Академия Ищущих и Следящих

– Приветствую будущее республики! – произнес он громким поставленным голосом, привыкшим читать материал на большой лекторий. – Гляжу, вам уже не терпится войти в этот зал. – Последние слова он произнес тише, но курсанты услышали и вобрали в себя каждое. Пусть этот человек не сказал ничего особенного, от него будто исходила сила, способная принести бодрость и энергию даже тому, кто встал с утра разбитым. Лиз Хартиг, до этого момента опиравшаяся на зеркало, вдруг заливисто покраснела и опустила глаза, на губах показалась глуповатая улыбка.

– Это профессор Хайнрих Фром, – шепнула Хейли Малкольму и Киферу. – Преподает в академии с момента своего выпуска. Он ведет практику по печатям и работе со скверной и у Ищущих, и у Следящих. Только у старших курсов. Владеет обоими типами печатей. Очень редкая способность, учитывая, что уровень осквернения у него зеленый. Фактически он работает за двоих преподавателей. Эксперты корпуса изучали его феномен много лет, но так и не нашли объяснения его способностям. Может быть, до сих пор изучают.

– Я о нем слышал, – воодушевился Кифер. – О нем девчонки перешептывались. Так это в него они все влюбляются? Я слышал, его буквально заваливают любовными письмами.

Малкольм кивнул.

– Так говорят, – сказал он. – Ну и, судя по Лиз, как минимум, одно любовное письмо он в этом году получит.

Кифер хихикнул.

– Нам нужен экспертный взгляд. Что скажешь, Хейли? Профессор действительно красавчик?

– Профессор Фром обладает выдающимися навыками, харизмой и привлекательной внешностью, – спокойно ответила Хейли. – Однако даже подумать о романе с учителем – возмутительно. Это, как минимум, незаконно. И профессор Фром поступает правильно, держа курсанток на расстоянии. Это делает ему честь.

Кифер многозначительно посмотрел на Малкольма.

– Смотри, дружище, как бы и твоя ненаглядная в него не влюбилась! А то очень уж формально ответила.

Хейли нахмурилась и толкнула его в бок.

– Что у тебя в голове, а? – прошипела она. – Иногда кажется, что опилки.

– Брось, Хейли, я же шучу!

– Шуточки у тебя…

Малкольм посмотрел на мужчину, открывшего двери зала. Он встречал его десять лет назад, когда только попал в академию. Хайнрих Фром присутствовал в комиссии, которая выслушивала доклад о матери Малкольма от Германа Ленске. Тогда он еще не носил очков и волосы у него были короче. Но он показался Малкольму добрым человеком, потому что угостил его пирожком с малиной и лично сопроводил до новой комнаты в корпусе подготовительных курсов. Даже провел некоторое время с группой, чтобы убедиться, что новичка не обижают. Это было мило с его стороны, хотя, когда дети узнали об истории Малкольма, они все равно начали задирать его, и вряд ли профессор Фром или кто бы то ни было другой мог это предотвратить.

С тех пор Малкольм пересекался с профессором Фромом только мельком, в коридорах. Тот никогда не справлялся, как у него дела, лишь обменивался с ним легким кивком приветствия. Однако его взгляд каждый раз был теплым и участливым. Так смотрят люди, которым есть дело до других, и у Малкольма сохранилось приятное впечатление об этом человеке. Правда, за последние пару лет они крайне редко пересекались, и Малкольм успел подзабыть о том, что на старших курсах ему предстоит учиться у профессора Фрома. Интересно, каков он в преподавании? Его образ девичьего обольстителя Малкольма нисколько не интересовал, а вот искусство печатей заставляло сердце трепетать. Он не мог дождаться дня, когда научится проделывать с помощью живущей в нем дряни то же самое, что когда-то сделал Герман Ленске с источником скверны, погубившим его мать…

– Прошу! – с лучезарной улыбкой окликнул профессор Фром, отступая к раскрытой створке двери и жестом пропуская толпу курсантов в зал.

