Доктор баронесса. Мама для дочери Графа.

Глава 4

Тяжелые медные котлы звякнули о каменный пол, и по спальне поплыл густой, влажный пар. Марта ввалилась в комнату, раскрасневшаяся, запыхавшаяся, с подолом, мокрым от выплеснувшейся воды. Следом за ней в дверях маячил Ганс — хромой конюх с вечно испуганным лицом. Он занес два пузатых кувшина с вином, опасливо косясь на меня, словно я могла в любой момент обратиться в оборотня.

— Оставь и уходи, Ганс! — скомандовала я, и голос мой, надтреснутый и хриплый, все же заставил его подпрыгнуть на месте.

Конюх исчез, едва не прищемив себе пальцы дверью. Марта осталась одна. Она стояла посреди комнаты, переводя взгляд с кипятка на вино, и в её глазах плескался первобытный ужас.

— Миледи, да как же… Вино-то кислятина, самое дешевое, барон его только для слуг держал. А воды-то столько зачем? Мыться вам сейчас никак нельзя, застудитесь…

— Подойди сюда, — я поманила её слабеющей рукой.

Жар выжигал меня изнутри. Я чувствовала, как на лбу выступает холодная испарина, а перед глазами начинают плавать яркие оранжевые пятна. Это был предел. Если я не сделаю этого сейчас, через час у меня просто не хватит сил разлепить веки.

Марта подошла, мелко крестясь.

— Руки, — я указала на лохань. — Мой их. Тщательно. А потом вылей на них вино. Все целиком, до локтей.

— Вином-то? — она ахнула. — Чистый перевод продукта…

— Мой! — я сорвалась на крик, который тут же перешел в судорожный кашель. — Это не продукт, Марта. Это твоя жизнь и моя. Делай!

Она подчинилась. Я наблюдала за ней, борясь с тошнотой. В нормальной жизни я бы потратила десять минут только на обработку кистей. Здесь у меня было только прокисшее вино, в котором спирта едва ли наберется десять градусов, и крутой кипяток.

Пока Марта, всхлипывая, терла ладони песком и поливала их вином, я проводила инвентаризацию «инструментов». На прикроватном столике, который Марта по моему приказу застелила относительно чистым льном, лежали: длинная игла для шитья, моток проваренной в кипятке нити, миска с липовым медом и острый нож, которым Берта обычно разделывала птицу. Нож я заставила прокалить в огне дочерна.

— Теперь слушай меня, — я заставила Марту склониться ниже. — Внутри меня осталась… грязь. Куски того, что должно было выйти вместе с ребенком. Они гниют. Если мы их не вытащим — я сгорю.

Марта побледнела так, что стала похожа на гипсовую маску.

— Я не смогу… Миледи, я ж не коновал, я только повитуха… Я не могу в живое тело руками лезть…

— Ты не в тело лезешь. Ты лезешь в рану, — я схватила её за запястье. Мои пальцы, тонкие и ледяные, впились в её кожу. — Представь, что ты вычищаешь колодец от падали. Если оставишь хоть горсть — вода отравит всю деревню. Ты будешь моими руками, Марта. Я буду говорить — ты будешь делать.

Я заставила её принести кожаный ремень — старый, потертый пояс покойного барона. Свернула его в несколько раз и засунула в рот. Зубы сразу ощутили вкус старой кожи и пыли. Это будет мой наркоз.

— Начинай.

Первый толчок боли был таким, что я едва не прокусила кожу ремня. Марта действовала неумело, её пальцы дрожали, она постоянно шептала молитвы, прерываясь на икающие всхлипы.

«Атония матки. Субинволюция. Остатки плацентарной ткани», — мой мозг привычно наклеивал ярлыки на этот кошмар, пытаясь превратить мои страдания в клинический случай. Это помогало. Если я видела в себе не умирающую женщину, а объект операции, боль становилась… терпимее.

— Глубже, Марта! — прохрипела я, выплюнув ремень на секунду. — Сжимай… пальцами. Ты должна почувствовать что-то твердое, скользкое. Тащи это наружу!

