Закаты и рассветы

© Москвин И., 2025

© ИК «Крылов», 2025

I

Коллежский советник Леонид Алексеевич Шереметевский, начальник сыскной полиции Санкт-Петербурга, со времени вступления в должность никогда доселе не находился в столь раздражённом состоянии. Преступники в столице не давали спокойной жизни. Оно и понятно: крупный город, а тем более центр государства, всегда привлекает бандитов, убийц и воров. Здесь можно спокойно, и даже без документов, затеряться среди сотен тысяч обывателей. А какое поле для деятельности – это же мечта любого преступника!

С января месяца 1897 года в столице объявились люди, которые никого не убивали, никому увечий не наносили, но с завидной периодичностью опустошали кошельки, обирая подгулявшую в питейных заведениях публику. Всё бы ничего, такое случалось во все времена. Но здесь разыгралось невиданное ранее – потерпевшие лишались памяти и не могли вспомнить, что с ними произошло не только в тот день, когда они встретили злоумышленников, но и в последующие. Словно кто-то взял в руки тряпку и стёр события из жизни.

– Леонид Алексеевич, – сегодня докладывал чиновник для поручений Яков Яковлевич Коцинг. Щурил глаза, будто на лицо падал солнечный свет, и смахивал со лба капли пота, словно переволновавшийся гимназист на экзамене. Яков Яковлевич нервничал, несмотря на то, что с начальником, как говорится, съели пуд соли и не одну бездомную собаку обглодали. Ведь сколько раз ездили в командировки для дознания особо сложных убийств, с которыми местные полицейские заходили в глухой тупик. – Леонид Алексеевич, все пострадавшие абсолютно ничего не помнят или вспоминают с большим трудом, в каком трактире их опоили.

– Я это слышу уже не первый раз. И каждый раз одно и то же. Неужели пострадавшие… – Шереметевский хотел выругаться, но сдержался.

– Леонид Алексеевич, всех потерпевших находили в разных частях города и, как правило, в глухих улицах, где и днём никто не ходит, не то что ночью.

– Одно радует, – Шереметевский чувствовал, что должность делает получившего её бесчеловечным. Сей человек начинает относиться к происшествиям всего лишь как к фактам, его волнует лишь то, будет ли дело раскрыто или так и останется безымянной папкой в архиве, – что все потерпевшие хотя бы живы и здоровы, пусть только лишились денег и ценностей. Но всё-таки неужели нет ничего, никакой зацепки?

– Я бы не сказал, что нет, – Яков Яковлевич нахмурился, но тут же расплылся в улыбке. – Две первые жертвы, Сергей Иванович Петькин и Евграф Семёнович Репьёв, припомнили, что заходили: один в трактир на Шлиссельбургском, второй в «Вену», которая в селе Александровском, но тоже по Шлиссельбургской дороге.

– И что вы, Яков Яковлевич, предприняли? – с раздражением спросил Леонид Алексеевич.

– Пока ничего, – Коцинг наклонил голову к левому плечу, хотел продолжить, но его перебил начальник сыскной полиции:

– Позвольте полюбопытствовать, почему? – Последнее слово вылетело, словно камень из пращи, резко и со свистом.

– Вышеупомянутые мной господа только сегодня утром явились к нам, в сыскное отделение. Это удача, что они начали что-то вспоминать.

– Хорошо, – уже примирительным тоном сказал всё ещё раздражённый Шереметевский. – Но вы проверили трактиры, которые находятся рядом с местами проживания и службы потерпевших?

– Да, там никто не мог вспомнить наших обворованных, тем более они обедают дома, у каждого из них есть кухарка.

– Но я не понимаю, – потёр виски Леонид Алексеевич, – если потерпевшие обедают дома и ни в какие заведения не ходят, то как они могли туда попасть?

– Господин Петькин лишился места и в силу таковых обстоятельств решил…

– Залить беду водкой? Занимательно – иностранец стреляется или в петлю лезет, а наш человек не придумал ничего лучшего, чем залить очи до потери сознания.

– Совершенно верно, есть такая черта. Наш потерпевший сперва долго бродил по городу, не решаясь вернуться домой, чтобы не огорчать жену. Вот и зашёл по дороге в первый попавшийся трактир. Там взял штоф и, как полагается, приложился…

– Понятно, – покачал головой Шереметевский, – там к нему подсели добрые люди, которым господин Петькин излил в пьяном угаре душу, а так как у него при себе имелись деньги… – Леонид Алексеевич вопросительно посмотрел на Коцинга.

