Реабилитолог для мажора из будущего. Попаданец в С С С Р

(от лица Марка)

Холод в квартире на сорок восьмом этаже всегда был рукотворным. Климат-контроль поддерживал идеальные восемнадцать градусов, чтобы шелковые простыни «Frette» казались бодрящими, а не ледяными. Я открыл глаза и пару минут просто смотрел в потолок, где едва заметно вибрировал отблеск утреннего солнца, отраженного от стекла соседней башни «Меркурий».

В голове было пусто и чисто. Ни похмелья, ни планов, ни желаний. В тридцать лет я достиг того состояния, когда мир кажется заезженным до дыр аттракционом. Ты знаешь, где тряхнет, где будет скучно, а где аниматоры в очередной раз попытаются продать тебе сладкую вату по цене золотого слитка.

Смартфон на тумбочке коротко вибрировал. Уведомление из банка: «Зачисление. 12 000 000 руб.». Отцовский транш на «текущие расходы». Я даже не улыбнулся. Эти цифры давно превратились в очки в компьютерной игре, которые копятся сами собой, пока ты просто стоишь на месте.

Спустившись в столовую, я застал родителей. Это был наш редкий ритуал — завтрак по четвергам. Отец, Виктор Николаевич Савицкий, сидел во главе стола, обложившись планшетами. Его лицо напоминало монумент самому себе: суровое, высеченное из гранита десятилетиями строек и бесконечных судов за землю. Мать, Лидия, задумчиво ковыряла ложечкой семена чиа в кокосовом йогурте.

— Ты опоздал на семь минут, Марк, — не поднимая глаз, произнес отец. Голос у него был такой, будто он зачитывал приговор подрядчику.

— Мир не рухнул, пап. Пробки в лифте, сам понимаешь, — я отодвинул тяжелый стул и кивнул горничной, которая тут же поставила передо мной чашку эспрессо.

— Я посмотрел отчет из твоего «инвестиционного фонда», — отец наконец отложил планшет и посмотрел на меня. — Ты купил долю в киберспортивной команде? Это шутка?

— Это будущее, — я лениво отпил кофе. Он был идеальным, но на вкус — как обычная горячая вода. — Через пять лет они будут стоить в десять раз больше твоего цементного завода в Подмосковье.

Мать вздохнула, поправляя безупречную укладку. Она в свои пятьдесят пять выглядела на тридцать пять благодаря лучшим хирургам Швейцарии, но глаза у нее всегда были какими-то застывшими, как у куклы в витрине.

— Витенька, ну не начинай. Марк ищет себя.

— Он ищет способ потратить мою жизнь на ерунду, — отрезал отец. — Завтра в десять жду тебя в офисе. Подпишешь документы по тендеру на застройку в Нагатино. Хватит играть в бирюльки, пора входить в семейный бизнес по-взрослому.

— Завтра я занят, — я придвинул к себе тарелку с яйцами пашот и спаржей. Выглядело это как натюрморт из дорогого журнала, но аппетита не было совсем. — У меня тест-драйв новой яхты в Питере.

Отец медленно положил вилку на стол. Звук металла о фарфор прозвучал как выстрел.

— Марк, ты хоть понимаешь, сколько людей в этой стране работают всю жизнь, чтобы заработать на одну покрышку твоего автомобиля?

Я поднял на него взгляд. Спокойный, почти сочувствующий.

— Понимаю, пап. Поэтому я этого и не делаю. Зачем работать, если ты уже всё заработал за меня? Ты хотел наследника империи — ты его получил. А то, что он предпочитает яхты цементу, — это уже издержки твоего воспитания.

Мать снова вздохнула, а отец просто отвернулся, возвращаясь к цифрам в планшете. Для него я был неудачным проектом, который нельзя было снести и построить заново.

Я допил кофе, оставив нетронутой еду, за которую любой гурман отдал бы ползарплаты, и просто вышел. Мне нужно было пространство. Настоящее, а не этот стерильный склеп из мрамора и панорамных окон.

