Проклятие свекрови. За час до развода.

Глава 5

Пятый день в теле Оливии де Валлон начался с инея на оконных стеклах и осознания

того, что моя прошлая жизнь окончательно превратилась в архивный файл, доступ к

которому защищен паролем «смерть».

Утреннее солнце Арденты не грело, оно лишь подсвечивало пылинки, танцующие в

лучах, пробивающихся сквозь узкие окна замка. Я сидела в детской, наблюдая,

как Алиса и Беата увлеченно сортируют разноцветные фасолины по глиняным

плошкам. Простейшее упражнение на мелкую моторику, которое я выдала им за

«важное поручение госпожи матери», захватило их больше, чем все золоченые куклы,

пылящиеся в углу.

— Матушка, а если синяя фасоль закончится, можно нам взять те белые камешки? —

Алиса подняла на меня глаза, в которых больше не было того парализующего

ужаса. Осталась лишь осторожная настороженность — так смотрят на учителя,

который внезапно заменил в классе тирана.

— Можно, Алиса. Но сначала закончи с этим. Порядок в малом рождает порядок в

великом.

Я поймала себя на том, что цитирую саму себя из лекций в университете. Старые

привычки сидели во мне глубже, чем я думала. Мой внутренний педагог не просто

выжил после аварии, он захватил управление этим молодым, полным сил телом и

теперь методично выстраивал новую реальность.

— Госпожа маркиза? — В дверях замялась Марта. — Господин маркиз просит вас зайти

в малый кабинет. Сказал… — она замялась, подбирая слова, — сказал, что прибыли

бумаги от нотариуса.

Я кивнула, чувствуя, как внутри натягивается струна. Документы от нотариуса —

это либо счета, либо те самые бумаги о раздельном проживании, которыми

Герберт грозил мне в первый день.

— Оставайтесь с няней Мари, — я коснулась плеча Беаты.

Новая няня, тихая вдова из деревни, которую я наняла вчера вместо уволенной

Гретты, кивнула мне с глубоким почтением. В замке уже начали шептаться:

маркиза сошла с ума, она сама выбирает слуг и требует, чтобы детям читали

сказки, а не пугали их демонами лесов.

Путь до кабинета Герберта пролегал мимо кухни. Я специально сделала крюк. Мне

нужно было увидеть её.

На кухне царил привычный утренний хаос, но теперь в нем появился новый, странный

ритм. Ульяна Мироновна — ныне Урсула — стояла у огромного стола, заваленного

кореньями сельдерея. На ней был всё тот же серый передник, но чепец она

повязала с такой пугающей аккуратностью, словно это был парадный берет

чиновника.

— Я повторяю вам в третий раз, любезная Берта, — донесся её скрипучий голос,

перекрывающий шипение масла. — Если вы будете продолжать резать мясо таким

образом, у вас будет тридцать процентов отходов. Это преступная халатность! В

моем… в тех местах, где я работала, за такое лишали пайки!

Берта, обычно грозная и крикливая, сейчас выглядела как человек, у которого в

голове поселился очень настойчивый и очень нудный комар. Она занесла

половник, но так и не решилась его опустить.

— Да что ты за ведьма такая! — в сердцах выкрикнула повариха. — Всё тебе не так!

Иди вон, котлы три, оптимизаторша хренова!

— Терминология у вас страдает, — холодно отрезала Урсула, даже не моргнув

главой. — И ножи нужно точить дважды в день. Посмотрите на этот срез. Это

же позор для приличного дома.

Я стояла в тени дверного проема, наблюдая за этим театром абсурда. Ульяна не

менялась. Дай ей хоть палку, хоть министерское кресло — она начнет

выстраивать иерархию и искать нарушения в ГОСТах. Она не просто

выживала, она пыталась возглавить кухню, действуя своим любимым методом:

измором и бесконечными замечаниями.

Она еще не узнала меня. Она смотрела на «Оливию» как на объект, который мешает

ей проводить реформы. В её глазах я была лишь препятствием, красивой куклой,

которая случайно оказалась на вершине пищевой цепочки.