– Именно так. Петькин хранил деньги в служебном сейфе, ему пришлось их оттуда забрать.

– И пошёл в трактир, – подытожил начальник сыскной полиции, – где после выпитого потерял память.

– Да, потерял.

– Неужели сейчас начала возвращаться?

– Да.

– Спустя столько времени?

– Спустя три месяца.

– Вам не кажется это странным?

Коцинг только пожал плечами. За него вступился присутствующий в кабинете чиновник Силин.

– Леонид Алексеевич, – всегда, когда брал слово, Александр Петрович поднимался с места. Невысокого роста, широкий в плечах, словно борец в цирке, с густыми усами на постоянно сосредоточенном лице, где даже брови сходились на переносице, – времени прошло со дня первого ограбления немало, но преступники чувствуют себя в питейных заведениях, простите, как рыба в воде. Однако сейчас понятно, что они выбирают жертву не только по расстроенному виду, но и по содержимому кошелька. Знакомятся с ним, участливо выслушивают его историю, а уже потом подмешивают какой-то порошок или зелье. Здесь нам доктора помочь не смогли. А то, что к потерпевшим начинает возвращаться память, это нам на руку. Возможно, смогут припомнить не только заведения, в которых заливали горе, но и тех, кто им сочувствовал.

Вместе с должностью Шереметевский получил в нагрузку и помощника – коллежского асессора Силина, прибывшего из варшавской сыскной полиции, где он в последнее время готовился стать начальником сыскной полиции уже Санкт-Петербурга, но не сложилось. Леонида Алексеевича знали как хорошего специалиста по уголовному розыску не только в Департаменте полиции, но и в Министерстве внутренних дел. Перевесило то, что в нынешнее время надобен именно такой человек, а не администратор, способный только к составлению отчётов. Предыдущий начальник сыскной полиции господин Вощинин Платон Сергеевич сам попросился в отставку: в последние годы здоровье его почему-то в одночасье ухудшилось, он понял, что исполнять обязанности начальника сыскной полиции не может, а постоянно находиться на излечении не позволяла профессиональная гордость. Всё-таки столько лет отдано борьбе с преступниками. Господин Силин уже примерял на себя новую должность, но не случилось. В департаменте рассудили иначе, и новым начальником сыскной полиции стал Шереметевский. Зла Александр Петрович не затаил и даже не впал в обиду, ибо всегда пребывал во всех местах, где доводилось служить, на вторых ролях.

– Александр Петрович, мне ваши резоны понятны, но у нас двадцать восемь потерпевших. Вы понимаете? Не один, не два, не пять, наконец, а целых двадцать восемь! И ни одного внятного показания. Где, когда и с кем? Директор департамента сучит ногами, министр не знает, что докладывать государю. А мы, то есть я, киваю на то, что потерпевшие потеряли память. Но мы же с вами не первый год в сыскной полиции. Неужели перевелись внештатные сотрудники? Неужели никто ничего не видел, не слышал и не знает? Тогда позвольте полюбопытствовать, куда уходят средства из фонда для поощрения агентов? Не подскажете, Александр Петрович?

Слышался только стук костяшек пальцев по столу. Яков Яковлевич сжал губы, играя желваками. Потом сочувственно посмотрел на начальника сыскной полиции. Теперь он понимал, что на вышестоящих чиновников всегда давит не только груз ответственности, но и тяжесть вопроса: когда преступник или преступники будут пойманы?

– Хорошо, – Шереметевский устало провёл рукой по лицу, – идите работать. Обо всём сразу же докладывайте мне лично и в любое время дня и ночи.

Сыскные агенты поднялись, не глядя друг на друга, придвинули стулья к столу и вышли из кабинета, где на стене висел во весь рост парадный портрет нынешнего государя Николая Александровича, устремившего взгляд куда-то вдаль. Но каждому из чиновников казалось, что нынешний царь наблюдает именно за ним, выражая своё недоумение – а может быть, вы, господа, занимаете должности не по рангу?

В коридоре чиновники не перекинулись, как обычно, парой слов, а молча разошлись каждый в свою сторону, будто оба провинились перед начальником.