К трем часам дня я был в «Savage». Это был один из тех ресторанов на Патриарших, где бронируют столики за месяц, а официанты выглядят как выпускники театральных вузов.

За столом меня уже ждали Дэн и Макс. Типичные «золотые мальчики», чьи биографии были написаны под копирку: частные школы Лондона, дипломы МГИМО для галочки и бесконечные тусовки в Дубае.

— О, явился король! — Макс поднял бокал с прозрачным джином. — Мы тут обсуждаем, куда лететь на выходные. Дэн топит за Бодрум, а я хочу в Монако, там сейчас финал покерного турнира.

— Везде одно и то же, — я сел в кресло и жестом подозвал официанта. — Принеси то же самое, что у него. И скажи шефу, чтобы в тартаре было поменьше трюфеля, я не в лесу живу.

Официант кивнул так подобострастно, будто я только что спас его от смертной казни.

— Скучный ты стал, Марк, — Дэн лениво рассматривал проходящих мимо девушек, которые, завидев наш столик, невольно выпрямляли спины и поправляли сумочки. — Смотри, какая блондинка. Третий раз круг по переулку дает, ждет приглашения. Хочешь, позову?

Я мельком взглянул на девушку. Красивая. Тщательно отредактированная косметологами красота, одинаковые губы, одинаковые скулы. Как стандартная комплектация автомобиля.

— Не хочу. Они все на одно лицо. Сначала «ой, я не такая», а через час вопрос — на какой курорт мы летим завтра. Скучно, Дэн. Предсказуемо до тошноты.

— Слушай, ну если тебе бабы скучно, и деньги скучно, может, тебе в монастырь? — хохотнул Макс. — Или вон, как мой кузен, в волонтеры запишись. Будешь котикам хвосты мыть.

— Я просто хочу чего-то настоящего, — я сам удивился этой фразе. Она прозвучала как цитата из дешевого паблика. — Понимаете? Чтобы дух захватило. Чтобы не знать, чем закончится вечер.

— Тогда тебе на гонки, — Дэн придвинулся ближе. — Сегодня ночью на дублере Кутузовского. Парни из «Major Club» собираются. Будет один тип на «Lamborghini Revuelto», говорит, что сделает любого. Ставит на кон ключи от тачки.

Вот это было уже интереснее. Не деньги. Ключи. Азарт.

— Во сколько? — спросил я, чувствуя, как внутри наконец шевельнулось что-то похожее на интерес.

— В полночь.

Я оплатил счет за всех троих — почти восемьдесят тысяч за пару коктейлей и закуски, к которым мы едва прикоснулись. Официант получил «на чай» пятерку и расплылся в улыбке. Я вышел на улицу, щурясь от яркого солнца. На парковке меня ждала она. Моя Ferrari 812 Superfast. Алая, как свежая кровь на снегу. Единственное существо в этом мире, которое я по-настоящему ценил. Она не лгала, не подстраивалась и не требовала ничего, кроме полного бака и твердой руки на руле.

Ночь пахла перегретым асфальтом и предчувствием шторма. Кутузовский в это время был почти пуст, если не считать редких таксистов, которые шарахались от нас, как от зачумленных.

Рев моторов заполнял пространство между высотками, отражаясь от стекла и бетона. Вокруг машин толпились люди, вспышки смартфонов слепили глаза. Я сидел в кабине своей Ferrari, чувствуя, как сиденье-ковш плотно обнимает мое тело. Здесь, в этом маленьком пространстве, обитом карбоном и алькантарой, я был на своем месте.

Тот парень на «Lamborghini» — наглый юнец с безумным взглядом — подкатил вплотную. Мы обменялись короткими взглядами. Он что-то крикнул, но за ревом V12 я не расслышал ни слова. Да это и не имело значения.

Девушка в коротких шортах вышла на середину трассы. Подняла руки.

Сердце начало вбивать ритм в ребра. Раз. Два. Три.

Руки вниз.

Я бросил сцепление, и мир сошел с ума.

