Проклятие свекрови. За час до развода.
- -
- 100%
- +
было у меня в общежитии в девяностые. Оливия, кажется, тратила на свои духи
больше, чем на весь годовой бюджет детской комнаты.
— Матушка, а мы сегодня будем рисовать буквы на песке? — Алиса стояла у окна,
теребя край сорочки.
Она уже не вздрагивала, когда я заходила в комнату. За три дня мне удалось
добиться главного — предсказуемости. Дети знали: если я пришла, будет еда,
будет спокойный голос и не будет беспричинных вспышек гнева. В педагогике это
называется «созданием безопасной среды». В моей новой жизни это называлось
«попыткой не сойти с ума».
— Будем, Алиса. Но сначала — завтрак и проверка чистоты рук, — я улыбнулась, и
на этот раз мышцы лица не свело судорогой от фальши. — Беата, перестань грызть
ноготь. Это некрасиво и вредно для здоровья.
Девочки переглянулись. В их глазах всё еще плескалось изумление, смешанное с
подозрением, но они уже начали принимать новые правила игры.
К полудню небо над Ардентой затянуло свинцовыми тучами. Крупные капли дождя
застучали по витражным стеклам, превращая парк за окном в размытую
акварель. В замке стало зябко. Слуги лениво разжигали камины, ворча под
нос, что «молодая госпожа совсем заездила их своими проверками пыли».
Я сидела в малой библиотеке, пытаясь разобраться в хозяйственных книгах.
Герберт, мой «муж», судя по записям, был отличным воином, но
посредственным администратором. В поместье царил хаос,
завуалированный старыми традициями. Везде, где не было его прямого
контроля, начиналось воровство и кумовство.
Сам маркиз не показывался с самого утра. Я чувствовала его взгляд на себе за
обедом — тяжелый, изучающий, полный немого вопроса. Он ждал, когда я
сломаюсь. Когда маска «приличной женщины» сползет, и я снова начну
требовать вино, новых портных или скандала. Его недоверие было почти
осязаемым, как холодный сквозняк, гуляющий по коридорам.
Около пяти часов вечера, когда сумерки начали поглощать холл, снизу раздался
шум. Это не был привычный звук падающей посуды или окрик дворецкого. Это был
визг. Высокий, надрывный, наполненный такой яростной претензией, что я невольно
выпрямилась.
— Пусти, остолоп! Ты хоть понимаешь, кто перед тобой?! Я буду жаловаться! Я
добьюсь твоего увольнения без выходного пособия!
Я замерла на верхней ступеньке лестницы. Этот голос… В нем было что-то такое, от
чего у меня заныли старые шрамы на душе. Та же интонация превосходства, та же
манера растягивать гласные, когда нужно унизить собеседника. Но этого не
могло быть. Это была статистическая невозможность.
Я медленно начала спускаться вниз.
В холле, у самого входа, разыгрывалась сцена из дешевого фарса. Два стражника в
кожаных доспехах удерживали за локти старуху. Она была похожа на комок грязного
тряпья: рваный серый плащ, сбитая обувь, седые волосы, выбившиеся из-под
грязного чепца. Но то, как она держала голову, и то, как сверкали её
глаза из-под кустистых бровей, совершенно не вязалось с её нищенским видом.
— Что здесь происходит? — мой голос разрезал пространство холла, заставив
стражников вытянуться во фрунт.
— Госпожа маркиза, — один из них, молодой парень с веснушками, виновато шмыгнул
носом. — Вот, прибилась к воротам вместе с просителями из деревни. Дождь ведь…
Мы хотели выдать ей миску похлебки и отправить в амбар на ночлег, а она как
начала орать. Требует аудиенции, говорит, что она «особа при должности».
Сумасшедшая, видать.
Старуха резко повернулась в мою сторону. Я замерла.
Лицо было незнакомым — иссеченное морщинами, с острым носом и узкими губами. Но
взгляд… Тот самый прищур, которым Ульяна Мироновна проверяла чистоту
подоконников в моей квартире. Тот самый взгляд, который обесценивал
тебя еще до того, как ты открывала рот.
Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Моя рациональная часть кричала:
«Это просто совпадение! Типаж властной старухи универсален во всех мирах!». Но
педагогическая интуиция, отточенная десятилетиями борьбы с манипуляторами,
твердила обратное: это она. Но как? В теле нищенки?
— Вы! — старуха ткнула костлявым пальцем в мою сторону. — Ты здесь за главную?
Посмотри на этих мужланов! Они посмели тронуть меня руками! Я требую, чтобы
мне немедленно предоставили сухую комнату, горячую ванну и… и где ваш
начальник? Мне нужно составить рапорт о ненадлежащем приеме официального
лица!
Она не узнала меня. Конечно. Перед ней была двадцатипятилетняя красавица в
шелках, а не измотанная невестка-учительница. Её спесь была настолько
абсурдной в этих декорациях, что стражники едва сдерживали смех.
— Официального лица? — я медленно подошла к ней, шурша юбками. — Какую должность
вы занимали, уважаемая?
— Я… — старуха на мгновение замялась, её глаза лихорадочно забегали. Было видно,
что она сама еще не до конца осознала, где находится. — Я занимала высокий пост
в Комитете… в ведомстве по связям! Моё имя — Урсула. И я не привыкла к такому
обращению!
«Урсула», значит. Звучало как плохой перевод её настоящего имени.
Я смотрела на неё и чувствовала странную смесь злорадства и ледяного
любопытства. Судьба, кажется, обладала специфическим чувством юмора.
Свекровь, которая всю жизнь попрекала меня куском хлеба и моим «низким»
происхождением, теперь стояла в моем холле в роли побитой собаки.
— Урсула, — повторила я, пробуя имя на вкус. — Вы понимаете, где вы находитесь?
Это замок маркиза де Валлона. Здесь нет комитетов и ведомств. Здесь есть закон
маркиза и моя воля.
Старуха надулась, как индюк. — Маркиза? — она окинула меня презрительным
взглядом. — Слишком молода для такой спеси. Где твой муж? Мужчины всегда
быстрее соображают, когда речь идет о статусных людях.
Один из стражников не выдержал и хохотнул: — Слыхали? Статусная! Грязь из-под
ногтей сначала вычисти, статусная!
Урсула (я уже почти не сомневалась, что это Ульяна Мироновна) вспыхнула. Её лицо
стало багровым, и она открыла рот, чтобы выдать тираду, которая, вероятно,
стоила бы ей порки на конюшне, но я подняла руку.
— Достаточно.
В холле воцарилась тишина. Я видела, как Герберт остановился на галерее второго
этажа, наблюдая за сценой. Его лицо было скрыто тенью, но я чувствовала его
напряженное внимание. Ему было любопытно, как я справлюсь с «сумасшедшей».
— Урсула, вы просите крова? — спросила я, глядя ей прямо в глаза.
— Я не прошу, я требую надлежащих условий! — отрезала она.
Она была невыносима. Даже лишившись всего, она продолжала играть роль госпожи.
Это было так узнаваемо, что у меня на мгновение сжались кулаки. Мне захотелось
приказать вышвырнуть её под дождь. Пусть мерзнет. Пусть узнает, каково это —
быть никем.
Но потом во мне включился педагог. Стаж не пропьешь и в другой мир не выкинешь.
Месть — это низкокалорийный продукт, от неё нет долгого удовлетворения. А вот
перевоспитание… Это работа для профессионала.
— Нам нужны рабочие руки на кухне, — сказала я, обращаясь к дворецкому, который
возник из тени коридора. — Старая Эмма жаловалась, что ей тяжело справляться с
чисткой котлов и овощей.
Урсула замерла. Её рот приоткрылся от возмущения. — Что?! Кухня? Котлы?! Вы с
ума сошли? Я — руководила людьми! Я не буду копаться в ваших очистках!
— Вы будете делать то, что вам скажут, Урсула, — я сделала шаг вперед, вторгаясь
в её личное пространство. — Либо вы идете на кухню, получаете горячую еду, угол
в каморке прислуги и работу по силам. Либо стражники выведут вас за ворота
прямо сейчас. В лесу ночью холодно, а волки в это время года особенно
голодны. Выбирайте. Ваш «статус» здесь не стоит и этой заплесневелой корки
хлеба.