Марта закричала. Коротко, задавленно. Она вытащила окровавленный сгусток, который шлепнулся в таз с характерным влажным звуком. Я почувствовала, как по ногам потекло горячее. Кровотечение усилилось, но это была «хорошая» кровь — матка начала реагировать на механическое раздражение.

— Еще! Не останавливайся!

Я снова закусила ремень. Пот заливал глаза, мир сузился до размеров этой кровати и тяжелого дыхания Марты. В какой-то момент я почувствовала, что проваливаюсь. Темнота стала манить, обещая покой и отсутствие этой раздирающей пытки.

«Ксюша», — я вызвала этот образ в памяти. Ксюша смеется. Ксюша бежит по траве.

Я рывком вернулась в реальность.

— Вино! — я указала на кувшин. — Лей внутрь. Прямо туда.

Марта задрожала всем телом.

— Миледи, вы ж умрете от крика! Это ж как солью на рану!

— Лей, дура!

Когда холодная, кислая жидкость коснулась воспаленной ткани, я думала, что у меня остановится сердце. Тело выгнулось дугой, я услышала хруст собственных суставов. В ушах зазвенело, а рот наполнился привкусом меди. Я кусала ремень так, что челюсти сводило судорогой.

Но это был очищающий огонь.

— Теперь мед, — прохрипела я через вечность. — Обмажь иглу и нить. И зашивай. Там, где порвано.

Я диктовала ей каждый стежок. Марта, чьи руки теперь были по локоть в моей крови, вдруг перестала плакать. В ней проснулась та самая крестьянская сосредоточенность, с которой латают зимнюю одежду. Она шила аккуратно, стараясь не смотреть мне в лицо.

Я чувствовала каждый прокол. Кожа баронессы была тонкой, почти прозрачной.

— Последний, — выдохнула я, когда игла в последний раз вошла в плоть. — Завязывай узел. Крепко.

Когда всё было кончено, Марта просто осела на пол. Она сидела в луже воды и крови, прислонившись спиной к тяжелой ножке кровати, и смотрела на свои руки так, словно они ей больше не принадлежали.

Я лежала, не в силах пошевелить даже пальцем. Но внутри… внутри что-то изменилось. Тяжелый, гнилостный ком внизу живота исчез. На его месте была чистая, пульсирующая боль, но она была живой.

Я потянулась рукой к животу и нажала. Больно. Но матка… матка была твердой, как небольшой мяч. Она сократилась.

— Марта… — позвала я.

Старуха подняла голову. В её взгляде не было жалости. Там было что-то среднее между фанатичным обожанием и смертельным страхом. Она видела, как женщина сама, без священника и магии, вытащила себя из могилы.

— Вино… — я указала на остатки в кувшине. — Дай мне. Пить.

Она поднялась, ноги её подкашивались. Подала мне кружку. Я пила жадно, давясь этой кислятиной, чувствуя, как алкоголь немного притупляет остроту ощущений.

— Убери здесь всё, — приказала я. — Гансу скажи, чтобы вымыл пол со щелоком. И пусть сожгут всё тряпье. Всё до единого лоскута.

— Да, миледи, — Марта склонила голову так низко, что едва не коснулась лбом моих колен. — Всё исполню. Вы только… отдыхайте. Вы ведь теперь… святая, не иначе.

— Я не святая, Марта, — я закрыла глаза, чувствуя, как наваливается спасительный сон. — Я просто очень злая.

Лихорадка еще не ушла, я знала это. Ночью меня снова будет трясти, а организм будет бороться с остатками токсинов. Но главную опухоль мы вырезали.

Я засыпала под звуки того, как Марта скребет пол. В моем сне больше не было белого коридора. Там была я, в белом халате, стоящая посреди средневекового двора со скальпелем в руке. И за моей спиной стояла тень Ксюши.

«Я выжила, мышонок. Теперь твоя очередь подать знак».

Я провалилась в сон, зная, что завтра я проснусь другой. Баронесса Валери окончательно умерла на этом столе. Осталась только Валентина. И горе тому, кто встанет у неё на пути.