Яков Яковлевич за прошедшие два месяца десятки раз встречался со своими завербованными агентами, провёл сотни бесед с родными, соседями, даже иной раз и со случайными знакомыми потерпевших. Но сведений практически никаких не получил. Да, все заходили в трактиры и после этого память как ножом обрезало. Никаких воспоминаний, даже обрывочных. Да, такое, чтобы ничего после выпитого не помнил, кроме чёрного непроницаемого пятна, могло случиться с одним потерпевшим. Но здесь-то не один, не два…

Чиновник для поручений Коцинг даже ходил в университет и встречался с профессорами, которые изучают человеческий организм, с химиками, которые занимались ядами. Но никто толком не мог ничего сказать, только выказывали удивление.

– Как – два месяца? Не может того быть!

А один из профессоров взял под локоть Якова Яковлевича и попросил:

– Господин Коцинг, когда поймаете этого… – профессор хотел сказать «учёного господина», но споткнулся об эти слова: как-то неуместно они бы прозвучали, – э-э… преступника, позволите с ним побеседовать?

– Непременно, – пообещал, скрежетнув зубами, чиновник для поручений.

Словом, времени на господ профессоров он потратил много, но толком ничего не узнал.

Яков Яковлевич решил, прежде чем начать обходить трактиры, которые после большого перерыва вспомнили первые потерпевшие, переговорить с ними. Возможно, какие-то мелочи проявятся вспышками в памяти, эдакими яркими сполохами.

Сергея Ивановича Коцинг дома не застал. Жена сказала, что Петькин направился на очередную аудиенцию, но теперь в Министерство уделов, где служил его давний знакомый, пообещавший замолвить словечко перед каким-то начальником, и когда муж вернётся – неизвестно.

Второй потерпевший, Евграф Семёнович, к счастью чиновника для поручений, не спешил устраиваться на новую службу. Доходов с имения, хоть они и были невелики, хватало и на пропитание, и на ложу в Александринском театре.

– Господин Репьёв, – вместо приветствия сказал Коцинг, переступив порог домашнего кабинета хозяина.

– Яков Яковлевич, – Евграф Семёнович постарался придать лицу приветливое выражение, будто ещё минуту назад не пробурчал горничной жены: «Что это его приволокло?». – Какими судьбами?

– По вашу душу.

Репьёв опешил и состроил страдальческую гримасу, будто пришедший сыскной агент намеревается произвести жестокую пытку с применением средневековых средств.

– Яков Яковлевич, – теперь лицо Евграфа Семёновича выражало недоумение. – По какую душу?

– По вашу, – и Коцинг без приглашения сел по другую сторону стола от хозяина. – Здесь до меня слухи дошли, что вы, милейший Евграф Семёнович, начали вспоминать не только тот трактир, в котором с вами произошло несчастье, но и людей, с которыми вы там… – хотел сказать «пьянствовали», но пожалел Репьёва, – нечаянно столкнулись.

– Кто это вам сказал? – хотел было возмутиться хозяин, но под взглядом чиновника для поручений стушевался и даже слегка покраснел. – Да, Яков Яковлевич, я стал кое-что вспоминать, но помилуйте, – голос его стал довольно высоким, словно у торговки на базаре, – я не помню всего. Будто кто-то закрасил все мои воспоминания чёрным цветом.

– Но вы же вспомнили, что заходили в ресторацию на Шлиссельбургском?

– Да, но именно после него у меня в памяти провал.

– Скажите, Евграф Семёнович, как вы туда попали? Ведь где ваш дом и где питейное заведение? – Яков Яковлевич намеренно произнёс «питейное».

– Я… – Репьёв нахмурил лоб и тяжело задышал, видимо, очень ему не понравились слова сыскного агента. Хотел было выказать своё негодование, но сник. Вопросы заданы правильные. Не службы он лишился в тот день… Будто чёрт дёрнул его тогда поссориться с женой и отправиться от досады к любовнице, чтобы утешиться в её объятиях. Но та, как в пошлых газетных рассказиках, была с другим. И утешала того второго, более молодого и красивого. Вот и захотелось забыться в винном фужере – выплеснулась наружу злость на весь окружающий мир. В конце концов он оказался у Александро-Невской лавры. Нет, чтобы подумать о душе, – вместо этого его понесло в кабак… Вот такие воспоминания промелькнули в голове у хозяина кабинета. Он открыл рот и с каким-то детским испугом сперва прошептал, а потом с усилием проговорил:

