Время собирать пазлы

Весь материал я систематизировал в шесть блоков, на моё усмотрение. Иногда содержание выходит далеко за рамки школьного времени, школьных персонажей. Это отражение моих ассоциаций, наблюдений, предпочтений. Что действительно для меня важно, так это то, кем мы стали, прожив уже больше половины жизни, как и куда нас раскидала судьба, смогли ли реализоваться наши намерения, притязания. Ведь у нас у всех были очень близкие исходные возможности, почти одинаковое начало.

ВМЕСТО ЭПИГРАФА

Говорить! Говорить!

Мысленно и вслух, обращаясь к себе и к окружающим, рассказывать о каждой ситуации, называть каждое состояние, искать слова, примерять их – туфельку, волшебным образом превращающую Золушку в принцессу. Перебирать слова, точно жетоны в казино. А вдруг на сей раз получится? Вдруг повезёт?

Говорить, дёргать ближнего за рукав, требовать, чтобы он сел рядом и слушал. А потом самому становиться слушателем для чужих «говорить, говорить». Разве не сказано: я говорю, а, следовательно, существую? Сказано, а, следовательно, существует?

Использовать для этого все возможные средства, метафоры, параболы, запинки, незаконченные фразы, не обращать внимания, если предложение обрывается на середине, словно за глаголом внезапно открылась бездна.

Ни одну ситуацию не оставлять не проясненной, нерассказанной, ни одну дверь – закрытой, высаживать их пинком проклятия – даже те, что ведут в стыдливые и позорные коридоры, о которых нам хочется забыть. Не стесняться ни одного проступка, ни одного греха. Грех рассказанный – отпущен. Рассказанная жизнь прожита не зря. Кто не научился говорить, тот навеки в ловушке.

Ольга Токарчук «Бегуны»

АЛЬБОМ ВЫПУСКНИКА – 72

ПЕДАГОГИ 1970 – 1972

Это был крупный, рослый мужчина с пышной шевелюрой черных волос, аккуратно зачесанных назад. Костюм, галстук. Жена его, Роза Аветиковна, преподавала нам армянский язык, младшая дочь Карине училась со мной, старшая Марине – с моей старшей сестрой Асей. Сам Марклен Гарегинович преподавал старшеклассникам географию. Говорил он по-русски с акцентом и традиционными ошибками армянина, выросшего в армянской среде. Его фразу, ставшую «крылатой» в нашей семье, принесла из школы сестра. Обычно она с ходу уже в раскрытой двери начинала рассказывать всё, что было в школе. В тот день Марклен Гарегинович подошёл к доске и чётко произнёс: «Сегодня нас интересуются окрестности Парижа».

По натуре он был человек незлобивый. Уж как он справлялся с таким норовистым контингентом, как педагоги, я не знаю. Но не помню громкого «директорского» голоса, гневного осуждающего пафосного выступления. Этим отличалась предыдущая директриса Мария Давыдовна[4]. Я её плохо запомнил, это было в начальных классах.

А как мужчина Марклен Гарегинович был из клуба ходоков. В одно время в школе появилась третья «англичанка», белокурая Лилия Фёдоровна, с крупными локонами закрученных волос, с яркой помадой, широкой улыбкой, звонким голосом и бросающейся в глаза неприкрытой сексапильностью. Я помню своё очарование («какая красивая!») раннего подростка, неотрывно наблюдающего за ней на улице или во дворе школы. Однажды я увидел её, завораживающую, привлекательную, в светлом плаще, на высоких каблуках, идущую под руку с мужем, кажется старшим лейтенантом. Он был явный лох. У таких жёны всегда гулящие. Так вот, уже давно окончив школы и институты, уже, будучи зрелыми семейными людьми, в одном разговоре Дирёп[5] рассказал, что как-то вечером уж не помню, по какой причине он рыскал по школе и распахнул дверь одного из дальних кабинетов на третьем этаже и… Судя по тому, что сразу после этого события у него по английскому пошли сплошные пятёрки, англичанка поняла, что ученик застукал её на грехе и посильно компенсировала его молчание.

Жена директора, Роза Аветиковна, преподававшая нам армянский язык и литературу, очень меня любила. Она написала на полях книги, служившей альбомом памятных записок выпускника: Չկա՛, Ալեքսանդրի նմանը չկա՛[6]. Здесь уместно разъяснить причину моего хорошего знания родного языка.

