Доктор баронесса. Мама для дочери Графа.

Глава 7

Кухня встретила меня запахом пережаренного жира, дымом от сырых дров и истошным, надрывным плачем. Тимка, сын Берты — веснушчатый малец лет семи, — сидел на табурете, прижимая к груди правую руку. Кожа от локтя до кисти напоминала переспелый багряный томат, по которому уже пошли зловещие белые пузыри.

Берта, массивная, раскрасневшаяся от жара печи и слез, уже занесла над сыном руку с увесистым куском… чего-то серо-коричневого.

— Стоять! — мой голос хлестнул по стенам не хуже ледяной воды.

Берта вздрогнула, едва не выронив «лекарство». В нос ударил характерный запах свежего коровьего навоза.

— Миледи… — пролепетала она, приседая в судорожном поклоне. — Да как же… Тимка-то, ошпарился, дурень. Я вот сейчас приложу, оно жар-то и вытянет. Моя бабка завсегда так делала, и ничего, все живы…

— Убери это немедленно, — я подошла ближе, чувствуя, как внутри закипает профессиональная ярость. — Ганс!

Хромой конюх, маячивший в дверях, вытянулся в струнку.

— Тащи из колодца два ведра самой холодной воды. Быстро! Марта, неси чистые льняные полотна, те, что мы вчера кипятили. И мед. Чистый мед, без воска.

Кухня замерла. Дляних я сейчас совершала кощунство. Ожог — это огонь внутри, его надо «задобрить» землей или жиром. Холодная вода? Это же верная смерть от простуды, так им казалось.

— Чего стоите? — я обвела их взглядом хирурга, осматривающего нерадивых интернов. — Если через минуту воды не будет, Тимка останется калекой. Ганс, бегом!

Конюха словно ветром сдуло. Через пару минут он вернулся, расплескивая ледяную воду. Я заставила Берту держать руку сына над бадьей и медленно поливать ожог. Тимка сначала взвизгнул, порываясь убежать, но я крепко держала его за плечо.

— Тише, маленький. Сейчас станет легче. Просто дыши. Вдох-выдох, как большой.

Через десять минут багровый цвет начал тускнеть. Боль утихла — я видела это по тому, как расслабились плечи мальчишки.

— Теперь мед, — я взяла принесенную Мартой плошку.

Мед в этом мире был единственным доступным мне антисептиком. Я осторожно нанесла его на поврежденную кожу, стараясь не лопать пузыри, и наложила стерильную (насколько это было возможно в XV веке) повязку.

— Слушайте меня все, — я выпрямилась, вытирая руки. — Отныне в этом замке навоз — только для грядок. Если кто-то приложит грязь к открытой ране — вылетит за ворота в тот же день. Берта, корми парня сытно, давай больше воды. Повязку не трогать, я сама сменю завтра.

Берта смотрела на меня с суеверным восторгом. Ее сын перестал кричать, и это было для нее чудом посильнее молитвы архиепископа.

Следующая неделя прошла под знаком великой чистки. Я превратила замок Эвальд в подобие своей клиники. Всё, что можно было отмыть, — отмывалось щелоком. Всё, что можно было проварить, — варилось в огромных чанах во дворе.

— Грязь — это не просто пятна на одежде, Марта, — наставляла я повитуху, пока мы разбирали запасы в старой аптекарской кладовой. — Грязь — это невидимые крошечные существа, которые едят нас изнутри. Они вызывают гной, они вызывают лихорадку.

Марта слушала, приоткрыв рот. Для нее мои слова звучали как новая религия, но она верила. После того как я сама себя «зашила», она верила каждому моему слову.

В кладовой я нашла сокровище — пучки сушеной календулы, ромашки, чистотела и шалфея. Но главное лежало в углу, в старом сыром ларе. Хлеб, забытый кем-то из слуг, покрылся густой, пушистой зелено-голубой плесенью.

Я замерла, глядя на этот грибок. Пенициллин. Настоящий, дикий. Конечно, я не могла выделить чистый антибиотик в этих условиях, но я знала, как использовать экстракт для мазей.

— Не выбрасывай это, — остановила я Марту, уже потянувшуюся к ларю. — Это лекарство.

— Это ж гниль, миледи!

— Для кого-то гниль, а для нас — жизнь.