Она смотрела на меня с такой ненавистью, что если бы взгляды могли убивать, я бы
уже второй раз за неделю отправилась на тот свет. В её глазах мелькнула тень
подозрения. Она всматривалась в мое лицо, пытаясь найти в нем что-то
знакомое, но маска Оливии была безупречна.
— Хорошо, — выплюнула она, почти давясь словами. — Я останусь. Пока. Но знайте,
я этого так не оставлю! Я найду способ доложить о вашем произволе!
— Проводите её на кухню, — бросила я дворецкому. — И прикажите поварихе выдать
ей самую грубую одежду. Плащ сжечь, от него несет болотом.
Когда старуху увели, я почувствовала, что мои руки мелко дрожат. Я сцепила их в
замок.
— Жестоко, Оливия, — раздалсясверху голос Герберта.
Он медленно спускался по лестнице, заложив руки за спину. Его взгляд был
ироничным. — Взять в дом безумную нищенку? Ты либо слишком добра, либо
задумала какую-то новую пакость. Обычно ты брезговала даже смотреть в сторону
таких людей.
— Люди меняются, Герберт. Ты сам это сказал… точнее, надеялся на это, — я
заставила себя улыбнуться. — Старуха выглядит крепкой. А её гонор — это
просто защитная реакция. Немного физического труда на пользу общества еще
никому не вредило.
— «На пользу общества»? — Герберт хмыкнул, остановившись на последней ступеньке.
— Странные слова для женщины, которая еще неделю назад не знала, как пишется
слово «бюджет».
Он подошел ближе. Вблизи он казался еще более внушительным. От него исходила
аура спокойной, уверенной силы — то, чего я никогда не чувствовала в
Валерии.
— Скажи мне, — он понизил голос, — зачем тебе эта старуха? В ней есть что-то…
неприятное. Она смотрит так, словно собирается отравить колодец.
— Вот и присмотрим за ней, — ответила я, выдерживая его взгляд. — На кухне она
будет на виду. А выгонять человека в такую погоду — это создавать дурную
репутацию замку. Мы ведь не хотим, чтобы о нас говорили как о тиранах?
Герберт промолчал, но я видела, что мой ответ его не удовлетворил. Он был
слишком умён, чтобы не заметить странности в моем поведении.
— Иди к детям, Оливия, — сказал он наконец. — Скоро ужин. И постарайся, чтобы
эта твоя… Урсула не перебила всю посуду в первый же вечер.
Я кивнула и пошла вверх по лестнице. Мои мысли были далеко.
Значит, мы снова под одной крышей. Ульяна Мироновна, «железная леди» управления
образования, теперь будет чистить картошку в моем замке. Это было настолько
сюрреалистично, что мне захотелось рассмеяться.
Но смех быстро угас. Я знала эту женщину. Она была как сорняк — дай ей хоть
каплю почвы, и она прорастет сквозь бетон. Она не будет просто чистить
котлы. Она начнет слушать. Начнет наблюдать. Она будет искать слабое место
в этой новой реальности.
Я зашла в детскую. Девочки играли на ковре с деревянными кубиками, которые я
заставила принести из кладовой.
— Матушка, посмотрите! Я построила башню! — радостно крикнула Беата.
Я присела рядом с ними, поправляя юбки. — Очень красивая башня, Беата. Но помни,
чтобы башня стояла долго, у неё должен быть очень крепкий фундамент.
Я говорила это дочери, но думала о себе. Мой фундамент в этом мире всё еще был
зыбким. Я не знала местных законов, не знала всех врагов Оливии, и теперь в
моем тылу сидела женщина, которая знала меня настоящую лучше, чем кто-либо
другой. Пусть она сейчас не узнала моё лицо, но она узнает мой стиль. Мои
привычки. Мои методы.
«Нужно молчать, — приказала я себе. — Никаких земных словечек. Никаких
„педсоветов“ и „министерств“. Только роль маркизы. Холодной,
требовательной, но справедливой».