Глава 5(Дариан)

(от лица Дариана)

Снег на Севере не просто падал — он обживал пространство, превращая замок Ройс в ледяной склеп, где время замерзало в углах вместе с серой пылью. Я стоял у окна восточной башни, наблюдая, как метель стирает границы между небом и землей. Прошел месяц с той ночи, когда лихорадка отступила от моей Кассии, но радость спасения обернулась для меня испытанием, к которому я не был готов.

Я — Дариан Ройс, человек, чье имя заставляет содрогаться мятежных лордов, — пасовал перед восьмилетней девочкой.

— Милорд… — голос старой няньки Берты дрожал. — Леди Кассия… она снова отказалась от жареного кабана. Сказала, что это «холестериновая бомба» и что ей нужно «нормальное пюре без комочков».

Я вздохнул, чувствуя, как в висках начинает пульсировать знакомая боль.

— А еще она… — Берта замялась, сминая край передника. — Она потребовала «зубную щетку». Сказала, что не ляжет в постель, пока не вычистит «эмаль». Мы дали ей палочку мисвака и порошок из мела, но она посмотрела на это так, будто мы предложили ей яд.

— Иди, Берта. Я сам.

Я толкнул тяжелую дубовую дверь в покои дочери. Комната, которая раньше была полна кукол и вышивок, теперь выглядела странно. Куклы были заброшены в угол, а грифельная доска, на которой Кассия раньше прилежно выводила буквы псалмов, была испещрена непонятными рисунками.

Кассия сидела на широком подоконнике, обняв колени. Она выглядела здоровой — лихорадка больше не сжигала её тело, — но взгляд… В этом взгляде не было той кротости, к которой я привык за восемь лет. На меня смотрели глаза существа, которое знало о жизни гораздо больше, чем полагалось ребенку её возраста.

— Здравствуй, Кассия, — я постарался придать голосу мягкость, хотя мой бас всегда звучал как рокот обвала.

Она медленно повернула голову.

— Меня зовут Ксения, — повторила она в сотый раз за этот месяц. Спокойно, без истерики, с каким-то пугающим терпением. — Но так как вы всё равно не верите, можете называть меня как хотите. Только, пожалуйста, уберите от меня этот паштет. В нем слишком много жира, у меня от него изжога.

— Изжога? — я нахмурился, присаживаясь в кресло напротив. — Кассия, ты ребенок. У детей не бывает изжоги. Это болезнь стариков и обжор.

Она лишь тонко улыбнулась. Улыбка была горькой и совершенно взрослой.

— В этом теле, может, и не бывает. Но мой мозг помнит.

Я замолчал, разглядывая рисунки на доске. Тот самый квадрат с глазами в коротких штанах. И странная трубка, раздваивающаяся на концах.

— Что это, Ксения? — я намеренно назвал её так, видя, как в её глазах на мгновение вспыхнула искра надежды.

— Это стетоскоп, — она вздохнула. — Им слушают сердце и легкие. А это… это просто Губка Боб. Мой друг из другого… города.

— Сте-то-скоп, — я с трудом выговорил это слово. — Какое-то заклинание? Кассия, лекари говорят, что болезнь повредила твои воспоминания. Мэтр Орелиус настаивает на курсе очищающих ванн с солью.

Девочка спрыгнула с подоконника и подошла ко мне. Она была маленькой, хрупкой, её макушка едва доставала до моей груди, но я невольно выпрямился под её прямым взглядом.

— Ваш Орелиус — шарлатан, — четко сказала она. — Он не моет руки перед тем, как трогать раны. Он прикладывал мне к груди мощи, на которых слой пыли в палец толщиной. Если бы не мой иммунитет, я бы уже умерла от сепсиса.

Я застыл. Иммунитет? Сепсис? Она говорила на общем наречии, но слова были чужими, словно вырезанными из металла.

— Откуда ты знаешь эти слова? — я взял её за плечи, стараясь не сжимать слишком сильно. — Кассия, посмотри на меня. Я — твой отец. Я защищал тебя с первого твоего вздоха. Расскажи мне правду. Кто научил тебя этому?

Её лицо внезапно дрогнуло. Твердая маска взрослого человека осыпалась, и передо мной снова оказалась маленькая, испуганная девочка.