«Подожди, мама, — подумала я, ощущая горький вкус удовлетворения. — Твой главный

экзамен впереди».

Кабинет Герберта встретил меня запахом старой кожи и табака. Маркиз сидел за

массивным столом, заваленным пергаментами. Когда я вошла, он не встал, но

его взгляд — тяжелый, пристальный — мгновенно приклеился к моему лицу.

— Садись, Оливия.

Я опустилась в кресло напротив. На столе лежал конверт с сургучной печатью.

— Пришел ответ из столицы по поводу твоих долгов, — Герберт постучал пальцами по

столу. — Твой ювелир, месье Леблан, требует немедленной выплаты, иначе он

обратится в королевский суд. Сумма такова, что мне придется продать часть

племенных лошадей.

Я смотрела на бумаги. Раньше Оливия, вероятно, начала бы рыдать или обвинять его

в жадности. Я же просто протянула руку.

— Позволь мне взглянуть на счета.

Герберт удивленно приподнял бровь, но бумаги отдал. Я начала изучать их. Как

филолог, я привыкла работать с текстами, а как завуч — с ведомостями. Через

пять минут я подчеркнула ногтем три позиции.

— Здесь ошибка, Герберт.

— Ошибка? — он усмехнулся. — Леблан — самый известный ювелир в Окрисе. Он не

ошибается.

— Он не ошибается, он обсчитывает, — я повернула к нему лист. — Посмотри. Здесь

указана цена за карат изумруда высшей воды, но в ожерелье, которое я нашла в

своей шкатулке, камни имеют включения. Это снижает стоимость вдвое. А здесь…

плата за работу превышает стоимость металла в три раза. Это грабеж,

рассчитанный на женщину, которая не умеет считать.

Герберт наклонился вперед. Его плечо почти касалось моего, и я внезапно

почувствовала, как по коже пробежали искры. Это молодое тело

реагировало на него слишком бурно, игнорируя все доводы моего

сорокапятилетнего рассудка.

— Откуда ты знаешь такие тонкости? — его голос стал тише, глубже.

— Я много читала в последнее время. И я не хочу, чтобы ты продавал лошадей из-за

этих подделок. Напиши ему, что мы потребуем независимой экспертизы в гильдии.

Уверена, он тут же предложит скидку в пятьдесят процентов.

Герберт молчал долго. Так долго, что я начала слышать стук собственного сердца.

Он смотрел не на бумаги, а на меня. Так смотрят на незнакомый артефакт, который

может либо спасти, либо взорваться в руках.

— Ты не перестаешь меня удивлять, — наконец сказал он. — Где та женщина, которая

неделю назад разбила вазу, потому что я отказался купить ей тиару?

— Она осталась в том дождливом дне, когда я поняла, что могу всё потерять, —

ответила я правду, завуалированную под метафору. — Герберт, я знаю, что ты

мне не веришь. Но позволь мне заняться экономией в замке. Дай мне право голоса

в управлении слугами.

— Ты уже уволила Гретту и наняла какую-то вдову, — напомнил он. — Замок гудит.

Слуги говорят, что ты стала… странной. Что ты сама расчесываешь детей и

заставляешь их учить буквы.

— И что в этом плохого?

— Ничего. Просто это… не по-человечески для маркизы твоего круга.

Я встала. Разговор был окончен, но я чувствовала, что лед тронулся. — Мой «круг»

расширился, Герберт. И я не собираюсь сужать его обратно.

Выходя из кабинета, я столкнулась с Мэтром Гаспаром — управляющим поместьем. Это

был скользкий тип с тонкими усиками и бегающими глазами. Он всегда вызывал у

меня инстинктивное отвращение, такое же, какое вызывают вороватые завхозы.

— О, госпожа маркиза! — он приторно улыбнулся. — Как раз искал вас. Пришли новые

ткани из города, не желаете взглянуть? Чистый шелк!

— Ткани? — я остановилась. — Гаспар, насколько я помню, мы еще не оплатили

прошлую партию бархата.