Я начала восстанавливать аптекарский огород. Работа на земле успокаивала. Копаясь в грядках, я представляла, что Ксюша где-то там, под этим же солнцем. На Земле весна была бы другой — с запахом бензина и тающего асфальта. Здесь же весна пахла сырым черноземом и надеждой.

Каждый вечер я выходила на крепостную стену. Ветер шевелил мои волосы — волосы Валери были густыми и темными, совсем не такими, как мои привычные русые.

«Где ты, мышонок? — шептала я в пустоту. — Мама здесь. Мама наводит порядок. Мама скоро придет».

Слава о «светлой баронессе» росла. Ожог Тимки зажил удивительно быстро, не оставив уродливых рубцов. Конюх Ганс, которому я обработала застарелую язву на ноге своим «плесневелым составом», перестал хромать. Слуги из соседних деревень начали приходить к воротам с просьбами «просто взглянуть».

Я никому не отказывала. Мне нужна была практика, и мне нужны были преданные люди.

Но однажды вечером, когда я уже собиралась ложиться спать, в ворота замка забарабанили. Тяжело, настойчиво.

Я спустилась во двор, накинув на плечи тяжелый меховой плащ. Ганс уже открывал засов. В свете факелов стоял крестьянин, на руках у него был сверток.

— Миледи! Помогите! — мужчина рухнул на колени прямо в грязь. — Дочка моя, Стеша… Третий день не ест, горло распухло, сипит, как забитая овца! Помирает, миледи! Лекарь из города сказал — бесы в ней, велел гроб зазывать!

Я подошла и откинула край одеяла. Девочка лет пяти. Кожа землистого цвета, губы синие, а каждый вдох сопровождался таким страшным свистом, что у меня похолодело внутри.

— Ложный круп или дифтерия, — мгновенно выдал мозг. — Отек гортани. Стеноз третьей степени.

Ребенок умирал от удушья. Счет шел на минуты.

— Неси ее в кухню! — скомандовала я, оборачиваясь к Марте. — Берта, живо освободи главный стол! Ганс, тащи мой саквояж и нож, что мы калили для Элизы.

— Что вы задумали, миледи? — Марта побледнела, глядя на синеющее лицо ребенка.

— Я собираюсь дать ей дышать, — я сорвалась на бег. — Смерть сегодня подождет за порогом.

Я не знала, что за этим спасением последует цепочка событий, которая приведет меня к графу Ройсу. Я просто видела ребенка, который не мог вдохнуть. И в этот момент я была готова перерезать горло самой судьбе, лишь бы спасти еще одну маленькую жизнь.

------------------------------------------------------------------------------------------------

Валентина готовится к своей первой экстренной операции в этом мире — трахеостомии. Слуги в ужасе: «Баронесса собирается резать горло ребенку!». Это станет либо ее триумфом, либо концом ее репутации. А в это время на Севере Дариан Ройс получает первое донесение о «странной вдове-целительнице».

Глава 8

— На стол её! Живо! — мой голос хлестнул по кухонным сводам, перекрывая причитания Берты и всхлипы перепуганных поварят.

Крестьянин, пошатываясь, рванулся к массивному дубовому столу, на котором еще полчаса назад разделывали туши. Он бережно опустил сверток на доски. Девочка, Стеша, уже не плакала. Она только судорожно открывала рот, как вытащенная из воды плотва, и каждый её вдох сопровождался свистом, от которого у меня мороз шел по коже. Это был звук смерти, застрявшей в узком горле.

— Марта, держи её за плечи! — я сорвала с себя тяжелый меховой плащ, оставшись в простом платье с закатанными рукавами. — Берта, факелы ближе! Мне нужно видеть каждое движение. Ганс, саквояж!

В кухне запахло гарью, потом и страхом. Я видела лица своих слуг — они смотрели на меня не как на хозяйку, а как на безумную. В их понимании баронесса сейчас собиралась совершить ритуальное убийство.

— Миледи, что вы… — начал было отец девочки, заглядывая мне в глаза с немой мольбой. — Вы же не станете…

— Выйди вон, — отрезала я, не глядя на него. — Либо ты уходишь сейчас, либо смотришь, как твоя дочь синеет и затихает навсегда. Выбирай.