Вечером, после того как дети уснули, я долго стояла у окна. Дождь не
прекращался. Где-то там, внизу, на сырой кухне, сейчас сидела та, кто
когда-то разрушил мою семью. И я поймала себя на мысли, что мне не терпится
увидеть её завтра.
Не для того, чтобы поиздеваться. А для того, чтобы провести свой самый главный
урок. Урок о том, что статус — это пыль, а человечность — это единственная
валюта, которая имеет значение в любом из миров.
Но готова ли была Ульяна Мироновна учиться? Вряд ли. Такие люди предпочитают
ломать мир под себя, чем меняться самим.
— Посмотрим, кто из нас лучший педагог, мама, — прошептала я в темноту.
В ту ночь мне приснилась авария. Но на этот раз грузовика не было. Была только
Ульяна Мироновна, которая стояла посреди дороги и указывала на меня пальцем, а
её голос гремел над трассой: «Ты не маркиза! Ты — Юлька! Нищая училка!».
Я проснулась в холодном поту. Сердце колотилось о ребра. Рассвет только
начинался. Четвертый день моей новой жизни обещал быть сложным. Но я
была готова. В конце концов, у меня за плечами было двадцать лет работы в
школе. А после этого никакая свекровь уже не казалась по-настоящему
страшной.
Я встала, накинула халат и подошла к зеркалу. — Спокойно, Юлия Дмитриевна.
Выдохнули. Улыбнулись. У нас сегодня по плану — проверка кухни. И встреча
с «новым персоналом».
Я еще не знала, что Урсула в это самое время на кухне уже успела поссориться с
поварихой и теперь методично записывала в своей голове «недостатки в
организации питания», привычно готовясь к ревизии, которой ей никогда
не суждено было провести. Две женщины из одного мира начали свою партию в
другом, даже не подозревая, что главные ходы еще впереди.
Глава 4
Замок де Валлон просыпался неохотно, кутаясь в серое одеяло утреннего тумана. В
моей прошлой жизни в это время я обычно сражалась с закипающим чайником и
пыталась нащупать под кроватью второй тапочек, мысленно прокручивая план
первого урока. Теперь же моё утро начиналось с тяжелого шелка простыней и
оглушительной, почти музейной тишины огромной спальни.
Я поднялась, чувствуя непривычную бодрость. Тело Оливии было создано для неги,
но мой разум требовал деятельности. Педагогика — это не только учебники, это
прежде всего порядок. Везде: в голове, в шкафу, в жизни.
— Марта! — позвала я, и в голосе не было ни капли прежней капризности, только
сухая деловитость.
Служанка ввалилась в комнату через минуту, запыхавшаяся, с криво повязанным
чепцом. Она всё еще смотрела на меня с опаской, ожидая, что «новая» маркиза
вот-вот закончится и начнется старая, швыряющаяся туфлями.
— Воды для умывания, — распорядилась я. — И подготовьте девочкам одежду для
прогулки. Ту, что поплотнее. Сегодня мы пойдем осматривать оранжерею.
— Так ведь… — Марта замялась. — Господин маркиз велел экономить на дровах для
оранжереи, там холодно.
— Значит, мы пойдем туда в плащах. Марта, я не привыкла повторять дважды. И
принесите мне тетрадь и чернила. Желательно те, что не размазываются от
первого же вздоха.
Когда служанка скрылась, я подошла к окну. Дождь утих, оставив после себя
тяжелые капли на ветках старых тисов. Где-то там, внизу, в полуподвальном
помещении кухни, сейчас начинала свой «рабочий день» Ульяна Мироновна. Мысль об
этом вызывала у меня странный зуд — смесь профессионального интереса и глубоко
запрятанной обиды. Как поведет себя женщина, привыкшая подписывать приказы о
лишении премий, когда ей прикажут чистить котлы?
После завтрака с детьми, который прошел в относительной тишине — Алиса и Беата
уже привыкли, что за столом не нужно прятаться под скатерть — я решила
устроить «ревизию».
Кухня встретила меня жаром печей, запахом пережаренного лука и грохотом медных
тазов. Главная повариха, Берта — женщина объемом с хороший платяной шкаф и
лицом цвета вареного рака — командовала парадом, размахивая половником как
маршальским жезлом.