Гаспар на мгновение потерял дар речи. Его улыбка стала похожа на застывшую

маску. — Но… госпожа всегда говорила, что такие мелочи не должны волновать

благородную даму…

— Благородная дама теперь очень волнуется за свой кошелек, Гаспар. Отправьте

ткани обратно. И подготовьте мне завтра к утру отчет по закупкам зерна за

последние три месяца. Я хочу видеть каждую копейку.

Управляющий побледнел. — Но… это займет время… счета в беспорядке…

— Значит, наведите порядок. У вас есть вся ночь.

Я прошла мимо него, чувствуя кожей его ненависть. Это было опасно. Наживать

врагов среди прислуги — плохая стратегия, но оставлять у кормушки вора я не

могла.

Вечером я снова спустилась на кухню. На этот раз там было тихо. Слуги разошлись,

осталась только Урсула. Она сидела у догорающего камина и… что-то писала на

клочке серой оберточной бумаги огрызком угля.

Я подошла неслышно. Мои мягкие домашние туфли не издавали звуков на каменном

полу.

«Недочеты в логистике подачи блюд», — прочитала я через её плечо. — «Пункт

первый: отсутствие маркировки на разделочных досках. Пункт второй:

нецелевое использование специй».

Я чуть не расхохоталась вслус. Боже, Ульяна Мироновна, вы неисправимы! Даже в

теле нищенки вы пишете докладную записку в никуда!

— Урсула, — позвала я.

Старуха вздрогнула и мгновенно спрятала бумагу в складках юбки. Она поднялась,

глядя на меня с подозрением и каким-то странным, лихорадочным блеском в

глазах.

— Что вам угодно, госпожа? — в её голосе не было смирения, только затаенная

ярость.

— Я заметила, что вы очень наблюдательны, — сказала я, подходя к столу и проводя

пальцем по чистой поверхности. — Вы находите ошибки в работе Берты.

— Я нахожу хаос там, где должен быть порядок, — отрезала Урсула. — Если бы я

была на её месте, этот замок сиял бы как…

— Как что?

— Неважно. Вы всё равно не поймете. Вы из тех, кто привык получать всё на

блюдечке.

Я присела на край стола. В полумраке кухни мы были одни. — Ошибаетесь, Урсула. Я

ценю порядок. Именно поэтому я оставлю вас здесь. Мне нужен человек, который

будет моими глазами на этой кухне. Берта ворует продукты, не так ли?

Урсула замерла. Её глаза сузились. Она явно взвешивала выгоду. — Ворует — это

мягко сказано, — наконец прошипела она. — Она кормит половину деревни за ваш

счет. Но что мне с того, если я вам об этом скажу? Что я получу, кроме лишней

работы?

— Вы получите статус, — я посмотрела ей прямо в глаза. — Я назначу вас

помощницей управляющего по хозяйственной части. Вы будете проверять

отчеты и следить за расходом припасов. У вас будет чистая комната и право

отдавать распоряжения на кухне.

Старуха поперхнулась воздухом. В её глазах вспыхнула такая жажда власти, что мне

стало почти жаль её. Этот наркотик для неё был сильнее еды.

— Почему я? — спросила она подозрительно. — Вы меня почти не знаете.

— Я вижу в вас родственную душу, Урсула, — я улыбнулась самой загадочной из

своих улыбок. — Мы обе любим, когда всё идет по плану. Согласны?

— Согласна, — она выдохнула это слово как клятву.

Я уходила с кухни, чувствуя, как внутри ворочается холодный расчет. Я дала ей

власть. Я позволила ей делать то, что она любит больше всего — контролировать

и доносить. Теперь она будет занята Гаспаром и Бертой, а я смогу спокойно

заниматься детьми и Гербертом.

Но была и другая причина. Я хотела видеть, как она будет меняться. Даст ли ей

этот мир шанс стать человеком, или она так и останется функцией в юбке?

Ночью мне не спалось. Я вышла на балкон. Воздух был морозным, пахло снегом и

вечностью. Из соседнего окна доносился тихий звук — кто-то играл на лютне.

