Проклятие свекрови. За час до развода.

Глава 9

Девятый день в Арденте начался с того, что я обнаружила у себя во рту вкус

победы, смешанный с привкусом старого железа. План «выживания», который я

набросала в голове в первый день, превращался в стратегию развития целого

региона.

Утро выдалось ясным, из тех редких осенних дней, когда солнце еще греет, но

воздух уже пахнет предстоящими холодами. Я стояла в большой столовой,

наблюдая, как слуги под моим присмотром натирают воском массивный стол.

Сегодняшний ужин должен был стать итоговой чертой под первой неделей моей

новой жизни. Я официально пригласила Герберта отужинать вместе с детьми —

впервые за всё время его пребывания в замке.

— Матушка, а если я уроню вилку, меня отправят в угол? — Беата испуганно

смотрела на тяжелые серебряные приборы, которые казались в её маленьких

руках орудиями пытки.

Я присела перед ней, поправляя выбившуюся золотистую прядь. Беата и Алиса

сегодня выглядели как маленькие фарфоровые статуэтки: в чистых платьях, с

аккуратно заплетенными косами.

— Нет, милая. Если ты уронишь вилку, ты просто попросишь слугу принести чистую.

Ошибаться — не стыдно. Стыдно не хотеть учиться. Мы учимся манерам не для того,

чтобы быть важными, а для того, чтобы нам самим было удобно и красиво.

Девочки закивали. За последние три дня они научились доверять моему спокойному

тону больше, чем собственным страхам. Педагогика — это в первую очередь

предсказуемость. Если ребенок знает, что за ошибку не последует удар, он

начинает творить.

— Марта, — я повернулась к служанке, — проследите, чтобы на столе не было этих

тяжелых заморских специй. Только то, что выросло в наших садах. И

проконтролируйте Урсулу. Она сегодня помогает на подаче.

Марта скривилась при упоминании старухи. — Госпожа, эта ведьма… она вчера довела

Берту до того, что та заперлась в кладовой и плакала. Урсула заявила, что у нас

«недопустимый уровень шума в производственном помещении».

Я сдержала улыбку. Ульяна Мироновна не сдавалась. Она пыталась регламентировать

даже кухонную брань.

— Пусть Берта потерпит. Урсула полезна. А её характер… ну, считайте это

стихийным бедствием, которое нужно переждать под крышей.

К вечеру замок преобразился. Я велела зажечь все свечи в столовой. Огонь дрожал

в хрустальных подвесках люстры, отражался в темном дереве панелей. Я выбрала

платье цвета «грозового неба» — серо-голубое, из плотного шелка, с высоким

воротником и скромной вышивкой. Никаких декольте Оливии, никакого вызывающего

блеска. Сегодня я была не «добычей» и не «украшением», а хозяйкой дома.

Герберт вошел ровно в семь. Он сменил дорожный камзол на черный бархатный

дублет, который подчеркивал его широкие плечи и странную, почти хищную

грацию. Его взгляд мгновенно нашел меня, а затем переместился на детей.

Он замер в дверях.

— Это… — он запнулся, глядя на дочерей, которые синхронно сделали безупречный

реверанс. — Оливия, что ты с ними сделала? Они выглядят так, будто их

подменили.

— Я просто уделила им время, Герберт, — я подошла к нему, чувствуя, как внутри

всё замирает от близости этого мужчины. — Оказывается, если с детьми

разговаривать, они начинают понимать человеческую речь. Присаживайся.

Ужин начался в непривычной для этого дома тишине. Не было криков, не было звона

разбитых бокалов, которыми обычно сопровождались трапезы Оливии. Девочки

старательно пользовались салфетками, шепотом просили передать хлеб и

поглядывали на меня за одобрением.

Герберт ел мало. Он больше наблюдал. В его глазах отражалось недоумение,

смешанное с нарастающим восторгом.

— Ты нашла ошибки в счетах Гаспара, — заговорил он, когда подали первое блюдо. —

Нотариус подтвердил твои выкладки. Гаспар действительно завышал цены на фураж и

зерно почти на сорок процентов последние три года. Я… я не знаю, как тебя

благодарить.

— Мне не нужна благодарность, Герберт. Мне нужно, чтобы этот замок перестал быть

проходным двором для воров, — я посмотрела на него прямо. — Я хочу, чтобы ты

доверил мне управление домашними расходами официально.