Началось это значительно раньше, в классе седьмом. Тогда учительницей армянского была Джульетта Аршалуйсовна, полная женщина с очень приятными чертами лица персидского типа, кстати, знавшая фарси и написавшая мне в альбоме выпускника мою фамилию и имя арабицей, справа налево. Я до сих пор помню, как пишется Саша: ساشا. Диктанты я писал безупречно, у меня чутьё к правописанию. Кроме диктантов, изучение родной литературы состояло в прочитывании дома заданных произведений и пересказе содержания у доски. В один день я попросил отца помочь, ибо не успевал прочесть, а читал я, увы, медленно, язык родной знал абы как, только бытовой, сильно засоренный русскими словами. Этот позор был свойствен всем нам, армянам, учившимся в русской школе. До сих пор мне стыдно за моё бедное знание родного языка, незнание истории моего народа, незнание моей страны, по которой тоскую с годами всё больше, любимой, но не познанной, не исхоженной, не облюбованной. Я ещё не утратил надежды, что смогу вернуться и возвратить долг моей родине, моему народу. Я уже более четверти века служу Русскому царю, русскому народу. А своему отдал только пятнадцать лет профессиональной деятельности. И кто я после этого? Без пафоса, увы, не получилось.

Итак, папа, мой родной папочка, на первый раз рассказал мне содержание повести. Я потянулся рукой отвечать еще раньше, чем Джульетта Аршалуйсовна стала оглядывать приникший класс. Никто не учил армянский толком. Шла третья четверть, самая длинная, восемь уроков армянской литературы. После первой пятёрки пошли один за другим. Папе, похоже, просто понравилось перечитывать и пересказывать хорошо знакомые ему произведения. Я никакого дискомфорта от этой ситуации не испытывал. В классном журнале напротив моей фамилии выстроилась шеренга из восьми пятёрок. Более всего мне не понятно, как Джульетта Аршалуйсовна всю третью четверть обходилась ответами одного ученика? И всегда говорила классу: Ալեքսանդրից օրինակ վերցրե՛ք[7].

Так продолжалось всю школу. Я плавно перешёл с моим отцом-наставником к Розе Аветиковне в девятом классе. Я окончил школу с десятью «отлично» в аттестате, из которых одна, за родной язык и литературу, не была заслуженной. Папа, прости! Я тебя понимаю, твоя помощь была в стиле соцреализма. Я же свою леность преодолел только к 40 годам, уже в России. Преодолению себя и своих недостатков я обязан циклу по психотерапии под началом Михи Исаева и Валеры Хмелевского, а затем многолетней приверженностью к учению толтеков – Кастанеде, Марезу, Санчесу[8]. И моей ностальгии.

Отношение Розы Аветиковны ко мне имело некоторую нездоровую окраску. У меня была пара случаев диктантов и изложений, где я точно знал, что сделал ошибку в правописании, но получив свою работу после проверки с неизменной пятеркой, замечал там исправления, якобы сделанные мною (на правах помарки). Вот такая учительская «любовь»! Кстати, у нашего старшего сына, Алекса, в школе[9] была обратная ситуация: химичка Любовь Ивановна Миронова «исправляла» синей ручкой правильное решение на ошибочное и «обоснованно» занижала оценку. Такая вот учительская «нелюбовь»!

Раз уж глава о директоре школы разрослась на всё его семейство, пару слов скажу о его дочках. Старшая, Марине, ровесница моей сестры Аси, безуспешно попыталась поступать в мединститут в 70-м, когда Ася поступила в университет, также безуспешно попыталась в 72-м, в год моего поступления. Помню, тогда Ася спросила меня, если Марине поступит, буду ли я с ней дружить во время учёбы? Ситуация не сформировалась, Марине провалила экзамены в очередной раз. И я не был склонен проявлять искусственную дружбу по местечковому принципу. У меня с ней не было ничего общего, только здоровались при встрече.

Карине Минасян, как и её старшая сестра, рано вышла замуж и рано развелась. Несколько раз мы виделись после школы, когда собирались выпускниками. Помню, мы собрались у Толика Дзюбы дома, а Карине пришла с городским приблатненным парнем с погонялом Քեռի[10]. Казо по этому поводу плевался и крыл матом.