Герберт. Мелодия была печальной и сложной, совсем не похожей на те бравурные

марши, которые обычно играли в замке.

Я стояла и слушала, обняв себя за плечи. Пятый день подходил к концу. Я была

маркизой, матерью, врагом управляющего и начальницей собственной свекрови.

— Ну что ж, Юлия Дмитриевна, — прошептала я в темноту. — Кажется, это ваш лучший

учебный год. Главное — не завалить экзамен по истории любви. Потому что в этом

предмете я всегда была двоечницей.

А внизу, в маленькой комнате для прислуги, Урсула-Ульяна бережно расправляла

свою «докладную записку». Она еще не знала, что её «невестка» стоит этажом

выше. Она лишь чувствовала странное воодушевление. Она снова была в строю. Она

снова была при должности. И она готова была сокрушить любого, кто встанет на её

пути к порядку.

Игра началась по-настоящему. И ставки в ней были выше, чем я могла себе

представить.

Глава 6

Шестой день моего пребывания в теле маркизы Оливии де Валлон начался с запаха

подгоревшей овсянки и пронзительного крика, доносившегося из кухонного крыла.

Я лежала в постели, глядя на тяжелые складки бархатного балдахина, и

чувствовала, как внутри меня медленно закипает профессиональное

раздражение. В прошлой жизни такой вопль означал либо драку в столовой,

либо то, что проверка из управления приехала на час раньше срока.

— Марта! — позвала я, садясь на кровати.

Служанка влетела в комнату с таким лицом, будто в замок ворвались кочевники. —

Ох, госпожа! Там эта... ваша новая подопечная, Урсула. Она Берту до инфаркта

доведет! Требует какую-то «инвентаризационную опись черпаков» и говорит, что у

нас «нарушение санитарного режима». Берта за нож схватилась!

Я невольно улыбнулась. Ульяна Мироновна в своем репертуаре. Дай ей хоть клочок

бумаги и огрызок угля, и она превратит любую кухню в филиал министерства с

жестким графиком посещений.

— Велите Маркусу разнять их, — распорядилась я, накидывая теплый капот. — И

скажите, что я спущусь через пятнадцать минут. И пусть только попробуют

испортить завтрак маркизу.

Пока Марта суетилась с моими волосами, я разглядывала свое отражение. Молодость

— это все-таки потрясающий дар, который мы на Земле начинаем ценить только

тогда, когда он уходит. В свои сорок пять я тратила полчаса только на то,

чтобы «нарисовать» лицо, которое не пугало бы студентов. Здесь же кожа сияла

изнутри, а карие глаза Оливии приобрели ту глубину и спокойствие, которых у

прежней владелицы тела отродясь не было.

Я зашла к девочкам. Алиса и Беата уже сидели за маленьким столиком. Перед ними

лежали грифельные доски. Мой вчерашний урок не прошел даром — они старательно

выводили кружочки и палочки.

— Доброе утро, матушка! — Алиса вскочила, едва не опрокинув доску. — Посмотрите,

у меня получилось «О»!

— Умница. Порядок в буквах — порядок в мыслях, — я поцеловала их в макушки. —

Сегодня мы добавим новые звуки. Но сначала я должна усмирить вашу новую

знакомую на кухне.

Спускаясь вниз, я уже слышала голос Ульяны-Урсулы. Он гремел на весь холл,

перекрывая гул пламени в камине.

— ...потому что учет — это основа государственности! Если вы не знаете, сколько

у вас расходуется муки на одну единицу выпечки, вы не повара, вы — расхитители

собственности маркиза!

Я вошла в кухню в тот момент, когда Берта, багровая от ярости, замахнулась на

старуху тяжелым полотенцем. Урсула стояла, выпрямив спину, и смотрела на

повариху с таким ледяным презрением, что та невольно замерла.

— Достаточно! — мой голос хлестнул по помещению не хуже нагайки.

Все замерли. Поварята присели в поклонах, Берта шумно выдохнула, а Урсула

медленно повернула голову ко мне. В её глазах промелькнула искра. Она

ждала моей поддержки. Она была уверена, что я, как «руководитель», оценю её

рвение.