– Я… Понимаете, Яков Яковлевич, в тот день всё пошло наперекосяк. Всё и с самого раннего утра. Всё, – он замотал головой. – В прошлый раз я вам сказал, что лишился по оплошности службы и поэтому в расстроенных чувствах не понимал, что делаю. Я сказал вам неправду. В то утро я повздорил с женой, да так, что мне недоставало сил оставаться дома, да и на службу идти не хотелось. Опять, простите, эти постные министерские рожи. – Он передразнил кого-то: – «Здравия вам, Евграф Семёнович. Не соблаговолите ваше пальто, Евграф Семёнович? Не изволите ли подписать, Евграф Семёнович?» – Лицо Репьёва налилось кровью, но он сдержал себя. – И я поехал, – здесь он понизил голос, – по питейным заведениям. Вначале здесь, на Васильевском, потом на Невском, пока не добрался до Лавры, а там, вы знаете, зашёл в злосчастную ресторацию – и всё… далее ничего не помню.

– Но вы всё-таки вспомнили ресторацию?

– Да, знаете, какие-то картинки, потом появились люди, размытые, как через грязное окно, – и вы представляете, теперь я, как бы вам это объяснить, начал видеть лица тех, кто сидел со мной за столом.

– Вы их узнаете, если встретите?

– Боюсь, что пока нет. Я же говорю, они размытые, будто смотришь в мутное окно, и вокруг них сплошной туман.

– Скажите, вы вспомнили только лица?

– Нет-нет, ещё и голоса. Вот голоса я помню, – и тихо добавил: – один мужской, такой мягкий баритон, убаюкивающий, словно всю жизнь пел колыбельные песни. Ну, прямо как в детстве, – Евграф Семёнович мечтательно посмотрел мимо сыскного агента, затем вздрогнул, словно очнулся. – А второй – женский.

– Женский?

– Именно так. Но он был каким-то… даже не знаю, как его описать, но скорее командным.

– Вам не показалось, что женщина в этой парочке за главную? Так сказать, руководит напарником?

Репьёв словно чему-то обрадовался.

– А ведь вы правы, Яков Яковлевич. В этом дуэте женщина, видать, и впрямь главная.

– Благодарю, Евграф Семёнович. Вы не припомните, в котором часу вы попали в ту ресторацию?

– Яков Яковлевич, – хозяин скривил губы в улыбке, – вы думаете, я тогда за временем следил? Не обессудьте. Но если опять что-то в голове промелькнёт, то я сразу к вам. Уж очень хочется мне, чтобы вы их изловили. Мне не денег, господин полицейский, жалко, которые они у меня украли, – бог с ними, с этими деньгами, – мне за себя обидно. Вы понимаете, меня, как дворового пса, сперва по голове погладили, приголубили, участие выказали, а потом на помойку выбросили. Хорошо, что хоть жив остался. А могли бы удавку на шею или нож под сердце…

В 11 часов 28 минут, как отметил дежурный чиновник в журнале происшествий, он поднял трубку телефонного аппарата. Слышимость оставляла желать лучшего, но жаловаться не приходилось. Сквозь электрические помехи в виде потрескиваний и далёкого эха пробился бравый командный голос, который первым делом представился, давая понять тем самым, что телефонирует по серьёзному вопросу:

– Пристав Шлиссельбургского участка ротмистр Барач. – И продолжал тем же бравым тоном: – Сегодня утром недалеко от Ямской слободы, – и пояснил, будто человеку, не знакомому с городом, – от села Смоленского и здания участка, местным жителем, – видимо, заглянул в бумагу, но произносить фамилии не стал, посчитал излишним, – найдено тело мужского пола со следами насильственной смерти. Я прошу господина Шереметевского командировать к нам агента отделения для проведения дознания, – говоривший облегчённо выдохнул, что не укрылось от дежурного чиновника.

– Простите, господин ротмистр, вы сказали: «Село Смоленское»?

– Так точно.

– Но оно не так уж мало. Где вас там искать?

После некоторого молчания пристав произнёс:

– Близ здания участка.