Я уже работал рентгенологом, как однажды Марклен Гарегинович зашёл ко мне, чтобы сделать снимок. А в конце, как-то смущенно проговорил шаблонную армянскую фразу, знакомую каждому врачу, мол, как отблагодарить тебя за услугу, Александр? Я не без пафоса, но с удовольствием ответил моему директору школы: «Марклен Гарегинович, вы научили нас грамоте, дали фундаментальное образование и подготовили к взрослой жизни. Это мы, ученики ваши, должны всю жизнь быть благодарны школе и нашим учителям». Тут Марклен Гарегинович с легкостью перешел на разговор двух взрослых мужчин и спросил, что я люблю пить. Я в ту пору предпочитал красное вино, что ему очень понравилось, и он обещал к осени красного домашнего вина. А я добавил, что хорошо бы распить это вино вместе. На том и расстались…

Галуст Нерсесович принадлежал к тем учителям старшего поколения, которые пользовались непререкаемым авторитетом среди школьных учителей, а, главное, среди учеников. Авторитет не возникает на пустом месте, его зарабатывают годами. Для учителя – это знание предмета со способностью доходчиво донести этот предмет до ученика, объяснить. Вторая составляющая – личностные качества учителя, объективность и последовательность, помощь отстающему за счёт дополнительного времени, требование с отличника максимальной отдачи и проявления данных от природы способностей. Третья составляющая, я думаю, это то, что было сказано устами учителя Мельникова в фильме «Доживём до понедельника»: держать дистанцию с учениками. Никакого панибратства, никакой дружбы[13]! Всё должно быть в пределах устава: учитель – ученик – школа.

С физикой у меня проблем не было. Хотя я эту науку мало любил. Математика без тригонометрии – вот моя душа. В физике решение большинства задач сводилось к подстановке нужной формулы. Там было мало логики, если не брать кинематику и динамику. Галуст Нерсесович как-то говорил маме: «Саша более способный, чем Ася, но он ленивый, его способности не раскрываются». Да, я могу подтвердить эти слова. Сама моя жизнь подтвердила это. Я всегда бежал к конформизму, к удобству, легкости. И всегда разменивал престиж и продвижение на удовольствие и развлечение. А тот постыдный случай, когда я списал с Асиной тетради решение очень сложной задачи и, единственный в классе, «решивший» её, выдал за своё! Это подробно описано во фрагменте о Жене Фандунц в «Альбоме выпускника – 72. Школьники».

На торцевой стене дома 12 проспекта Ленина, где жил я, красовалась табличка: «В этом здании живёт Герой Советского Союза Вардумян…» Инициалов не помню. Это был родной брат нашего класрука. Он жил в дальних подъездах, в пятом или шестом, я его не знал, не видел и не запомнил. А вот брат Героя – Галуст Нерсесович был настоящим Народным учителем, звание, которое не нуждается в грамоте Президиума Верховного Совета. Я думаю, любой выпускник нашей школы это подтвердит.

Софья Рубеновна была в числе самых авторитетных учителей школы. И хоть её фотографии нет в моём альбоме, как педагог она сыграла в моей жизни важную роль. Главное в преподавании предмета – это умение заинтересовать, умение вести открытый и скрытый диалог, умение быть искренней. Вот подтверждение моим словам. Я писал грамотно ещё с младших классов. Кроме нескольких грамот, у меня в домашнем книжном шкафу есть третий том собрания сочинений Льва Кассиля с записью на форзаце[14]: «Саше Мурадяну, ученику IV б класса за участие в городском конкурсе «Кто пишет грамотно», III место».