Мужчина попятился, наткнулся на косяк и сполз по нему на пол, закрыв лицо руками.

Я коснулась шеи Стеши. Кожа была горячей, пульс частил, нитевидный. Грудная клетка втягивалась на вдохе — классическая картина. Отек гортани не давал воздуху ни единого шанса. Еще минута, максимум две, и сердце ребенка остановится от гипоксии.

— Саквояж, — я протянула руку, не оборачиваясь.

Ганс сунул мне в ладонь тяжелый кожаный чехол. Я выхватила нож — тот самый, узкий, с острым, как бритва, кончиком, который Берта использовала для тонкой нарезки. Я сама прокалила его на огне до черноты вчера вечером, словно чувствовала.

— Марта, если она дернется — мы её потеряем, — я посмотрела в глаза повитухе. Старуха была бледной, её губы тряслись, но она навалилась на плечи ребенка, фиксируя голову.

Я плеснула на шею девочки крепким вином. Стеша даже не вздрогнула — она уже начала проваливаться в забытье от недостатка кислорода.

«Спокойно, Валя, — приказала я себе, чувствуя, как внутри просыпается тот самый холодный, расчетливый механизм, который не раз спасал меня в операционной. — Это не средневековая кухня. Это операционная. Ты — лучший детский хирург. Ты делала это сотни раз».

Пальцы левой руки нащупали щитовидный хрящ, скользнули ниже. Кольцевидный хрящ. Вот оно, нужное место. Крикотиреоидная связка.

— Свечи ближе! — рявкнула я.

Я приставила кончик ножа к коже. Рука не дрогнула. Один короткий, точный разрез. Кожа лопнула, выступила темная кровь. Слуги ахнули, Берта вскрикнула и закрыла рот краем передника.

— Не смотреть! — бросила я, не отвлекаясь.

Раздвинула края раны пальцами. Крови было немного, но в тусклом свете факелов всё казалось черным. Еще один укол — в саму связку. Раздался характерный, ни с чем не сравнимый звук: свист воздуха, врывающегося в трахею.

— Трубку! Марта, перо!

Я схватила заранее приготовленное гусиное перо. Я сама очистила его, отрезала кончик под углом и несколько минут кипятила в вине. Гладкое, полое, оно сейчас было ценнее любого золота.

Я осторожно вставила перо в разрез.

Стеша судорожно выдохнула, брызнув кровью мне на лицо и платье. А потом… она сделала первый, глубокий, полноценный вдох. Свист прекратился. На смену ему пришло ровное, жадное шипение воздуха, наполняющего легкие.

Я замерла, не убирая рук. Секунда, две, три… Синева с губ девочки начала медленно сходить. Кожа приобретала нормальный, розоватый оттенок. Она задышала.

В кухне воцарилась такая тишина, что было слышно, как трещит фитиль в факеле.

— Жива… — выдохнула Берта, и по её щекам покатились слезы. — Господи всемогущий, она дышит!

Крестьянин у двери поднял голову. Он смотрел на меня с таким суеверным ужасом, что мне стало не по себе. Для него я только что совершила черную магию — разрезала горло его дочери, и та не умерла, а ожила.

Я аккуратно зафиксировала перо чистыми полосками льна, обвязав их вокруг шеи Стеши.

— Марта, вытирай её, — я отстранилась, чувствуя, как ноги внезапно стали ватными. Адреналиновый шторм утих, оставив после себя сосущую пустоту. — Следи, чтобы трубка не выскочила. И не вздумайте её вынимать, пока я не разрешу. Если она забьется слизью — промывай вином, как я учила.

Я подошла к лохани с водой и начала смывать кровь с рук. Вода окрашивалась в розовый цвет. Я смотрела на свои ладони — тонкие, аристократичные ладони баронессы Валери, которые сегодня стали инструментами хирурга.

— Как вы это сделали, миледи? — тихо спросил Ганс, подавая мне чистое полотенце. — Лекарь в городе говорит, что если горло закрылось — значит, душа хочет уйти. А вы… вы её силой назад вернули.

Я вытерла лицо, размазывая остатки крови по щекам.

— Душа тут ни при чем, Ганс. Просто телу нужен воздух. Если дверь закрыта — нужно прорубить окно. Вот и всё.