На первых рядах уже расположилась преподавательская комиссия. Ректор, проректоры, деканы потоков, их заместители и несколько преподавателей, большую часть которых Малкольм лично не знал – вероятнее всего, они преподают только на старших курсах. Наверняка про многих из них в академии ходят разные слухи и истории, однако пока трудновато было сопоставить, кто есть кто.

– Рассаживайтесь, начиная с третьего ряда, – направлял профессор Фром. – Можете делиться на потоки, как привыкли, сегодня это разделение станет для вас актуальным… Ох, юноши, я понимаю, что всем не терпится пройти распределение, но нельзя же терять галантность: пропустите девушек!

Девушки хихикали, ловя легкость и задор, исходящий от Хайнриха Фрома. Малкольм заметил, что на профессора и в самом деле заинтересованно поглядывают, хотя ему уже… сколько? Лет сорок пять, не меньше. Примерно столько же сейчас должно быть Герману.

О Германе Ленске Малкольм вспоминал с легкой тоской. Когда он впервые встретил Ищущего, тот показался ему холодным и опасным человеком. Именно он убил чудовище, в которое превратилась мать Малкольма из-за источника скверны, открывшегося в лесу деревни Рутгерд. В первые минуты Малкольм даже ненавидел Германа и считал истинным злом, однако протянул ему руку и пошел с ним, потому что больше ему было некому довериться. Своего отца Малкольм никогда не знал, они жили с матерью в ветхом деревенском доме и довольствовались малым. Можно сказать, счастливо жили, несмотря на бедность. Пока мама не начала меняться. Сначала неуловимо… затем она стала пугать Малкольма.

Герман оказался единственным, кому Малкольм рассказал о своих страхах. Он спросил, мог ли что-то сделать, чтобы не допустить этого. Мог ли не дать матери превратиться в чудовище.

– Нет, парень, – с грустью ответил тогда Герман. – Ты ни в чем не виноват, запомни это, пожалуйста. То, что случилось с твоей мамой – большая беда, но такое иногда происходит. А то, что ты выжил, и она тебя не тронула, очень большая удача. И ты должен использовать выпавший тебе шанс на вторую жизнь с толком… Прости, я не мастер агитационных речей. – После этого Герман порылся в карманах своего темно-зеленого кителя и нашарил конфету фирмы «Ленокс и сыновья». Малкольм знал эти конфеты: ему они доставались помалу и только во время выездов в город в канун нового года, потому что были очень дорогими. – На, вот, пожуй. Немного, но хоть перекусишь. Ты, поди, ничего не ел. После разговора со старостой найдем тебе что-нибудь поесть. И одежду потеплее.

Тогда Малкольм развернул конфету, и слезы градом потекли у него по щекам. Он плакал и никак не мог остановиться. Думал, Герман будет ругать, ведь такие, как он, всегда пресекают слезы, особенно когда ты мальчишка. Даже мама говорила, что мальчики не плачут. А Герман молча стоял и ждал, пока Малкольм успокоится, положив ему руку на хрупкое плечо.

– Поплачь, парень, – сказал он. — Ты извини, успокаивать я тоже не мастер. Просто поплачь. Я знаю, от этого становится легче. Сам, думаешь, никогда не рыдал? – И улыбнулся. Впервые с момента встречи.

Они провели вместе еще какое-то время, и мальчик прикипел к своему новому спутнику.

Герман рассказывал разные истории об академии, стараясь преподнести ее в лучшем свете, но в каждой фигурировали драки, стычки и трудности, которые приходилось преодолевать во время учебы. Малкольм не был уверен, что хочет попадать в то место, о котором рассказывал Герман. С каждым днем путешествия ему все сильнее хотелось остаться со своим новым другом. Он просил Германа обучить его самостоятельно и не увозить ни в какую академию, но Ищущий раз за разом объяснял, что так нельзя. Точнее, так не положено. Это он очень часто произносил.