Перегрузка вжала меня в кресло так, что из легких выбило воздух. Первая, вторая, третья... Ferrari ревела, как раненый зверь, стрелка тахометра билась в красной зоне. Здания по бокам слились в серую стену. Я видел только задние огни «Lamborghini», которые маячили впереди, дразня меня.

«Не сегодня, щенок», — пронеслось в голове.

Я ушел в левый ряд, обходя его на вираже. Скорость перевалила за двести двадцать. Руль стал тяжелым, послушным, как продолжение моих рук. Я чувствовал машину каждой клеткой. Это был тот самый момент. Момент абсолютной власти. Я бог. Я бессмертен.

Впереди был затяжной поворот под мост. Я не сбросил газ. Наоборот — нажал еще сильнее.

И в этот момент всё пошло не так.

На полосе внезапно возникла тень. Тяжелый грузовик-поливалка, медленно ползущий вдоль отбойника. Без огней, без знаков — просто стена из грязного металла прямо передо мной.

Я дернул руль вправо. Ferrari вильнула, шины взвизгнули, теряя сцепление с асфальтом. Машину начало крутить.

Вспышка.

Мир перевернулся. Один раз, второй. Грохот сминаемого металла был таким громким, что, казалось, лопнут барабанные перепонки. Звон разбитого стекла превратился в медленный танец сверкающих искр.

Я видел, как подушка безопасности вылетает мне навстречу — белое облако, пахнущее порохом.

А потом пришла боль. Острая, невыносимая, она прошила позвоночник сверху вниз, как разряд тока в миллион вольт. Я хотел крикнуть, но в горле был только вкус железа. Кровь.

Машина наконец замерла, уткнувшись в разделительное ограждение. Я висел на ремнях вниз головой. В кабине было тихо, только где-то под капотом что-то шипело и капала жидкость.

Тишина. Та самая, которой я так искал.

Я попытался пошевелить рукой, но тело не слушалось. Оно стало чужим, тяжелым и абсолютно бесполезным мешком.

«Спина...» — мелькнула четкая, ледяная мысль.

Вдалеке послышались сирены. Синие и красные блики начали плясать на обломках моего алого автомобиля. Я смотрел на асфальт через разбитое окно. Прямо перед моими глазами лежал мой смартфон. Экран был разбит вдребезги, но он всё еще светился.

Пришло новое сообщение. «Бро, ну ты где? Мы тебя ждем в клубе».

Я закрыл глаза. Темнота начала засасывать меня, как черная дыра. Она была густой, пахла жженой резиной и... почему-то ландышами.

Последнее, что я почувствовал — это как холод ночного воздуха сменяется странным, удушливым теплом. И чьи-то голоса, зовущие меня по имени. Но это было не моё имя.

— Марк! Маркуша, сынок! Господи, живой!

Я хотел сказать, что я не Маркуша. Что я — Марк Викторович, владелец империи, бог скорости. Но тьма оказалась быстрее. Она накрыла меня с головой, обрывая все связи с миром, где Ferrari стоила больше, чем жизнь.

Глава 2(Марк)

(от лица Марка)

Мир возвращался ко мне через глотку. В ней словно кто-то развел костер из старых покрышек: сухой, едкий жар обжигал небо, а язык казался распухшим куском наждачной бумаги, который намертво прилип к гортани. Я попытался сглотнуть, но вызвал лишь серию спазмов, отозвавшихся в затылке тупой, пульсирующей болью.

Я открыл глаза. Свет не был ярким — это был тусклый, липкий желтый полумрак, какой бывает в дешевых подсобках или старых подъездах. Зрение фокусировалось медленно. Первое, что я увидел прямо перед собой — стену. Она была покрашена до середины тошнотворно-зеленой масляной краской, которая местами вздулась от сырости, а выше начиналась грязно-белая, изъеденная серыми пятнами побелка.