Я подошла к отцу Стеши. Мужчина всё еще сидел на полу, не смея приблизиться к столу.

— Вставай, — я коснулась его плеча. — Дочь твоя будет жить. Но ей нужен уход. Оставишь её здесь, в замке, под присмотром Марты. Если заберешь в свою холодную избу — она умрет до утра.

— Всё исполню, миледи… — он схватил мою руку и прижался к ней лбом, омывая её слезами. — Святая вы… Истинная заступница. Весь приход за вас молиться будет!

— Не надо молитв, — я мягко высвободила руку. — Лучше принеси Берте дров. И скажи всем в деревне: если кто заболеет — пусть идут сюда. Не к знахаркам с их навозом, а ко мне.

Когда девочку перенесли в теплую каморку рядом с кухней, я наконец вышла во двор. Ночной воздух был резким и чистым. Я смотрела на звезды — те же самые звезды, что светили мне на Земле. Там, в моем мире, сейчас, возможно, кто-то тоже делал трахеостомию, но в стерильной операционной, под светом мощных ламп.

А здесь моим «светом» была воля и память.

«Ксюша, — подумала я, глядя на бледный диск луны. — Я спасла её. Слышишь? Я не смогла спасти тебя там, на той трассе… Но здесь я не проиграю ни одной битвы».

Я не знала, что за моей спиной, в тенях замковых стен, слуги уже перешептывались, называя меня «Доктором Баронессой». Я не знала, что слух об этой ночи разлетится по провинции быстрее лесного пожара.

Для крестьян я была святой. Для церкви я скоро стану угрозой. А для графа Дариана Ройса, который в эту самую минуту на Севере слушал отчет своего шпиона, я стала последней надеждой.

— Баронесса Валери, значит… — прошептал Дариан, глядя на огонь в камине. — Режет горло, чтобы вернуть жизнь? Либо ты ведьма, либо ты та, кто мне нужен.

Но я об этом еще не знала. Я просто шла в свои покои, чувствуя, как внутри меня, на месте выжженной пустыни, начинает прорастать что-то новое. Жажда деятельности. Жажда борьбы.

Я — Валентина. И я пришла в этот мир не для того, чтобы тихо оплакивать свое горе. Я пришла, чтобы изменить его. И первая победа была за мной.

Засыпая, я впервые за месяц не видела аварию. Мне снилось, как я иду по цветущему саду, и маленькая девочка в белом платье машет мне рукой.

— Иди, мама, — шептала она. — Иди. У тебя еще много работы.

Я улыбнулась во сне. Битва только начиналась.

Глава 9

Солнце лениво ползло по стене кухни, выхватывая из полумрака пылинки, танцующие над столом. Я сидела на табурете, прислонившись затылком к холодному камню, и чувствовала, как подрагивают пальцы. Откат после ночной операции накрыл меня только сейчас. В голове еще стоял этот жуткий свист — звук, с которым воздух прорывался сквозь узкую трубку в легкие Стеши. Но девочка спала. Ровно, глубоко, без той страшной синевы на губах.

— Миледи, вы бы поели, — Берта осторожно поставила передо мной миску с густой похлебкой. — Совсем на вас лица нет. Глаза одни остались.

Я кивнула, не в силах вымолвить и слова. Взяла ложку, но едва поднесла её ко рту, как снаружи раздался конский топот. Не одиночный, вальяжный шаг деревенской клячи, а дробный, резкий стук подкованных копыт. Несколько всадников.

Я мгновенно подобралась. Инстинкт врача — всегда ждать плохих новостей — сработал быстрее, чем я успела осознать, где нахожусь.

— Ганс! — позвала я, поднимаясь. — Кто там?

Конюх уже выглядывал в окно, прикрыв глаза ладонью от яркого света. Его лицо вдруг вытянулось, а плечи поникли.

— Хозяин Густав пожаловали, — пробормотал он, и в голосе его прорезался такой явный страх, что у меня внутри всё сжалось в холодный комок. — Кузен покойного барона. Из города примчались, не иначе.

Я выпрямилась, расправляя плечи. Баронесса Валери в моей памяти отозвалась глухим, болезненным стоном. Густав. Сальный, самоуверенный любитель чужих денег и беззащитных женщин. Тот, кто годами ждал, когда мой «муж» окончательно пропьет остатки имения.