Первые несколько лет Герман даже заезжал в академию, чтобы навестить своего подопечного. Видимо, тоже привык к нему, хотя никогда и не признавался в этом и вообще говорил, что недолюбливает детей. Не понимает их. Но приезжал – из года в год, как по расписанию. Кто-то из курсантов ждал родительский день, как праздник, а Малкольм ждал редких приездов Германа. Но последние пару лет визиты не удавались. Герман Ленске стал Старшим Ищущим, и дел у него прибавилось: кураторство, инспекции, разъезды… Вряд ли он теперь нагрянет в академию. Повезет, если придет хотя бы на выпуск.

Кифер прошмыгнул на центральные места шестого ряда и поманил за собой друзей, чем выдернул Малкольма из воспоминаний. Он потряс головой, чтобы прийти в себя, и спешно направился на занятое для него место. Хейли стиснула его руку, за которую держалась, будто за спасательный канат. Малкольм лишь теперь осознал, что ладони у нее холодные, как лед, и немного взмокшие: стало быть, она всерьез говорила, что сильно нервничает перед распределением. Малкольм почувствовал себя эгоистом. Стоило поддержать Хейли, ведь для нее это важный день, а он вместо того раскис еще на лекции Грофта. Пора было с этим заканчивать. Сегодня прошлое окончательно уйдет в прошлое и уступит место светлому настоящему. Можно было позволить себе помечтать и о будущем. Малкольм этого не любил, но иногда ему этого хотелось. О чем он мечтал? Стать Ищущим, работать с Кифером, жениться на Хейли, дослужиться до Старшего и потом регулярно навещать Германа, когда тот уйдет в заслуженную отставку. Может, Герман тоже захочет преподавать на старости лет? Наверняка быстро войдет в состав проректоров с его-то заслугами…

Церемониальный зал тем временем погрузился в жадную тишину. Курсанты расселись, хаотично поделившись на группы «И» и «С» в рамках каждого из рядов.

Первым на сцену вышел ректор академии Вольфганг фон Бергер. Он был стар, но не выглядел дряхлым. Седые волосы были аккуратно зачесаны назад, прикрывая залысину на макушке, сухое лицо в морщинах сохраняло энергию и живость. Красный мундир с несколькими орденами за заслуги перед республикой придавал ему властности и некоторой схожести со служителями храмов Святых.

– Дорогие курсанты! – крикнул он с кафедры, на которой перед ним стояла деревянная подставка, пока что накрытая металлическим куполом. Скрипучий голос, несмотря на его почтенные годы, оставался громким. – Сегодня для всех нас особенный день! Сегодня мы начнем ваше профессиональное обучение как новых Следящих и новых Ищущих…

– Он назвал сидней первыми, потому что сам когда-то был Следящим, – тихо проворчал Кифер, наклоняясь к Малкольму. – Видимо, он этих лентяев больше жалует.

– Судя по отчетам академии, он не благоволит Следящим больше, чем Ищущим, – тут же заспорила с ним Хейли.

– Ты и отчеты академии читала?

– Они хранятся в той же секции библиотеки. Доступ к ним открыт. Почему бы и нет?

– Когда ты время находишь?

– Просто умею грамотно распределить свободные часы.

– Так, только не начинайте снова, ладно? – предупредил их Малкольм, через которого они переговаривались, как через стенку. – Не хватало еще, чтобы нас даже тут заставили вставать и отчитываться.

Хейли поджала губы и послушно притихла. В кои-то веки правота осталась за Малкольмом. Он снова взял Хейли за руку и ободряюще сжал ее, почувствовав, что она все еще холодная и подрагивает.

– Все будет хорошо, – шепнул он.

Хейли благодарно кивнула и сжала его руку в ответ. Кифер, глядя на них, показательно закатил глаза и сделал вид, что с интересом слушает ректора, хотя, зная его, пропускал мимо ушей половину сказанного и витал в облаках. Ему не терпелось пройти распределение и начать практику. Кифер был из тех, кому плохо сиделось на одном месте дольше получаса.