Итак, я писал грамотно, но чтение книг было для меня тяжелой обузой. Я доставал из папиного книжного шкафа два громадных тома – «Войну и мир» и «Тихий Дон», прикидывал их на вес и думал, неужели столько можно прочитать? Чтение было для меня тяжкой необходимостью. У меня не было любимых писателей и книг. Но был сильно ра́звитый дух противоречия. Поэтому я назло прочитал то, что в школе традиционно не любят: «Мертвые души» Гоголя и «Преступление и наказание» Достоевского. На сочинениях я всегда выбирал только свободную тему, благо, Софья Рубеновна всегда одну из трёх тем оставляла свободной. Однажды в десятом классе, она высказала свою неудовлетворенность однообразными куцыми списанными сочинениями по литературе. А после паузы добавила: «Только Мурадян пишет искренние творческие сочинения, с размышлениями и анализом». Я ликовал в душе! Потому что это было правдой. В другой раз я писал «Образ Раскольникова». Не помню, как именно я раскрывал образ Родиона Романовича, но заканчивал я свой опус словами: «На месте Раскольникова я поступил бы так же!». Софья Рубеновна приписала на полях: «Убил бы человека?» и поставила тройку. Надо сказать, что я только после этого серьезно задумался над романом. Мне казалось, раз главный герой, значит прав. Глупо, но я так мыслил.

Вероника Никандровна преподавала нам математику с пятого класса, то есть алгебру, геометрию, тригонометрию. Арифметику мы учили с Лаурой Грантовной, интересной тётей-пышкой с тонким голоском.

Лучшей математичкой нашей школы считалась Светлана Егишевна, но я прошагал школу мимо неё. Все эти табели об учительских рангах, суета, чтобы выгадать хорошего педагога – это удел родителей, их постоянные разговоры, оценки, осуждения или похвала. Ученик сам не способен понять, насколько качественно преподан материал. Конечно, в вопросах подготовки к высшему образованию имели значения тематические кружки, дополнительные занятия, уже в наше время набирало обороты репетиторство, некоторые учителя вели дополнительные группы для поступления в вуз. Но я, к счастью, учился в то хорошее время, когда объема школьной программы было достаточно, чтобы сдать экзамены в институт хотя бы на четвёрку.

С Вероникой Никандровной не было проблем, она всё объясняла доходчиво, и сама была такая домашняя, простая русская баба, невысокая, с выпирающим животом и бедрами, курносая, со светлыми стеклянными глазами.

Математика закончилась в моей учебной жизни после первого семестра первого курса с познанием красиво звучащих на слух понятий интеграл и дифференциал. А Вероника Никандровна появилась снова, но уже как пациентка. Я работал рентгенологом, наверно, уже лет пять. Сделав ей рентгенографию и томографию легких, пришёл к выводу, что у неё опухоль бронха закрыла ток воздуха в нижнюю долю, вызвав пневмонию.

Примерно в это время как-то так получилось, что ко мне на работу зашёл Арут Алхазян. Он жил и работал в Киеве, был торакальным («тараканьим», подчеркивал Алхаз) хирургом. Я, недолго думая, достал отложенные снимки. Мы обсудили их как знатоки (первые пять лет врачебной практики очень способствуют росту амбициозности). Мы вынесли вердикт: prognosis pessima[15]. Тогда же я услышал впервые непривычное для слуха «рачок» от Алхаза. Этот и многие другие профессиональные термины использовались в России, в русском мире, именно так, легко и немного цинично, без драматизма, который они несут больным людям. Только после обсуждения снимков я открыл Алхазу, что снимки принадлежат Веронике Никандровне. Он принял эту информацию безэмоционально, как и положено врачу. Это спустя десятки лет накапливается и начинает мешать работе сентиментальность и сопереживание.

Вероника Никандровна вскоре умерла, и я больше не помню ни одной подробности.

Наш младший, Юрик, учился с Гарником, внуком Вероники Никандровны в одном классе. Ребята были дружны, а со временем, когда дети выросли, мы стали дружить с семьёй Саркисянов, с дочерью Адой, сыном Арменом и с мужем Карленом Егоровичем.

Карлен Егорович был такого же невысокого роста, как Вероника Никандровна, тоже светлоглазый. Но, тем не менее, как и какими судьбами, молодой армянский парень привёз из России такую невзрачную жену, – осталось загадкой. И всё было бы ничего, достойная семья, хорошие дети и внуки, но уже на седьмом десятке вдовца Карлена Егоровича искусил бес плотской утехи, он потянулся к молодой любовнице, и, как это нередко бывает, на одном из свиданий испустил дух прямо во время любовной кульминации, как говорят в народе, «остался на бабе». «Опозорил нас на весь город!» – причитали и Ада, и Армен.