– До приезда агента сыскной полиции, – взял за Леонида Алексеевича на себя ответственность дежурный чиновник, – ничего не трогать и огородить место преступления, чтобы ваши, – позволил себе вольность, – надзиратели, городовые и местные жители не натоптали, как стадо коров.

– Это само собой. Я уже распорядился сделать так, как вы сказали. Когда ожидать прибытия сыскного агента?

Дежурный нахмурился и подумал, что напрасно он обещал приставу прислать агента. А ну как Леонид Алексеевич отмахнётся и заявит, что пристав и его люди сами в состоянии провести дознание?

– Господин Шереметевский сейчас примет решение. Скажите, куда вам телефонировать?

– Я сейчас на механическом заводе, – возникла некоторая пауза, – и сразу же отправлюсь на место, где нашли тело. Поэтому ждать буду там.

– Хорошо.

Дежурный чиновник аккуратно опустил телефонную трубку и вытер платком бисеринки пота, выступившие на висках.

– Н-да.

Леонид Алексеевич сидел, склонившись над столом, читал, нахмурившись, какой-то документ и шевелил беззвучно губами. Сразу видно, что настроение мрачное, а здесь ещё и дело, скорее всего, об убийстве.

– Разрешите?

Шереметевский поднял глаза на вошедшего чиновника и обречённо вздохнул.

– Ну, что там ещё?

– Леонид Алексеевич, телефонировал пристав Шлиссельбургского участка ротмистр Барач: в селе Смоленском найден мужской труп со следами насильственной смерти.

– Стало быть, село Смоленское… Где, точнее? – Леонид Алексеевич посмотрел в окно, где солнце отсчитало полуденный час. Действительно, настроение оставляло желать лучшего. Сказывалась усталость и от службы, и от домашних дел. Господь две недели тому подарил четвёртого ребёнка, названного тоже Леонидом. Тщеславие, видите ли, взыграло. Захотелось, чтобы имя продолжало жить, если что… А это «что» на сыскной службе очень уж непредсказуемо. Сегодня ты ловишь бандитов, а завтра сам станешь их законной добычей и нарвёшься на пулю или нож при задержании. Хотя не следует бросаться самому на преступников – есть штат сыскного отделения, а в нём имеются и богатыри, способные одним ударом свалить с ног даже самого стойкого. Но привычка, как говорят, – вторая натура. Если задерживать кого-то, то только самому, чтобы показать пример сотрудникам.

– Недалеко от здания полицейского участка.

– Даже так? – Шереметевский вскинул правую бровь. – Неужели подкинули?

– Так доложил ротмистр.

– Занятно. Труп – и возле участка, – ещё больше нахмурился начальник и, будто о чём-то размышляя, не глядя на принесшего дурную весть подчинённого, поинтересовался: – Кто из чиновников сейчас в отделении?

– Василий Константинович, – дежурный чиновник имел в виду надворного советника Викторова, – и Аполлон Александрович.

Услышав второе имя – коллежского асессора Жеребцова – Шереметевский скривился. Последний хоть и обладал хваткой полицейского, но недоставало в нём сыскной жилки, чтобы сразу же, без раздумий, принимать правильное решение. Леониду Алексеевичу не нравилось, что Аполлон Александрович более полагался на суждения начальника, нежели на свои.

– Пригласите ко мне Викторова, – и тут же добавил: – И распорядитесь, чтобы подали экипаж. Я сам поеду в Смоленскую.

Начальник сыскной полиции мог и не выезжать на место преступления – для этой цели есть чиновники для поручений, – но Леонид Алексеевич предпочитал сам осмотреть убитого или убитых и местность, где было совершено злодеяние.

– И, будьте любезны, пошлите за доктором… Хотя нет, мы заедем за ним по дороге, – но тут же подумал: «А если старшего врача полиции надворного советника Еремеева не окажется на месте?» – Господи, – спохватился начальник сыскной полиции, – телефонируйте Ивану Васильевичу, что мы за ним заедем.

Василий Константинович Викторов ростом не вышел, но Всевышний не обделил чиновника для поручений ни статью (эдакий крепыш, будто борец из цирка), ни умом. Схватывал всё на лету… правда, сам же иной раз принимал решения не очень толковые. Иногда, чтобы не выполнять розыска, когда дело касалось какого-нибудь найденного трупа оборванца, приводил в отделение первых попавшихся и назначал их виновными. За что ему попадало от начальника. Но, надо отдать должное, никогда за спины подчинённых не прятался. И если что-то пошло по его вине не так, то отвечал всегда сам. – Леонид Алексеевич, вызывали?