— Мама Валя… — её голос сорвался. — Она хирург. Она спасает детей. Мы ехали в машине, было много снега… а потом… потом я оказалась здесь. Уйди, пожалуйста. Ты не мой папа. Мой папа… мой папа остался там. Он был плохой, он обидел маму. Но я хочу к ней. Где она?

Она зарыдала. Громко, по-детски, захлебываясь слезами. Я прижал её к себе, чувствуя, как её маленькое тело сотрясается от горя. Я гладил её по волосам, шептал какие-то глупости, а внутри меня разверзалась пропасть.

За этот месяц я трижды собирал консилиум. Лекари шептались в коридорах, качая головами. «Душевное расстройство», «Лихорадочный бред, ставший постоянным», «Подмена духа». Последнее пугало меня больше всего. Придворный маг, дряхлый старик, который едва видел дальше собственного носа, заикнулся об экзорцизме.

Я чуть не свернул ему шею прямо в тронном зале.

Никто не прикоснется к моей дочери с каленым железом или розгами «для изгнания бесов». Но что мне делать с этой новой Кассией? Она не умела вышивать — она забыла, как держать иглу. Она не хотела слушать сказки — она сама рассказывала мне истории о «больших железных птицах» и «домах до небес».

Она звала маму Валю. Валентину.

— Милорд, — в дверях появился Бран, мой капитан гвардии. Его лицо было озабоченным. — Прибыл гонец от архиепископа. Они прослышали о… необычном поведении леди Кассии. Намекают, что если светская медицина бессильна, церковь готова взять девочку на «перевоспитание» в монастырь Молчальниц.

Я почувствовал, как ярость, до этого тлевшая глубоко внутри, вспыхнула черным пламенем. Я осторожно отстранил от себя Ксению (я всё чаще мысленно называл её так) и поднялся во весь рост.

— Передай архиепископу: если его святоши приблизятся к замку Ройс ближе, чем на полет стрелы, я забуду о своем благочестии. Моя дочь останется здесь.

— Но милорд, — Бран понизил голос, — слухи ползут по замку. Слуги боятся. Она рисует демонов на доске. Она называет себя чужим именем. Если мы не найдем лекарство, если не вернем ей память… король может счесть её недееспособной наследницей. Ваши враги только этого и ждут.

Я посмотрел на дочку. Она снова сидела на подоконнике, вытирая слезы рукавом и безучастно глядя на метель.

— Месяц, Бран. Мы дали лекарям месяц, и они только и смогли, что предложить молитвы. Если этот мир не может её вылечить, я найду того, кто сможет.

— Кого, милорд? Все лучшие умы Севера уже были здесь.

Я промолчал. В тот день я еще не знал, что далеко на Юге, в разоренном баронстве Эвальд, молодая вдова уже неделю как встала на ноги. Я не знал, что она заставила слуг вымыть замок щелоком до скрипа, и что её первый пациент — кухаркин сын — уже бегает по двору, спасенный от «неминуемой смерти».

Я не слышал о женщине, которая говорит с болезнью на языке стали.

Но я чувствовал — где-то там, за пеленой снега, есть ответ.

— Ищи, Бран, — приказал я, глядя в спину дочери. — Разошли шпионов по всем провинциям. Ищите не магию. Ищите тех, кто творит невозможное руками. Ищите слухи о странных исцелениях. Любая зацепка. Любое имя.

Я подошел к доске и коснулся пальцем рисунка стетоскопа.

— Мышонок, — тихо сказал я, используя её слово. — Я не знаю, кто такая мама Валя. Но если она существует… я переверну этот мир, но приведу её к тебе. Только живи. Пожалуйста, просто живи.

Ксения обернулась. В её глазах, впервые за этот долгий, холодный месяц, промелькнуло что-то похожее на симпатию к этому огромному, суровому человеку в черных мехах.

— Мама Валя бы оценила вашу настойчивость, — прошептала она. — Только мойте руки, когда заходите в мою комнату. Здесь должен быть карантин.

Я не понял ни слова. Но я вышел из покоев с тяжелым сердцем и непоколебимой решимостью.

