется к распределяющему камню и официально будет принят в ряды Ищущих или Следящих. Поэтому наша лекция будет требовать не ваших конспектов, а вашего таланта слушателей. Мы будем говорить о наших традициях и о том, почему они именно такие. Разделяясь на потоки, вы должны четко понимать, зачем это делается и от чего зависит…

Профессор Грофт всегда надолго растягивал вступление. Для курсантов это было своеобразным испытанием на прочность, и некоторые его проваливали, переставая слушать Грофта и не успевая сконцентрироваться, когда начиналась основная часть его лекции. Впрочем, сегодня курсанты не сильно об этом беспокоились. Каждый из них давно знал легенду, которую профессор собирался им рассказать. Они выведывали ее у старшекурсников, учась еще в младших группах, когда только поступали в академию. А после охотно передавали ее друг другу как самый большой в мире секрет. Так что сегодняшняя лекция могла по праву считаться лишь традицией и частью церемонии распределения.

– Сейчас еще полчаса будет размазывать эту кашу, – зевнув, тихо простонал высокий юноша с коротко стриженными светлыми волосами, повернувшись к своему другу. – Быстрее бы уже распределение! Переедем в новый корпус, где не будет этих сидней, – мечтательно продолжил он, бросив презрительный взгляд на левую часть лектория, занятую курсантами с меткой «С». – Начнем обучаться полевым вылазкам, печатям… Скорее бы!

Его друг – темноволосый и черноглазый поджарый юноша с острыми чертами лица – тихо усмехнулся и покивал. Ему тоже не терпелось официально назвать себя Ищущим и страшно надоело воспринимать распределение как событие, которое произойдет когда-то в будущем, очень нескоро. Для себя он все решил уже много лет назад и с нетерпением ждал, когда его чаяния станут реальностью. Он, как и многие здесь, чувствовал, что быть Ищущим – его истинное предназначение.