Ректора на кафедре сменили деканы потоков. Декан Следящих говорил размеренно и долго, одним своим видом усыпляя добрую половину зала. Казалось, курсанты с меткой «С» слушают его внимательно и борются с сонливостью только из вежливости. Декан Ищущих занял не больше двух минут, поприветствовал старшекурсников, напомнил об опасностях и тяготах службы, усиленной физподготовке и суровых зачетах по владению оружием. Его сход с кафедры встретили воодушевленными аплодисментами, после чего на сцену неожиданно вышел профессор Хайнрих Фром.

– Спасибо, декан Осмунд, – кивнул он предыдущему оратору. – В конце вашего выступления я каждый год жду страдальческого стона курсантов, но каждый раз слышу восторг. Молодое поколение рвется в бой, какой уж там страх перед зачетами!

Фром лучезарно улыбнулся и подмигнул – неизвестно, кому, но в зале послышались легкие смешки, в основном девичьи.

– Не стану вас утомлять долгими речами, их вы от меня еще наслушаетесь, когда будете приходить на мои лекции. Они часто стоят первыми, так что мужайтесь. – Он попытался зловеще хохотнуть, чем вызвал новый прилив воодушевления у курсантов. Никто не боялся ни его лекций, ни его практических занятий, все жаждали поскорее к ним приступить. – Начнем, пожалуй! – Фром приподнял металлический купол, стоявший перед ним на кафедре, обнажив большой грубый камень, обточенный до идеальной сферы и зажатый металлическим обручем, прикрепленным ножками к подставке. – Церемония будет проходить так: я называю ваше имя по списку, вы выходите со своего места, поднимаетесь на кафедру, произносите реплику, к которой готовились очень долго, и кладете руку на распределительный камень. В зависимости от его цвета вас официально определят на тот поток, на который вы и так уже вовсю рветесь. – Фром развернул большой журнал в кожаном переплете, любовно разлинованный канцелярами специально для академии, и поправил очки, вглядываясь в список курсантов, выведенный каллиграфическим почерком секретаря ректора. – Курсант Леонард Асгер!

В четвертом ряду поднялся юноша с нашивкой «И», сидевший в центре, и зашагал в сторону прохода, ведущего к сцене. Расстояние между рядами было рассчитано на эти перемещения, поэтому позволяло свободно вставать и выходить со своего места, не тесня и не беспокоя при этом остальных.

Хейли крепче сжала руку Малкольма.

– Начинается, – шепнула она. – Святые, мне страшно…

– Где бы записать? Несравненная Хейли Энкель боится, – усмехнулся Кифер.

Малкольм строго посмотрел на него.

– Это не смешно, Кифер, – сказал он, и друг сконфуженно замолк, насупившись.

Тем временем курсант Асгер дошел до кафедры и поравнялся с профессором Фромом. Тот приветливо кивнул ему, как первопроходцу, и указал на камень.

– Я, Леонард Асгер, клянусь следовать пути, указанному распределительным камнем, верой и правдой служить республике и продолжать дело Святых.

– Клятва засвидетельствована, – одобрительно сказал Фром и кивнул в сторону камня, сделав пару шагов назад.

Леонард прикрыл глаза, положил руку на серую сферу, и полсцены залило ярко-зеленое сияние. Курсант открыл глаза и ликующе улыбнулся.

– Поздравляю вас, Ищущий Асгер. Можете вернуться на свое место.

Леонард развернулся и зашагал обратно намного быстрее и бодрее, чем выходил на сцену. Фром проводил его ностальгической улыбкой и легким покачиванием головы, словно бы говорившим: «молодо-зелено». Он снова встал за кафедру и назвал новое имя.