– Собирайтесь, в Смоленской слободе найден труп, – и Шереметевский пояснил, чтобы не держать Викторова в неведении: – Предстоит работа по дознанию. Более ничего добавить не могу, сам не знаю. Я видел некоторое время тому назад надзирателя Гурского, вот его тоже возьмите с собою.

Выехали через четверть часа.

Роман Сергеевич Гурский сидел и ни о чём не спрашивал. Знал, что Леонид Алексеевич сам расскажет обо всём, что известно на данную минуту. Но начальник продолжал молчать, только смотрел на пробегающие по сторонам дома. Вначале ехали по улице Глинки, которую недавно переименовали по распоряжению государя в честь русского композитора, потом по Благовещенской, выехали на набережную Невы. Шереметевский повернул голову и стал созерцать тёмные воды реки, мерно катящиеся между гранитных плит, сковавших берега. Потом свернули, чтобы взять с собою старшего врача полиции, который оказался в этот час дома.

Иван Васильевич, сутуловатый и довольно подвижный, уже ждал на улице прибытия экипажа. Сел на свободное место, вежливо поздоровался и, поправив очки, поинтересовался:

– И где ждёт нас в этот раз убиенный?

– В Шлиссельбургском участке, – за начальника ответил чиновник для поручений Викторов.

– Что с ним?

Василий Константинович пожал плечами и отвернулся.

Иван Васильевич хмыкнул, помотав головой.

Оставили позади здания стеклянного завода, проехали под Финляндским мостом.

Так и продолжали молчать до Шлиссельбургского участка.

Начальник, казалось, не имел желания прерывать затянувшуюся паузу, а подчинённые не стали приставать с расспросами.

У двухэтажного здания из потемневших от времени брёвен извозчик натянул вожжи, и лошадь замерла, помахивая хвостом.

– Приехали, – обернулся возница, сверкнув чёрным провалом на месте переднего зуба.

Леонид Алексеевич резво поднялся и соскочил на землю. Хорошо хоть дождей в последнее время не было, иначе сразу провалился бы в грязь. Впереди тёмной массой выделялись Рожковские провиантские склады, тянущиеся дальше по берегу Невы.

Левую сторону здания занимало присутствие. Над дверью висела вывеска, когда-то белая, а теперь ставшая серой, но буквы читались отчётливо – «Полицейский участок». «Шлиссельбургский» отсутствовало. Зная происходящие изменения во власти, можно было предположить, что менялось название не раз, поэтому. видимо, решено было написать просто и доходчиво всего два слова.

С нынешним приставом – ротмистром Барачем Шереметевский знаком не был, хотя с предшественником его приходилось встречаться не раз. Последняя встреча произошла перед самым переводом Семёна Семёновича Иванова в Вятскую губернию, где участковый пристав должен был занять должность исправника какого-то уезда. Леонид Алексеевич вспомнил тот сентябрьский день с моросящим мелким дождём и тяжёлыми свинцовыми тучами, едва не задевавшими макушки деревьев. Тогда между слободой Фарфоровского завода и селом Михаила Архангела на отшибе Большой Шемиловской улицы под вечер нашли задушенную женщину, перед смертью варварски избитую. Опознали её до приезда сыскной полиции. Оказалась местной жительницей, матерью троих детей Варварой Петровой. Муж, щуплый, лет сорока, невзрачный, с пропитым лицом, ломал руки и лил, как показалось начальнику сыскной полиции, крокодиловы слёзы. Леонид Алексеевич опросил соседей и выяснил, что мужчина очень уж ревновал жену. И постоянно, с усердием, избивал Варвару, для того чтобы преподать урок – женщина должна быть мужниной собственностью и взгляд от полу поднимать не имеет права. Приятели, зная такую черту Василия, подливали масла в огонь, приписывая женщине множество молодых полюбовников. Вот в один ненастный день и случилось несчастье.

Муж отнекивался, размазывал слёзы и сопли по лицу – мол, он так любил убитую, что теперь жизни без неё не представляет. Но потом, припёртый к стенке сведениями, которые полицейские узнали в результате опроса соседей и приятелей, сознался в избиении и удушении жены.