Запах. Он ударил в ноздри следом за осознанием боли. Резкий, бьющий по рецепторам коктейль из хлорки, застарелого табачного дыма, мужского пота и чего-то сладковато-гнилостного, напоминающего переваренную до состояния клейстера капусту.

«Где я? Какая это больница?»

Мысль ворочалась в голове, как тяжелый камень. Я помнил Ferrari. Помнил ослепляющий свет фар. Удар. И тишину. Должно быть, меня вытащили. Должно быть, отец задействовал все связи и меня привезли в... Куда? В какую дыру меня могли привезти в Москве, чтобы здесь так воняло?

Я попытался повернуть голову. Шея отозвалась скрипом и резким уколом в основании черепа. Справа от меня стояла кровать. Еще одна. И еще. Вдоль стены тянулся ряд железных скелетов с панцирными сетками, которые провисали под тяжестью тел, укрытых одинаковыми колючими одеялами. На соседней койке спал старик. Его голова была замотана грязным бинтом, через который проступило желтое пятно сукровицы, а изо рта вырывался мерный, натужный храп, переходящий в бульканье.

— Эй... — выдавил я. Мой голос прозвучал как хруст сухих веток.

Никто не отозвался.

Рефлекс, выработанный годами, сработал быстрее, чем включился мозг. Правая рука сама дернулась в сторону, к тумбочке. Там должен был лежать мой iPhone 15 Pro. Мне нужно было время. Мне нужно было набрать отцу. Или хотя бы Дэнчику.

Пальцы наткнулись на что-то холодное и липкое. Я скосил глаза. Вместо гладкого стекла и титанового корпуса рука нащупала край клеенки. Настоящей, мерзкой советской клеенки коричневого цвета, которой была застелена тумбочка — тяжелый железный ящик, покрашенный в десять слоев белой эмали. Краска на углах облупилась, обнажая ржавое нутро.

На тумбочке стояла эмалированная кружка с отбитым краем. В ней плавала какая-то мутная серая жидкость — то ли недопитый чай, то ли лекарство. Рядом лежала алюминиевая ложка, погнутая и тусклая.

— Что за... — прохрипел я, чувствуя, как по спине пополз холодный липкий пот.

Это не Москва. Это даже не провинциальная клиника 2024 года. В самой захудалой больнице Подмосковья сейчас есть хотя бы пластиковые стаканы и гребаный вай-фай. А здесь... здесь из всех технологий была только черная розетка в стене, из которой торчала вилка от какого-то доисторического прибора, похожего на пыточный инструмент.

Я посмотрел на свою руку, всё еще лежащую на клеенке.

Шок пробил меня до самого позвоночника. Это была не моя рука. Мои кисти были холеными, с длинными пальцами, которые никогда не знали ничего тяжелее теннисной ракетки или сенсорного экрана. Рука, которую я видел сейчас, была широкой, мощной, с короткими сбитыми ногтями. На костяшках темнели свежие ссадины, а под кожей проступала въевшаяся, несмываемая черная полоска мазута. Рабочая рука. Рука человека, который годами крутит гайки в масле.

«Нет. Это галлюцинация. Мозг умирает, и это просто предсмертный бред».

Я попытался зажмуриться, надеясь, что когда открою глаза, увижу белые панели частной палаты и улыбающуюся медсестру.

Раз. Два. Три.

Ничего не изменилось. Только старик на соседней койке перевернулся, заскрипев панцирной сеткой, и пробормотал во сне:

— Слышь, паря... не шуми. Дай поспать...

Его голос был реальным. До дрожи реальным. В палате было душно, в луче света, падающем из огромного окна с облупившейся деревянной рамой, танцевали миллиарды пылинок. Я чувствовал, как колется шерстяное одеяло, как давит на затылок жесткая, как камень, подушка, набитая пером.

Я поднял взгляд на потолок. Прямо над моей головой висел патрон на коротком огрызке провода, прикрытый пыльным стеклянным плафоном-таблеткой. А рядом, в углу, на гвозде висел календарь.