— Госпожа маркиза! — запричитала Берта. — Уймите вы её! Она житья не дает!

Заставляет записывать, сколько яиц мы в тесто кладем! Сказала, что у нас

«нецелевое использование жиров»! Да я двадцать лет здесь готовлю!

Я подошла к рабочему столу. Урсула стояла рядом, сложив руки на животе — её

любимая поза на совещаниях в департаменте. Даже в этом сером платье и чепце

она умудрялась транслировать ауру «проверяющего из центра».

— Урсула, — я посмотрела на неё спокойно. — Я дала вам поручение следить за

припасами, а не устраивать здесь революцию.

Старуха поджала губы. Этот жест... Боже, как часто я видела его на Земле! Когда

она считала, что я говорю глупость, или когда её сын, Валерий, пытался за меня

заступиться.

— Порядок не бывает частичным, госпожа, — отрезала она. — У вас тут черная дыра,

а не склад. Управляющий Гаспар и эта женщина обкрадывают вас. Я подготовила

проектной отчет по оптимизации закупок...

Она протянула мне клочок серой бумаги, исписанный мелким, каллиграфическим

почерком. Тот самый почерк, которым она выписывала мне выговоры за

«неправильное воспитание внука».

Я взяла бумагу. — Я изучу это позже. Берта, вернитесь к своим обязанностям.

Урсула, за мной.

Я вывела её в коридор, подальше от любопытных ушей. Мы остановились у окна, за

которым серая мгла Арденты начинала редеть, открывая вид на виноградники.

— Слушайте меня внимательно, — я перешла на пониженный тон, который обычно

использовала для самых тяжелых учеников. — Вы здесь без году неделя. Вы —

нищенка, которую я приютила из милости. Если вы настроите против себя весь

замок, я не смогу вас защитить. Даже если вы трижды правы в своих расчетах.

Урсула вдруг сделала шаг ближе. Её глаза, окруженные сетью морщин, впились в мое

лицо с какой-то пугающей проницательностью. Она принюхалась, словно хищник.

— Странная вы, — прохрипела она. — Говорите как... как будто закончили курсы

высшего менеджмента. И интонации эти... Вы мне кого-то напоминаете, маркиза.

Кого-то очень неприятного из моей прошлой жизни.

У меня внутри всё заледенело. Педагогическая выдержка — единственное, что не

дало мне вздрогнуть.

— Ваша «прошлая жизнь» меня не касается, Урсула. В этой жизни вы — моя

подчиненная. И я советую вам сменить тон, если вы не хотите завтракать

в канаве за воротами.

— Да вы... да вы просто девчонка! — в ней снова вспыхнула Ульяна Мироновна. —

Красивая кукла! Вы и половины слов не понимаете из того, что я написала!

— «Дефицит бюджета поместья вследствие отсутствия системного контроля», —

процитировала я её записку, не глядя в текст. — «Пункт третий: ревизия

амбарных книг за последние два квартала». Я правильно поняла вашу мысль?

Урсула застыла. Её рот приоткрылся. Она смотрела на меня так, будто у меня на

голове внезапно выросли рога. Или нимб. Или диплом магистра.

— Откуда... — прошептала она. — Откуда у маркизы такие термины? Этого мира...

этого языка тут и в помине нет!

— Я много читаю, Урсула, — я вернула ей бумагу. — И я не люблю, когда меня

недооценивают. Ступайте. И ведите себя тише. Нам обеим нужно время, чтобы

освоиться.

Она ушла, пятясь, не сводя с меня глаз. Я видела, как в её мозгу, привыкшем к

сложным интригам, начали вращаться шестеренки. Она начала сомневаться. Она

начала искать. И я знала, что это вопрос времени, когда она сложит два и два.

Но пока... пока у меня была фора.

Завтрак с Гербертом прошел в странном напряжении. Он сидел напротив, в своем

неизменном черном камзоле, и читал какое-то донесение. Я же методично резала

сыр, чувствуя на себе его взгляд всякий раз, когда он поднимал глаза от

пергамента.