— После того, что я увидел сегодня? — он усмехнулся, и в его взгляде

промелькнула искра, от которой у меня потеплело в животе. — Я готов

доверить тебе даже ключи от королевской казны, если ты обещаешь так же строго

смотреть на министров.

Мы рассмеялись. Это был первый раз, когда мы смеялись вместе. Не как муж и жена,

связанные долгом, а как союзники. В этот момент я почувствовала, как между нами

протягивается тонкая нить. Валерий никогда не смеялся вместе со мной над

делами. Он считал, что женщина должна только кивать и просить деньги на

новые сапоги. Герберт же видел во мне равную.

Но идиллия не могла длиться долго. Прошлые жизни всегда напоминают о себе в

самый неподходящий момент.

Дверь кухни открылась, и вошла Урсула. Она несла тяжелый серебряный поднос с

соусником. Её спина была неестественно прямой, а лицо — застывшей маской из

морщин и яда. Она ненавидела каждую секунду этого служения, и эта ненависть

вибрировала в воздухе.

Когда она проходила мимо меня, я заметила, как её глаза хищно сузились. Она

смотрела на мою руку, лежащую на столе — на молодую, безупречную кожу, на

изумрудное кольцо. В её взгляде было столько классовой ненависти, смешанной с

личной обидой, что я инстинктивно напряглась.

— Осторожнее, Урсула, — тихо сказала я.

Старуха даже не посмотрела на меня. Она занесла соусник над моим плечом, и в

этот момент её рука будто бы «случайно» дрогнула. Густой, ярко-красный

ягодный соус хлынул на мое плечо, заливая дорогую ткань платья, стекая по

рукаву на скатерть.

— Ох! — вскрикнула Беата, роняя вилку.

Герберт вскочил, его стул с грохотом отлетел назад. — Ты! Старая карга! — его

голос прозвучал как раскат грома. — Ты что творишь?!

Урсула замерла, картинно прижав руки к груди. В её глазах не было раскаяния —

там было торжество. Она хотела скандала. Она хотела, чтобы «Оливия»

взорвалась, начала кричать, бить её по лицу — чтобы Герберт увидел

прежнюю фурию.

— Простите, госпожа… — прохрипела она с издевкой. — Руки старые, не держат… Не

велите казнить.

Берта и Марта застыли в ужасе. Весь замок знал, что за испорченное платье Оливия

могла велеть выпороть служанку на конюшне.

Я чувствовала, как горячий соус пропитывает шелк, прилипает к коже. Красное

пятно выглядело как рана. Гнев вспыхнул во мне — чистый, человеческий гнев

на женщину, которая всю жизнь пыталась оставить на мне пятно.

Но я сделала вдох. Один. Второй. Психология конфликта, глава первая: не давай

агрессору той реакции, которую он ждет.

— Герберт, сядь, пожалуйста, — сказала я тихо, но так отчетливо, что он замер.

Я медленно повернула голову к Урсуле. Та всё еще стояла, ожидая удара.

— Урсула, — я заговорила тем самым ледяным, академическим тоном, которым ставила

на место самых наглых студентов. — У вас, кажется, проблемы с мелкой моторикой.

Возможно, это возрастное, а возможно — обычная невнимательность.

Старуха моргнула. Она явно не ожидала такого начала.

— Марта, принеси влажную салфетку, — я продолжала смотреть Урсуле в глаза. — А

вы, Урсула, возьмите поднос. И не уходите. Вы сейчас же, при мне, вытрете

скатерть. Спокойно и аккуратно.

— Я? Вытирать?! — старуха подавилась возмущением. — Я не тряпка!

— Здесь вы — прислуга, которая совершила ошибку, — я не повышала голоса, но

Марта, подавая мне салфетку, едва не выронила её от страха. — И вы её

исправите. Это называется «ответственность за результат». Если вы не в

состоянии удержать соусник, завтра вы будете чистить навоз в конюшнях. Там

соусники не носят.

Герберт медленно опустился на стул. Он смотрел на меня с таким выражением лица,

словно я только что на его глазах превратила свинец в золото.

Урсула дрожала. Её лицо пошло багровыми пятнами. Она поняла: истерики не будет.

Её провокация провалилась. Вместо того чтобы выставить меня монстром, она сама

выглядела неуклюжей и жалкой старухой.

— Вытирай, — бросил Герберт, и в его голосе была сталь.