Месяц ожидания закончился. Пришло время действовать. А пока я седлал коней в своих мыслях, на Юге баронесса Валери фон Эвальд впервые за месяц вышла на крыльцо своего замка, щурясь от яркого солнца и гадая, где в этом огромном, чужом мире искать её маленькую Ксюшу.

Две нити судьбы начали медленно стягиваться в узел. Но пока между ними были сотни миль снега, тысячи дорог и великая тайна, которую они обе еще боялись произнести вслух.

Глава 6

Запах хлорки — вот чего мне не хватало больше всего. В этом мире чистота пахла едким щелоком, горькой полынью и речным песком, которым мои девки под моим чутким (и весьма громким) руководством драили каменные полы замка Эвальд.

Прошел месяц. Мое новое тело, баронессы Валери, наконец-то перестало напоминать разбитую вазу, которую склеили впопыхах. Я могла ходить, не держась за стенку, могла глубоко дышать и, что самое важное, могла соображать.

Работа была моим единственным спасением. Стоило мне остановиться хоть на минуту, как перед глазами вставала заснеженная трасса и Ксюша. Мой маленький мышонок. Я запрещала себе плакать. Плач ослабляет, а мне нужны были силы, чтобы выжить в этом гадюшнике и найти способ разузнать хоть что-то о судьбе дочери.

Я стояла в главном зале, потирая ноющую поясницу. Замок преобразился. Больше не воняло тухлятиной и немытыми телами. Ганс и Берта, поначалу считавшие меня помутившейся рассудком, теперь ходили по струнке. Мой ледяной взгляд и манера отдавать приказы не допускали возражений.

— Миледи… — Марта подошла ко мне, вытирая руки о передник. — Там эта… из флигеля. Опять требует вина и свежих простыней. Грозится, что если не дадим, она «наследнику» навредит.

Я медленно повернулась к ней. Кровь прилила к лицу.

«Эта» — это Элиза. Фаворитка моего покойного мужа, барона-пьяницы. Как оказалось, эта девица жила в гостевом флигеле последние полгода на правах «негласной хозяйки». Пока настоящая баронесса чахла в спальне от невнимания и тяжелой беременности, Элиза вовсю распоряжалась скудными запасами и, как мне доложили сегодня утром, начала потихоньку паковать столовое серебро в свои узлы.

— Наследнику, значит? — я усмехнулась, и эта улыбка не предвещала ничего доброго. — Ну что же, Марта. Пойдем, навестим будущую «мать». Как врач, я просто обязана провести осмотр.

Мы вышли во внутренний двор. Весна здесь была ранней и сырой. Грязь чавкала под моими туфлями, но я не замечала этого. В моей голове билась только одна мысль: мой земной муж, Игорь, тоже считал, что может тащить в наш дом всякий мусор. Барон Эвальд пошел дальше — он этот мусор здесь поселил.

Флигель встретил нас запахом дешевых притираний и непроветренного помещения. Элиза возлежала на кушетке, обложившись подушками, которые явно были украдены из моих покоев. Это была типичная «золотоискательница» всех времен: кукольное лицо, пустые глаза и апломб королевы бензоколонки.

— Наконец-то! — капризно протянула она, не потрудившись подняться. — Где мое вино? И почему в камине так мало дров? Вы забываетесь, баронесса. Я ношу дитя вашего мужа. Его единственного наследника. Если со мной что-то случится, кузен Густав вас по миру пустит.

Я прошла в центр комнаты и медленно сняла перчатки.

— Встань, — тихо сказала я.

Элиза вскинула брови.

— Что?

— Встань, когда с тобой говорит хозяйка этого дома, — мой голос прозвучал как удар хлыста. — И прекрати этот дешевый спектакль.

— Да как вы смеете! У меня токсикоз! — она попыталась прижать руку к животу, но сделала это слишком высоко, почти у ребер.

Я невольно хмыкнула. Анатомия явно не была ее сильной стороной.

— Токсикоз, говоришь? Марта, Ганс, Берта — все сюда! — крикнула я в открытую дверь. Слуги, любопытство которых было сильнее страха, тут же сгрудились на пороге. — Сейчас мы будем проводить обследование.