— Твоя подопечная — настоящая фурия, — сказал он наконец, откладывая письмо. —

Гаспар утром пришел ко мне с жалобой. Сказал, что старуха потребовала у него

ключи от винного погреба для «проверки остатков на балансе». Где ты её нашла,

Оливия? Она говорит на языке, который понятен только чиновникам из столицы, но

при этом одета как последняя бродяжка.

— Она — находка для нашего дома, Герберт, — я подняла на него взгляд. — Гаспар

ворует. Ты это знаешь, я это знаю. Но у тебя не было времени ловить его за

руку, а у Оливии... у прежней меня не было ума. Теперь у нас есть Урсула.

Пусть она будет цепным псом.

Герберт наклонился вперед, опираясь локтями о стол. Его лицо было совсем рядом,

и я почувствовала легкий аромат кедра и кожи — запах, который теперь

ассоциировался у меня с надежностью.

— «У прежней тебя»? — он зацепился за мои слова. — Ты всё чаще говоришь о себе в

прошедшем времени, как о другом человеке.

— Разве это плохо? Та женщина тебе не нравилась.

— Та женщина была предсказуема в своем эгоизме, — Герберт протянул руку и накрыл

мою ладонь своей. Его кожа была горячей и шероховатой. — Она была как яркая

птица: шума много, толку мало. А ты... ты как книга на незнакомом языке. Я

переворачиваю страницу и не знаю, что прочту в следующей главе.

Мое сердце предательски ускорило бег. Боже, Юлия Дмитриевна, вам сорок пять лет,

у вас за плечами четверть века брака с человеком, который никогда не смотрел на

вас так. От этого взгляда по телу разливалось томительное тепло, которое не

имело ничего общего с педагогикой.

— Надеюсь, это интересное чтение? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Затягивающее, — ответил он, и его большой палец медленно погладил мою ладонь.

— Оливия, я... я отменил встречу с нотариусом. Ту самую, по поводу раздельного

проживания.

Я замерла. Это была победа. Маленькая, но фундаментальная. — Почему?

— Хочу дочитать книгу до конца, — он улыбнулся, и эта редкая улыбка преобразила

его суровое лицо, сделав его невероятно привлекательным. — Но учти: если это

игра, и ты просто выманиваешь у меня деньги на новые наряды, финал тебе не

понравится.

— Наряды меня сейчас волнуют меньше всего, — я мягко высвободила руку. — Мне

нужно в библиотеку. Гаспар «случайно» перепутал счета за фураж, и я хочу

показать ему разницу между овсом и пшеницей.

Герберт рассмеялся — открыто и громко. — Боги, я бы отдал десять золотых, чтобы

увидеть лицо Гаспара в этот момент. Иди. Но помни: вечером к нам заедет

Себастьян. Сосед. Ты ведь помнишь его?

При упоминании этого имени у меня внутри возник неприятный холодок. Себастьян.

Тот самый «друг» Оливии, который снабжал её сплетнями и, судя по письмам,

чем-то большим.

— Помню, — ответила я сухо. — Я приму его. Но не думаю, что наша встреча будет

долгой.

В библиотеке я провела несколько часов. Работа с цифрами успокаивала. Я

составила таблицу расходов — простую и прозрачную, как контрольная

работа по математике. Гаспар, зашедший за распоряжениями, позеленел, увидев

мои выкладки. Он пытался что-то лепетать про «усушку и утруску», но я просто

выставила его за дверь, велев пересчитать запасы зерна к утру.

После полудня я решила проверить, как там Урсула.

Я нашла её в прачечной. Она сидела на скамье, тяжело дыша — возраст и тяжелая

работа в этом мире давали о себе знать. Увидев меня, она не вскочила. Она

просто смотрела, как я подхожу.

— Устали? — спросила я, присаживаясь на край чистого стола.

— Эта жизнь... она несправедлива, — вдруг сказала старуха. Её голос был лишен

привычной агрессии. — Там я была всем. Моё слово было законом. А здесь я