Когда я вошёл первый раз в квартиру Вероники Никандровны, меня одолела хорошая зависть. Темный дубовый паркет вперемежку со светлым буком был уложен в сложный орнамент. Я мог представить, сколько времени елозил на коленях мастер, формируя такую красоту! Армен так и сказал, что к вечеру каждого дня не чувствовал под собой онемевших ног. Были и весьма драматические события в их семействе, но всё это не относится к теме моей школы и учителей.

Веронику Никандровну я вспоминаю с тёплой улыбкой, она не была ни крикливой, ни жесткой, ни несправедливой, объясняла предмет наглядно, доходчиво, терпеливо, вела внеклассный кружок по математике, который я посещал с Юрой Мысоченко.

Вероника Никандровна была хорошей учительницей!

Химик Михаил Амбарцумович, Мхо, стоял, мне кажется, на вершине пирамиды уважаемых и справедливых учителей, чья строгость не раздражала, а мобилизовала. Характеристика педагога всегда опережает его появление в твоей жизни. Мы все, только заступив в девятый класс знали, что с Мхо никакие фокусы не проходят, только знания. Он носил очень тёмные очки, скрывая искусственный глаз, но эта пара коричневых стёкол в роговой оправе сверлила нас насквозь, разоблачая интригу в самом зародыше. Невозможно было, не выучив урок, выкрутиться, проскочить. Он как лазером бегло сканировал класс, пока мы ещё стояли в приветствии, и уже знал, кто сегодня примет хвалу, а кто пойдёт на заклание. Именно так я попался в третьей четверти в десятом классе. В этот день была новая тема, новый тип задач, и я, уж не помню почему, это было для меня нехарактерно, не подготовился к уроку. Михаил Амбарцумович безошибочно выделил жертву этого дня и позвал меня к доске. Там я с первой же минуты поднял лапы кверху – не готов! Двойка для меня, конечно, ЧП, но не смертельно. А вот на следующий урок я не подготовился сознательно, думая, оценка есть, пусть двойка, но клеточка в журнале заполнена, ещё не скоро спросят. Но наш химик имел на этот счёт другое мнение, очень отличное от моего, и сразу позвал меня к доске…

Это уже был позор! Двадцать два в классном журнале, причем, не карандашом! И это по химии, профилирующему предмету для будущего медика! Выпускной класс!

После урока Михаил Амбарцумович подозвал меня и предложил сделку. «Смотри, – говорит, – Мурадян, в третьей четверти у тебя двойка, значит годовая тройка. Аттестат на два балла будет ниже. Подумай! Я могу тебе поставить пять, но при условии, что ты гарантируешь сдать вступительный экзамен по химии в мединститут на отлично. Даю тебе на раздумывание два дня».

Кому-то это могло показаться глупым, что я мучился два дня, прежде чем дать слово, т.е. взять ответственность. Я мучился тем, что задача была поставлена некорректно. Если бы речь шла о выпускном экзамене, я бы легко согласился. Но как я могу быть уверенным, что сдам вступительный экзамен по химии на пять, и не куда-нибудь, а в Ереванский медицинский институт! Кто-то мог сказать: подумаешь, не сдержал слова, – аттестат на всю жизнь даётся. Но М.А. недаром был уважаемым учителем и опытным педагогом, он знал не только психологию каждого ученика, но и его родословную. Именно он открыто восхвалял принцип потомственности и говорил, что для правильной оценки знаний ученика имеет большое значение, когда учитель знает не только родителей ученика, но и его родню, среду проживания и происхождения.

Через два дня я дал это вымученное обещание. Лучше всего охарактеризовал эту ситуацию Арут Алхазян. Он сказал: «Это пятёрка заставит тебя готовиться к экзамену более ответственно, чем могла бы тройка». Да, это было в духе социалистического реализма – жить и оценивать события как будто лучшая, светлая, счастливая жизнь уже наступила. Не уверен, что в литературе это направление себя оправдало. Но в моей жизни – на все сто! Я сдал химию на отлично, причём только её. Физику и русский сдал на тройки, биологию вытянул на четверку. Аттестат мой «весил» четыре с половиной балла. Всего 5+4+3+3+4,5=19,5 балла, и это был минимальный проходной балл на русский лечебный факультет.