Урсула, скрежеща зубами так, что было слышно за столом, взяла тряпку у Марты.

Она склонилась над скатертью, и я видела, как дрожат её руки. Это было её

личное унижение — чистить то, что она намеренно испачкала, под моим

взглядом.

— Тщательнее, Урсула. Пятно не должно остаться, — добавила я, промокая плечо

салфеткой. — После ужина зайдете к Берте, она выдаст вам чистящее средство

для шелка. Вы сами приведете это платье в порядок к завтрашнему утру. Это

будет вашим домашним заданием.

— Домашним… чем? — буркнула она, не поднимая головы.

— Заданием, Урсула. Свободны.

Когда она вышла, почти выбежала из столовой, в комнате повисла тишина. Дети

смотрели на меня с восторгом. Для них это был урок: можно решать проблемы

без крика.

Герберт протянул руку через стол и накрыл мою ладонь своей. — Ты невероятная

женщина, Оливия, — сказал он, и его голос был хриплым от эмотивности. —

Любая другая на твоем месте уже велела бы её высечь. А ты… ты просто

заставила её работать. Где ты этому научилась?

— Жизнь — суровая школа, Герберт, — я улыбнулась ему, чувствуя, как красное

пятно на платье перестает меня волновать. — Главное — не давать дурным

учителям сломать твой характер.

— Знаешь, — он сжал мою руку сильнее, — я ведь действительно хотел развода. Я

думал, что в тебе нет ничего, кроме капризов. Но сейчас я боюсь только

одного.

— Чего же?

— Что я завтра проснусь, а ты снова станешь прежней.

Я посмотрела на него, на своих дочерей, на этот замок, который за девять дней

стал мне роднее, чем квартира, в которой я прожила четверть века.

— Этого не случится, Герберт. Та женщина… она ушла навсегда. Обещаю.

Ужин закончился в атмосфере странного, хрупкого счастья. Мы еще долго сидели у

камина, Герберт рассказывал детям о своих походах, а я слушала его голос,

понимая, что первая часть моей битвы выиграна. Я завоевала замок. Я

завоевала детей. И, кажется, я начала завоевывать сердце мужчины,

которого когда-то считала своим врагом.

Ночью, лежа в постели, я думала об Урсуле. Она не сдастся. Пятно на платье было

только началом. Она будет искать мой секрет. Но теперь я была готова.

Девятый день закончился. Блок адаптации был завершен. Завтра начиналась новая

глава моей жизни в Арденте. Глава, в которой мне предстояло не просто

выживать, а любить. И, честно говоря, это было самое сложное задание,

которое когда-либо давала мне судьба.

Я закрыла глаза, чувствуя, как на губах играет легкая улыбка. — Работа над

ошибками идет по плану, — прошептала я в темноту. — Главное — вовремя

менять соусники.

Глава 10

Десятый день в Арденте стал точкой невозврата. Если раньше я еще оглядывалась на

дверь, ожидая, что она распахнется и я увижу белый коридор больницы, то теперь я

окончательно приняла правила этой игры. Мой «класс» на сегодня состоял всего из

двух учениц, но ответственность за них давила на плечи сильнее, чем подготовка

к министерской проверке в прошлой жизни.

Детская комната в замке де Валлон была воплощением аристократического

равнодушия. Высокие потолки, позолота на лепнине, тяжелые бархатные

портьеры, собиравшие пыль десятилетиями, и… абсолютная пустота там, где

должна была быть жизнь. Здесь не пахло детством — здесь пахло старым

воском и пренебрежением. Прежняя Оливия завалила дочерей дорогими куклами

в шелках, к которым они боялись прикасаться, но не дала им ни капли тепла.

— Марта, — я позвала служанку, которая теперь заходила в комнату с выражением

лица «что еще придумает эта странная женщина?». — Велите Маркусу принести

сюда два больших таза с чистым речным песком и несколько мешков с фасолью и

чечевицей. И найдите мне мастера Томаса, плотника.

— Песок? В детскую? — Марта округлила глаза, прижимая руки к переднику. —

Госпожа маркиза, это же… грязь! Гретта всегда говорила, что детей нужно

держать в чистоте и строгости, чтобы не портили ковры.

Я медленно повернула голову, и Марта тут же присела в реверансе. Мой взгляд

«завуча на пенсии» действовал безотказно.

— Ковры можно вычистить, Марта. А забитый разум и испуганную душу — нет. И

передайте Берте, чтобы выделила мне корзину самых гладких речных камней.