Маленький, отрывной календарь. Сверху была картинка — какой-то румяный мужик в каске на фоне кранов. А ниже... ниже буквы, которые окончательно выбили почву у меня из-под ног.

«МАЙ. 14. ПОНЕДЕЛЬНИК. 1978».

Мир вокруг меня поплыл.

1978? Это что, шутка? Пранк? Отец решил меня так проучить? Нанял массовку, нашел заброшенную больницу, переодел всех в тряпье? Но как они изменили мои руки? Как они сделали этот запах — этот густой, невыносимый запах застоявшегося прошлого, который невозможно подделать?

Паника, настоящая, животная паника захлестнула меня. Я должен был встать. Сейчас же. Найти зеркало. Найти выход. Найти гребаного режиссера этого шоу и разбить ему лицо.

— Врача! — закричал я, но голос сорвался на хриплый лай. — Позовите врача!

Я попытался рывком сесть. Мозг отдал команду мышцам пресса и ног. Я напрягся, ожидая привычного рывка...

Ничего не произошло.

Я попробовал еще раз. Вложил в это движение всё свое желание, всю ярость. Плечи едва заметно дернулись, руки напряглись, впиваясь пальцами в дужки железной кровати, но нижняя половина тела...

Ниже лопаток я не чувствовал ничего. Вообще ничего.

Это было так, словно меня обрезали. Словно я заканчивался там, где начиналась поясница. Я видел свои ноги — две неподвижные горы под тяжелым синим одеялом. Я видел их, но они были чужими. Двумя огромными, безжизненными чугунными бревнами, которые просто лежали на матрасе.

— Нет... — прошептал я, и в этот раз голос дрогнул от ужаса, который я не испытывал никогда в жизни. — Нет! Пожалуйста!

Я начал неистово колотить руками по одеялу, пытаясь нащупать свои бедра, колени. Я бил по ним, ожидая боли, ожидая хотя бы легкого покалывания. Но мои руки чувствовали только грубую шерсть одеяла, а ноги... ноги молчали.

— Эй, паря, ты чего? — старик на соседней койке окончательно проснулся и сел, глядя на меня мутными глазами. — Контузило тебя, что ли? Лежи тихо, дежурная придет — всыплет.

— Позови врача! — я вцепился в бортик кровати так, что костяшки побелели. — Слышишь, дед? Позови врача! Я не чувствую ног! Слышишь? Где мой телефон?!

Старик посмотрел на меня с какой-то бесконечной, усталой жалостью.

— Какой еще телефон, болезный? Автомат в вестибюле, да кто ж тебя туда потащит... А врач будет утром. На обходе. Ты лежи, лежи... Все мы тут такие. Поломанные.

Я не слушал его. Я смотрел на стену напротив. Там, между двумя окнами, висел портрет. Черно-белый, в строгой рамке. Лысоватый человек с прищуром и бородкой смотрел на меня с плаката, а под ним была надпись: «ЛЕНИН — ЖИЛ, ЛЕНИН — ЖИВ, ЛЕНИН — БУДЕТ ЖИТЬ!».

В этот момент я понял.

Это не пранк. Никто не стал бы тратить миллионы, чтобы воссоздать этот запах хлорки и эту безнадегу в глазах старика. Я не в Москве. И я не Марк. По крайней мере, для этого мира.

Я посмотрел на свои руки — мозолистые, грязные, чужие. Посмотрел на неподвижные ноги.

Я мажор из 2024 года, у которого мир лежал в кармане вместе с золотой картой, теперь заперт в теле какого-то работяги.В семьдесят восьмом году. Без ног. Без связи. Без будущего.

Где-то в коридоре загремели тележки. Слышался приглушенный женский смех и звук шаркающих тапочек. Жизнь в этом странном, застывшем времени продолжалась, не замечая моего краха.

Я закрыл глаза и впервые в жизни захотел просто исчезнуть. Потому что реальность, которая открылась мне, была страшнее любой смерти.

— Мама... — невольно вырвалось у меня.