— Шевелитесь, бездельники! Маркиз вернется к полудню, а у нас жаркое еще не в
печи! — гремела она.
Заметив меня, Берта осеклась и попыталась изобразить реверанс, что при её
габаритах выглядело как попытка небольшого здания осесть в фундамент.
— Ваша милость… Не ждали в такой час. У нас тут… дымно.
— Я вижу, Берта. Я пришла посмотреть, как устроилась наша новая помощница.
Я обвела взглядом помещение. Ульяну — теперь Урсулу — я нашла в самом дальнем и
темном углу, у огромной бадьи с грязными овощами. Она выглядела жалко: серое
платье из грубой мешковины, волосы, наспех спрятанные под косынку, и руки,
уже покрасневшие от ледяной воды.
Но даже в этом виде она умудрялась бесить окружающих.
— Я вам еще раз повторяю, — донесся её дребезжащий, полный желчи голос, — эта
система очистки крайне неэффективна! Если вы распределите овощи по размеру и
назначите одного человека на морковь, а другого на репу, производительность
труда вырастет на пятнадцать процентов! Это же элементарная логистика!
Молоденькая кухонная девка, стоявшая рядом, хлопала глазами, явно не понимая ни
слова про «производительность», ни про «логистику».
— Ты посмотри на неё, — прошипела Берта мне на ухо, забывшись от возмущения. — С
утра только и делает, что поучает. То ножи у нас не так лежат, то график выноса
помоев ей не нравится. Сумасшедшая старуха! Я ей говорю — чисти, а она мне —
«оптимизируйте процесс»!
Я сдержала улыбку. Узнаю этот почерк. Ульяна Мироновна могла оказаться хоть в
аду, но и там она первым делом начала бы реформировать подачу серы и
составлять график дежурств чертей.
Я подошла ближе к бадье. Урсула вскинула голову. В её глазах, окруженных сетью
морщин, на мгновение вспыхнуло узнавание — нет, не меня как личности, а
узнавание врага. Она видела во мне молодую, богатую женщину, которая
распоряжается её жизнью. То самое «ничтожество», которое она привыкла
презирать.
— Как работа, Урсула? — спросила я холодно. — Справляетесь?
Старуха выпрямилась, насколько позволяла ей больная спина. Она вытерла мокрые
руки о передник и посмотрела на меня с таким вызовом, словно это она
принимала меня на работу, а не наоборот.
— Работа монотонная и не требующая высокой квалификации, — отрезала она. — Но
даже здесь царит чудовищная бесхозяйственность. Ваша повариха совершенно не
смыслит в управлении персоналом. Если бы в моем ведомстве…
Она осеклась, прикусив язык. «Ведомство». Ох, Ульяна Мироновна, старые привычки
умирают последними.
— В вашем «ведомстве», Урсула, вероятно, было больше порядка, — я сделала шаг
вперед, глядя на неё сверху вниз. — Но здесь ваше «ведомство» — это гора
нечищеной моркови. И пока вы её не закончите, обеда не будет. Берта,
проследите, чтобы наша гостья не слишком увлекалась лекциями. Труд
облагораживает, не так ли?
— Истинно так, госпожа маркиза! — радостно подхватила повариха, явно предвкушая,
как задаст «умнице» жару.
Я развернулась и вышла, чувствуя на спине горящий взгляд свекрови. Она не узнала
меня. Для неё я была просто очередной высокомерной аристократкой. И это было мне
на руку. Я хотела посмотреть, сколько в ней останется этой спеси, когда она
проведет неделю в копоти и холоде. Педагогический эксперимент «Смена
социальных ролей» начался.
Остаток дня я провела в библиотеке. Мне нужно было разобраться в счетах. Оливия
жила в долг, и этот долг медленно, но верно душил поместье. Герберт продавал
лошадей, закладывал урожай, лишь бы оплачивать её счета от ювелиров и
модисток.
— Занимаешься арифметикой? — раздался голос от двери.
Герберт. Он стоял, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди. На нем был
простой охотничий камзол, волосы слегка растрепаны ветром. Он выглядел
уставшим, но его взгляд, прикованный к моим рукам, был острым.