Я вышла на крыльцо именно в тот момент, когда трое всадников ввалились во двор, поднимая облако пыли. Возглавлял их мужчина лет сорока пяти в дорогом, но изрядно припыленном камзоле цвета переспелой сливы. Его лицо, обрюзглое и пористое, как старая губка, сияло от пота. Тонкие усики, тщательно напомаженные, нелепо топорщились над капризными губами.

Это был Густав фон Эвальд. Образец человека, который считает, что мир обязан ему просто по факту его рождения.

— Валери! — он соскочил с седла, не дожидаясь, пока конюх примет поводья. — Голубушка моя! Слышал, слышал печальные вести. Барон-то наш… эх, горе какое. Совсем себя не берег.

Он направился ко мне, раскинув руки для объятий, и от него пахнуло смесью дешевого одеколона, лошадиного пота и перегара. Я сделала шаг назад, сохраняя на лице выражение ледяной вежливости.

— Здравствуйте, Густав. Ваше сочувствие… трогательно. Но боюсь, вы выбрали не самое удачное время для визита.

Густав замер, и его маленькие, заплывшие жиром глазки подозрительно сузились. Он явно ожидал увидеть заплаканную, раздавленную горем вдову, которая бросится ему на грудь в поисках защиты. А увидел женщину с прямой спиной и взглядом, от которого у него, кажется, зачесалась переносица.

— О, я вижу, траур пошел тебе на пользу, — он усмехнулся, бесцеремонно оглядывая меня с ног до головы. — Похорошела, расцвела. Неужто смерть супруга так бодрит?

— Смерть супруга — это юридический факт, требующий решения множества проблем, — я сложила руки на груди. — Чем обязана вашему приезду?

Густав хохотнул, подмигнув своим спутникам — двум крепким парням с лицами типичных вышибал.

— Юридический факт? Какие слова мы выучили! — он бесцеремонно прошел мимо меня в дом, даже не спросив разрешения. — Я приехал принять дела, Валери. Ты же понимаешь, замок Эвальд не может оставаться без мужской руки. Барон не оставил наследника. А по закону королевства, земли, не имеющие мужского преемника, переходят к ближайшему родственнику по мужской линии. То есть ко мне.

Он по-хозяйски уселся за стол в зале, на то самое место, где обычно сидел покойный барон, и брезгливо поморщился, заметив чистоту.

— Что это за вонь? — он потянул носом. — Пахнет как в прачечной у монашек. Где хмель? Где запах нормальной жизни?

— Это пахнет чистотой, Густав, — я вошла следом, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — А насчет наследника… баронство Эвальд — это вдовья доля, закрепленная за мной до конца моих дней, если я того пожелаю.

Густав вдруг перестал улыбаться. Он наклонился вперед, и его лицо стало удивительно похожим на морду хищного грызуна.

— До конца дней? — переспросил он тихо. — А долго ли продлятся эти дни, милая Валери? Ты же всегда была… слабенькой. Чахоточной. А тут еще эти слухи… — он неопределенно махнул рукой в сторону кухни. — Говорят, ты совсем с ума сошла. Режешь детей. Занимаешься черным колдовством. Церковь такие вещи не любит. Один донос — и ты окажешься в монастыре для умалишенных. Или на костре, если дознаватель попадется ревностный.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Он бил в самое больное. В этом мире профессионализм врача легко объявить сделкой с дьяволом.

— Я спасаю жизни, — твердо сказала я. — И если вы попробуете использовать это против меня, я найду способ защититься.

Густав вдруг поднялся. Он подошел ко мне слишком близко — так, что я почувствовала его жаркое, несвежее дыхание.

— Защититься? Как? — он протянул руку и грубо взял меня за подбородок. — Ты одна, Валери. Совсем одна. У тебя нет ни денег, ни покровителей, ни армии. Ты — пустоцвет. Женщина, которая не смогла родить даже одного живого ребенка.

Его пальцы больно впились в мою кожу. В голове вспыхнуло лицо Игоря — тот тоже любил говорить, что я «пустое место» без его связей и его фамилии. Внутри меня что-то окончательно оборвалось. Страх исчез, осталась только клиническая ясность.

— Пустоцвет, значит? — я перехватила его руку за запястье.