Но я знал, что моя мама сейчас в Цюрихе. А здесь... здесь меня ждали только эти зеленые стены и неподвижные чугунные бревна вместо ног.

За окном проехала машина. Судя по надрывному реву мотора и лязгу — старый грузовик. Пыль на подоконнике вздрогнула.

Я был в 1978-м. И я был парализован.

Это был конец. Или самое начало ада.

Глава 3(Марк)

(от лица Марка)

Просыпаться в этом мире было всё равно что нырять в ледяную прорубь — каждый раз дух захватывало от шока, а легкие отказывались дышать этим тяжелым, спертым воздухом. Я открыл глаза, надеясь увидеть панорамное окно и шпиль «Федерации», разрезающий облака. Но увидел только ту же трещину на потолке. За ночь она не исчезла. Наоборот, она словно стала глубже, насмешливо изгибаясь в форме вопросительного знака.

В палате было шумно. Сосед справа, тот самый дед с забинтованной головой, с упоением шуршал газетой. Звук был такой, будто кто-то медленно раздирал мою черепную коробку пополам.

— Слышь, дед… — прохрипел я, не узнавая собственный голос. — Кончай шуметь. Вызови медсестру.

Старик даже не повернулся. Он только лизнул палец, слюняво перевернул страницу и пробормотал:

— Ишь ты, барин. Медсестру ему. Медсестра сейчас уколы разносит, не до тебя ей, Егорка. Ты газетку-то почитай, вон, в Узбекистане хлопок сверх плана дали. А ты всё «дай» да «подай».

Я закрыл глаза. Егорка. Это имя липло ко мне, как банный лист, вызывая приступы тошноты. В моем мире так называли либо детей в рекламе каши, либо водителей-новичков.

Дверь палаты распахнулась с характерным грохотом — железная ручка ударилась о стену, выбив свежую порцию штукатурки.

— К Соколову пришли! — гаркнула дородная женщина в синем халате, которую я принял бы за охранника, если бы не косынка на голове. — Пять минут, не больше! У нас режим!

Я напрягся, насколько позволяло парализованное тело. В палату вошли двое. Они двигались робко, плечо к плечу, словно заходили в клетку к тигру.

Женщина была одета в странное ситцевое платье, поверх которого висела растянутая кофта ядовито-зеленого цвета. На голове — берет. Боже, я не видел беретов с тех пор, как уволил свою старую экономку. Он сидел на её голове как приклеенный блин, подчеркивая скорбное, изборожденное морщинами лицо. Мужчина за её спиной выглядел не лучше: серый пиджак с лоснящимися локтями, из-под которого виднелась рубашка с воротничком «собачьи уши». От него пахло так, что я невольно сморщился: смесью дешевого табака, мазута и чеснока.

— Егорушка! — женщина всплеснула руками. Глаза у неё мгновенно покраснели, наполнившись слезами. — Родненький мой! Живой!

Она бросилась к кровати. Я хотел отодвинуться, но проклятая неподвижность впечатала меня в матрас. Её руки — жесткие, сухие, с глубокими трещинами на пальцах — вцепились в мои ладони. Она пахла хозяйственным мылом и чем-то неуловимо старым, казенным.

—Люб, ну ты чего, — прогудел мужчина, кладя руку ей на плечо. — Сказали же доктора: пришел в себя. Значит, выкарабкается. Соколовская порода!

Он попытался улыбнуться, обнажая ряд неровных, желтоватых зубов. Я смотрел на них и чувствовал, как меня накрывает волна брезгливости, смешанная с паникой. Эти люди — мои родители? Эта женщина, которая выглядит на шестьдесят, хотя ей, судя по лору, едва за пятьдесят? Этот мужик, похожий на слесаря из ЖЭКа?

— Кто вы такие? — мой голос прозвучал как хруст сухого снега. — Где мой отец? Где Виктор Николаевич?

Они переглянулись.Женщина зажала рот краем кофты, сдерживая рыдание.