— Пытаюсь понять, сколько мы должны господину Леблану за мои прошлые… увлечения,
— я не стала скрывать правду. — Сумма впечатляет, Герберт.
Он прошел вглубь комнаты и сел в кресло напротив стола. — Ты никогда раньше не
интересовалась цифрами. Обычно ты просто требовала деньги, а когда я отказывал
— устраивала истерику с битьем посуды. Что изменилось? Ты всё еще надеешься, что
я передумаю насчет южного поместья?
Я отложила перо. — Я хочу, чтобы мои дочери не остались бесприданницами из-за
моей глупости. И я хочу, чтобы ты перестал смотреть на меня так, словно я
вот-вот украду твои серебряные ложки.
Герберт наклонился вперед. Между нами было чуть больше метра, и я почувствовала
исходящий от него жар. Это был не тот холодный муж из моих воспоминаний о
Валерии. Это был мужчина, который всё еще мог чувствовать — гнев,
раздражение и… что-то еще, что он тщательно скрывал под маской ледяного
безразличия.
— Ты другая, — сказал он негромко. — Голос, манеры, даже запах… Ты сменила духи?
— Я сменила приоритеты, Герберт.
— И ты думаешь, я поверю в это за три дня? Оливия, я знаю тебя семь лет. Ты не
способна на такие перемены. Либо ты что-то задумала, либо… — он замолчал,
подбирая слова.
— Либо я просто повзрослела. Внезапно и окончательно. Понимаю, это звучит
неубедительно, но у меня есть месяц, чтобы доказать тебе обратное.
Он усмехнулся, но в этот раз в его улыбке не было яда. Скорее — усталое
любопытство. — Месяц. Что ж, посмотрим. Пока что твой «новый образ»
обходится мне дешевле прежнего — ты еще не заказала ни одного платья. Но эта
старуха на кухне… зачем она тебе? Ты же видела, она сумасшедшая.
— Она не сумасшедшая, Герберт. Она просто привыкла командовать. Нам всем нужно
иногда учиться подчиняться. Это полезный опыт для формирования характера.
Герберт встал, его взгляд на мгновение задержался на моих губах, и у меня внутри
что-то предательски дрогнуло. Сорокапятилетняя Юлия Дмитриевна, завуч с
безупречной репутацией, сейчас чувствовала себя как школьница на первом
свидании.
— Твоего характера, Оливия? — спросил он тише. — Или её?
— Нашего общего.
Он вышел, не попрощавшись, а я еще долго сидела в библиотеке, глядя на танцующее
пламя свечи.
Вечером я зашла на кухню еще раз. Там было уже тише. Урсула сидела на низкой
табуретке у остывающей печи, её плечи понуро опустились. Она ела грубую кашу
из деревянной миски, и по её щекам — я видела это отчетливо — текли слезы. Но
стоило ей услышать шорох моего платья, как она мгновенно преобразилась. Слезы
высохли, спина выпрямилась, а в глазах снова зажегся огонь неповиновения.
— Пришли насладиться зрелищем, маркиза? — прошипела она. — Думаете, сломали
меня?
— Я думаю о том, Урсула, что вы плохо вымыли котлы, — спокойно ответила я. —
Берта жаловалась на жирный налет. Завтра переделаете.
— Да вы… да я… — она задыхалась от ярости. — Вы хоть понимаете, что я могу с
вами сделать, если…
— «Если» — это пустое слово, Урсула. Здесь и сейчас вы — прислуга. И если завтра
котлы не будут сиять, вы останетесь без ужина. Доброй ночи.
Я уходила, чувствуя, как внутри растет странное удовлетворение. Нет, это была не
месть. Это была педагогическая коррекция. Ульяна Мироновна двадцать пять лет
учила меня смирению. Теперь была моя очередь преподать ей этот урок.
Я еще не знала, что на следующее утро Урсула найдет в своей каморке кусок
хорошего мыла и чистую сорочку, которые я велела передать ей тайно.
Потому что хороший педагог знает: наказание должно чередоваться с
поощрением. Даже если твой ученик — твоя собственная проклятая