Исполняйте.

Когда служанка скрылась, я повернулась к Алисе и Беате. Они сидели на краю

огромной, слишком высокой для них кровати, свесив ножки. В их глазах

застыло ожидание. Они уже поняли, что «матушка» не будет кричать, но еще

не знали, чего ждать от этой новой реальности.

— Сегодня мы будем создавать свой мир, — сказала я, опускаясь на ковер прямо

перед ними. Шелк моего домашнего платья зашуршал, собираясь в складки. — Нам

не нужны куклы, которые умеют только хлопать глазами. Нам нужно то, что поможет

вашим пальчикам стать сильными, а мыслям — быстрыми.

Через час комната преобразилась. Мастер Томас, кряжистый мужик с мозолистыми

руками и запахом свежей стружки, стоял посреди детской, с недоумением

разглядывая мои наброски на грифельной доске.

— Вы хотите, чтобы я сделал… деревянные плашки разного размера? Просто гладкие

бруски? — он почесал затылок. — Госпожа, я могу вырезать для юных госпож

карету с лошадками, или домик со ставнями…

— Мне нужны именно бруски, Томас. И пирамидки. И кубики, которые вставляются

один в другой. И — самое главное — вот этот стол с бортиками, чтобы песок не

просыпался на пол. Сможете сделать это к вечеру?

— Сделаю, чего ж не сделать… Работа несложная, — пробасил плотник, забирая

доску. — Только странно это. Богатые дети обычно в золото играют, а не в

щепки.

— Щепки развивают воображение лучше, чем золото, Томас. Иди, я жду.

Когда плотник ушел, я приступила к первой части «методики Оливии». Мы рассыпали

фасоль в большие плоские лотки. Я показала девочкам, как перебирать зерна, как

чувствовать их гладкость, как строить из них узоры. Это была простейшая

сенсорика, но для детей, которые всю жизнь видели только запреты и

холодные стены, это стало откровением.

— Матушка, посмотрите! — Беата, обычно более тихая, первой решилась запустить

руки в фасоль по локоть. — Она шуршит! Как дождь по крыше!

— Правильно, Беата. А теперь попробуй найти среди этих коричневых зерен три

белых, которые я туда спрятала.

Они увлеклись. Впервые в этой комнате зазвучал не испуганный шепот, а нормальный

детский смех — звонкий, неосознанный, чистый. Я сидела рядом, помогая им, и

чувствовала, как внутри меня затягивается какая-то старая рана.

В моей прошлой жизни Артем, мой сын, всегда был «идеальным проектом». Я учила

его по лучшим пособиям, я контролировала каждый его шаг. Я дала ему всё,

кроме, кажется, права на ошибку. И в итоге он выбрал отца — человека,

который не требовал от него быть лучшим, а просто покупал его лояльность.

Здесь, с этими девочками, я исправляла свою главную педагогическую ошибку. Я не

строила проект. Я просто была рядом.

— Матушка, а расскажите еще про тот странный язык? — Алиса подняла на меня

глаза. — Где говорят «хэлло» и «сан»?

— Это язык древнего народа, который жил за великим морем, — я начала внедрять

английский под видом «забытого наречия». — На нем говорят птицы, когда хотят

скрыть свои тайны от людей. Слушайте: Look at the sun. The sun is yellow.

Они повторяли за мной, забавно коверкая звуки, и в их маленьких головках уже

начинали выстраиваться новые нейронные связи. Для этого мира это было почти

магией. Для меня — обычной работой над расширением кругозора.

К вечеру, когда мастер Томас принес первые шлифованные блоки, в комнату заглянул

Герберт.

Он стоял в дверях, и свет от факелов в коридоре рисовал за его спиной длинную,

внушительную тень. Он сменил камзол на простую белую рубашку с расстегнутым

воротом, волосы были слегка растрепаны. Он выглядел не как суровый маркиз, а

как человек, который вернулся домой и не узнал его.

В детской вовсю шла «стройка». Алиса возводила башню из блоков, а Беата

сосредоточенно рисовала пальцем на песке в новом столе.

— Что это? — спросил он, проходя вглубь комнаты. Его голос звучал приглушенно,

словно он боялся спугнуть этот момент.

— Это школа, Герберт, — я поднялась навстречу ему, поправляя выбившуюся прядь. —

Уроки без учебников и наказаний.