— Какое еще обследование?! — Элиза наконец-то вскочила, и ее лицо пошло красными пятнами. — Не трогайте меня!

— Я — баронесса Эвальд, и в этом замке я решаю, кто болен, а кто симулирует, — я подошла к ней вплотную. — Ты заявляешь, что беременна. Три месяца, судя по твоим словам?

— Четыре! — выкрикнула она, пытаясь придать себе важный вид.

Я внимательно осмотрела ее лицо. Бледность? Нет, просто толстый слой белил. Отеки? Нет. Но кое-что я заметила сразу. Маленькие, едва заметные язвочки на губах и специфическая сыпь на шее, которую она пыталась скрыть кружевным воротником. А еще — расширенные зрачки и легкий тремор рук.

— Раздевайся, — приказала я.

— Что?! При слугах?!

— Ты в моем доме, на моем обеспечении и ешь мой хлеб, — я взяла со стола нож, которым она недавно резала яблоко, и покрутила его в руках. — Либо ты раздеваешься сама, либо я разрежу это платье прямо на тебе. Выбирай.

Элиза посмотрела на слуг, потом на меня. В моих глазах она увидела то, что обычно видят пациенты перед сложной операцией — полное отсутствие жалости и холодный профессионализм. Она начала трясущимися руками расшнуровывать корсет.

Когда платье упало к ее ногам, Берта охнула, а Марта быстро перекрестилась.

Живот Элизы был плоским. Более того, на коже бедер и живота отчетливо виднелась медно-красная сыпь в виде характерных «розеол».

— Посмотрите все, — я указала кончиком ножа, не касаясь кожи, на ее живот. — Видите ли вы здесь признаки «наследника»?

— Она просто… просто срок еще мал! — взвизгнула Элиза, прикрываясь руками.

— Срок вешать лапшу на уши закончен, — я брезгливо отвернулась. — Твой диагноз, дорогая, вовсе не беременность. Это «дурная болезнь». На Земле мы называли это сифилисом. Судя по стадии — вторая. И подхватила ты ее явно не от покойного барона, потому что у него, при всех его пороках, этих симптомов не было — я лично обследовала его тело перед погребением.

В комнате воцарилась гробовая тишина. В этом мире «дурная болезнь» была приговором. Позором, который нельзя смыть.

— Ты не носишь ребенка, Элиза, — продолжила я, надевая перчатки обратно. — Ты носишь заразу, которую разносишь по округе. Твоя «беременность» — это воспаленные лимфоузлы и вранье.

— Вы лжете! Вы просто хотите меня выжить! — она бросилась ко мне, пытаясь вцепиться в лицо, но Ганс вовремя перехватил ее за руки.

— Ганс, Берта, — я посмотрела на слуг. — Обыщите ее вещи. Все, что принадлежит замку — забрать. Все ее тряпки — в узел.

— Вы не имеете права! — выла Элиза. — Я пожалуюсь Густаву!

— Жалуйся кому угодно. Но прежде чем ты уйдешь, — я подошла к ней и прошептала на самое ухо: — Если я еще раз услышу, что ты околачиваешься возле моих земель, я лично приготовлю тебе состав, от которого твои зубы выпадут за одну ночь, а кожа слезет лоскутами. И поверь мне, как врачу — я знаю, как это сделать.

Ее глаза расширились от ужаса. Она поняла: прежней, мягкой Валери больше нет. На ее месте стояла женщина, которая видела смерть и не побоялась запустить в нее руки.

Через полчаса Элизу вышвырнули за ворота. Она уходила, проклиная всё и вся, таща на плече жалкий узел со своими вещами. Столовое серебро, аккуратно зашитое в подкладку ее плаща, Ганс нашел и вернул мне.

Я стояла на крыльце, наблюдая, как ее фигурка скрывается в тумане.

— Миледи… — Марта подошла ко мне, ее голос дрожал от волнения. — А ведь она и правда могла нас разорить. Кузен Густав только и ждал повода, чтобы заявить права на замок через «бастарда». Как вы узнали про болезнь?