Для Малкольма время начало течь преступно медленно. Он наблюдал за тем, как из разных рядов то и дело поднимаются курсанты, проходят к кафедре, говорят давно заученные слова и прикасаются к сфере. Поначалу перед самым касанием сердце Малкольма пропускало удар, но вскоре он расслабился. Видимо, легкая паника Лиз Хартиг на какое-то время передалась и ему.

– До моей фамилии еще так долго, – протянул Кифер. – Вы с Хейли пройдете раньше.

– Радуйся, что ты не Зальцман, – усмехнулся Малкольм. – Ну, и не Асгер.

– А почему не Асгер? Он же первым пошел, – удивился Кифер.

– Зато теперь он вынужден ждать всех остальных.

Они взглянули на Леонарда, сидящего в окружении друзей, которые еще не прошли церемонию, и те то и дело хлопали его по плечам и о чем-то расспрашивали, хотя распределение проходило на их глазах.

Малкольм рассеянно погладил Хейли по тыльной стороне ладони большим пальцем. Кожа у нее на ладонях была слегка шершавая. Так она реагировала на холод. У нее грубели руки с первыми осенними деньками и оставались такими до весны. Хейли этого очень стеснялась и поначалу прятала руки от прикосновений, но вскоре привыкла. Сейчас она даже не вздрогнула, когда Малкольм ее коснулся, и не попыталась со смущенной улыбкой в очередной раз сказать: «Не надо, они шершавые».

Глядя на курсантов, выходящих на кафедру к Фрому, Малкольм думал о том, как тот же самый путь проходил Герман Ленске. Волновался ли он? Глядя на него сейчас, трудно было представить, что этого видавшего виды Ищущего может хоть что-то напугать. Интересно, каким он был, будучи курсантом? Малкольму хотелось верить, что он хоть сколько-нибудь на него похож. О своем отрочестве Герман рассказывал мало. В основном делал акцент на академии и веселых историях с сокурсниками, но про себя – почти ничего не говорил. Надо будет расспросить его при случае… если он, конечно, посетит академию.

– Курсант Малкольм Кросс! – возвестил Фром.

Хейли тихо ахнула и вцепилась в руку Малкольма сильнее прежнего, но тут же вернула самообладание и ободряюще улыбнулась. Он кивнул ей и поднялся с места.

– Чур, моя кровать в новом общежитии у окна, – сказал ему Кифер, когда тот проходил мимо него.

– Обойдешься, – шепнул Малкольм, криво ухмыльнувшись. Хотя он был не против спать подальше от окна из-за тех странных ночных зовов, которые периодически пробуждали его ото сна.

Идя вдоль ряда, он прислушивался к тихим разговорам сокурсников. Говорят ли они о нем? Вспоминают ли его историю? Он боялся, что снова услышит в свой адрес «оскверненный», и это выбьет его из колеи. На миг ему показалось, что сейчас он прикоснется к сфере, и вся сцена заалеет от света распределительного камня. Что тогда будет? Его тут же пустят в расход? Фром наложит на него печать?

Все будет нормально, просто иди. И, ради Святых, не споткнись, – скомандовал себе Малкольм. Его терзания не были видны сокурсникам: шел он твердо, в меру быстро и уверенно. Взойдя на кафедру, он на секунду подумал, что забыл слова, но тут же успокоился: клятву он помнил еще лучше, чем легенду о возникновении Скверны.

– Я, Малкольм Кросс, клянусь следовать пути, указанному распределительным камнем, верой и правдой служить республике и продолжать дело Святых, – как можно тверже произнес он.

– Клятва засвидетельствована, – сказал Фром с ободряющей улыбкой.

Снова кивок в сторону камня и два шага назад, как он делал каждый раз.

Малкольм сосредоточился, посмотрел на камень.

Его рука легла на поверхность, и он не посмел закрыть глаза. Он должен был видеть ту точку, из которой вырастет его судьба.

Шар засветился, и половина сцены вместе с кафедрой озарились ярким синим сиянием.