Густав хотел было усмехнуться, но я применила прием, который знала еще со времен учебы в мединституте — резко нажала на нервный узел между локтевой и лучевой костью. Его рука мгновенно онемела, пальцы разжались.

— Что за… — он отшатнулся, баюкая кисть.

Я не дала ему опомниться. Схватила со стола нож, которым Берта резала хлеб — тяжелый, острый, идеально сбалансированный. Одним движением я прижала его к шее Густава, прямо под челюстью.

Его спутники дернулись, но я рыкнула:

— Шаг — и я вскрою ему сонную артерию! Ганс, Берта — вон отсюда!

Слуги испарились за долю секунды. Мы остались вчетвером. Двое верзил Густава замерли, не зная, что делать — их наниматель хрипел под моим ножом, и его глаза были полны неподдельного ужаса.

— Послушай меня внимательно, Густав, — я понизила голос до ледяного шепота, прижимая лезвие чуть сильнее. — Ты видишь этот нож? Я хирург. Я знаю каждую жилку, каждую мышцу в твоем теле. Если я нажму чуть сильнее — вот здесь, слева — кровь ударит фонтаном до самого потолка. Ты не успеешь даже вскрикнуть. Ты будешь жить ровно сорок секунд, захлебываясь собственной кровью, и никто — слышишь, никто в этом мире не сможет тебя спасти.

Густав сглотнул, и я почувствовала, как его кадык дернулся под сталью.

— Ты… ты сумасшедшая ведьма… — прохрипел он.

— Я — врач, — поправила я его. — И я не боюсь крови. Я видела её больше, чем ты — вина за всю свою никчемную жизнь. А теперь послушай моё условие. Ты сейчас разворачиваешься, садишься на своего коня и убираешься из моего замка.

— Это мой замок! — попытался он взбрыкнуть, но нож заставил его замолчать.

— Это мой дом, — отрезала я. — Если ты еще раз появишься на моих землях, я не буду угрожать. Я просто приду к тебе ночью. И поверь, я знаю такие составы, от которых человек умирает долго, мучительно, и ни один лекарь не найдет следов яда. Он решит, что это была обычная… грыжа. Или водянка. Хочешь проверить?

В его глазах я увидела то, что хотела — животный, парализующий страх перед непонятным. Он не понимал, откуда у тихой Валери взялась эта стальная воля и знание анатомии, но он верил каждому моему слову. Потому что я говорила как человек, который точно знает, как убивать.

Я резко оттолкнула его. Густав едва не повалился на пол, судорожно хватаясь за горло.

— Пошли вон! — я указала ножом на дверь.

Верзилы подхватили своего хозяина под локти и буквально вынесли его на улицу. Через минуту я услышала бешеный топот копыт, удаляющийся от замка.

Я опустила нож. Руки начали мелко дрожать. Я опустилась на скамью, чувствуя, как холодный пот течет по позвоночнику. Это была победа, но я знала — временная. Такие, как Густав, не прощают унижений. Он вернется. И в следующий раз он приведет не двух вышибал, а отряд наемников.

Мне нужна была защита. Настоящая, законная мощь, против которой Густав будет бессилен.

Я посмотрела на свои руки. В этом мире женщина без мужчины — ничто. Но я не собиралась искать мужа. Мне нужен был покровитель. Кто-то настолько влиятельный, что одного его имени хватит, чтобы Густав забился в самую глубокую нору.

В голове всплыли слухи, которые Ганс приносил с рынка. Север. Граф Ройс. Тот, кого называют Железным Волком. Говорят, его дочь умирает, и он готов отдать полцарства тому, кто её спасет.

Я поднялась, чувствуя, как внутри кристаллизуется план.

— Ксюша, — прошептала я, глядя в окно на серые тучи, ползущие с севера. — Я иду к тебе. И если этот граф — единственный, кто может дать мне силу, чтобы тебя найти… значит, я вылечу его дочь. Даже если мне придется воскресить её из мертвых.

Я не знала, что в этот самый момент Дариан Ройс уже отдал приказ своим людям найти «ту самую вдову». Мы двигались навстречу друг другу, подгоняемые ветром судьбы, и ни один из нас еще не подозревал, что эта встреча станет спасением не только для Кассии, но и для нас самих.