— Егорушка, сынок… это же я, мама Люба. А это отец, Виктор Степанович. Ты что же… совсем нас не признаешь? Доктор говорила, что память может… — она замолчала, не в силах договорить.

— Послушайте, Люба… или как вас там, — я попытался взять себя в руки, включив «режим босса». — Я не знаю, какой это социальный эксперимент, но он зашел слишком далеко. Я Марк. Марк Соколов. Мой отец — глава строительного холдинга в Москве. Позвоните ему. Просто наберите номер, он вам заплатит любые деньги. Купите себе новую одежду, этот берет… — я запнулся, глядя на её искаженное горем лицо. — Просто дайте мне телефон.

Мужчина, Виктор Степанович, тяжело вздохнул. Он присел на край моей кровати — панцирная сетка жалобно скрипнула — и положил мне на лоб свою огромную, пахнущую маслом ладонь.

— Горячки нет. А в голове, видать, всё перепуталось, — он посмотрел на жену. — Ты, Люб, не плачь. Это он от лекарств. Вон, гляди, Егор, я тебе газетку принес. Свежую. Ты же любил про технику читать.

Он протянул мне свернутый вчетверо лист бумаги. Газета «Правда». Я взял её чужими, грубыми пальцами. На первой полосе — портрет какого-то хмурого мужика в орденах и огромный заголовок: «ТРУДОВОЙ ПОЧИН СТРОИТЕЛЕЙ БАМА — В ОТВЕТ НА ПРИЗЫВ ПАРТИИ!».

Я перевел взгляд на дату в верхнем углу.

16 мая 1978 года.

Мир качнулся. Я вспомнил свой завтрак в прошлый четверг: авокадо-тост с яйцом пашот, ледяное просекко, блеск Москва-Сити за окном. Вспомнил мать в её безупречном костюме от Chanel, которая обсуждала покупку недвижимости в Лиссабоне. А теперь передо мной стояла женщина в берете и совала мне… что она мне совала?

— Гляди, Егорушка, — она суетилась, доставая из авоськи (настоящей сетчатой авоськи!) какие-то свертки. — Пирожки с капустой, еще тепленькие. Я их в полотенце укутала. И яички вареные. Кушай, сынок, тебе силы нужны.

Она развернула серую бумагу. В ней лежали два серых вареных яйца, облепленных крошками газеты. От запаха домашних пирожков, жаренных на дешевом масле, меня едва не вырвало прямо на колючее одеяло.

— Я не ем это, — я оттолкнул сверток. — Где мой адвокат? Мне нужен консул! Я гражданин… — я осекся. Гражданин чего? Российской Федерации, которой еще нет? — Вызовите милицию! Я требую перевода в Москву, в Центральную клиническую больницу!

— Так мы и так в Горьком, сынок, — отец растерянно поскреб затылок. — Куда же еще? В Москву — это только по большому блату, если в министерстве кто… Ты успокойся. Мы вот со Степанычем договорились, он тебе инвалидное кресло достанет через завскладом. Хорошее, немецкое, из ГДР.

Инвалидное кресло. Из ГДР.

Я почувствовал, как внутри меня что-то лопается. Это был не просто шок, это была ярость. Ярость мажора, которому вместо VIP-ложи предложили место в плацкарте у туалета.

— Какое кресло?! Вы что, не понимаете?! — я сорвался на крик. В горле саднило, но я не мог остановиться. — У меня в Москве контракты! У меня Ferrari в хлам, но страховка покроет! Дайте мне телефон! Я куплю эту вашу больницу вместе с вашим ГДР! Убирайтесь! Все убирайтесь!

Мать зашлась в беззвучном плаче, закрыв лицо руками. Отец встал, его лицо окаменело.

— Ты, Егор, на мать-то не ори. Она три ночи у порога реанимации просидела. Совсем ты, Егор, умом тронулся от удара об асфальт.

Он взял её за локоть и потянул к выходу.

— Не приходите! — орал я им вслед, задыхаясь от собственной беспомощности. — Адвоката мне! Телефонистку! Слышите?!