Бадаевский призрак
- -
- 100%
- +
ДИСКЛЕЙМЕР
«Все персонажи и события являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, организациями и событиями случайны. Упоминания реальных организаций используются в художественном контексте и не отражают их реальную деятельность».
ПРОЛОГ
Время:6 сентября 1941 года, 23:00
Место:Ленинград, Бадаевские склады, южный берег Обводного канала
1941 | Граф Сергей Павлович Ламздорф
Ночь над Ленинградом была чёрной, как дёготь. Затемнение работало безупречно — ни одного огня, ни одного проблеска, только редкие вспышки зенитных прожекторов, шаривших по небу в поисках невидимых самолётов. Город затаился, сжался, готовился к долгой зиме. Ламздорф знал эту зиму — он читал сводки, слышал разговоры в штабе Абвера. Тысячи умрут от голода. Но это его не волновало.
Он шёл вдоль Обводного канала, прижимаясь к стенам, стараясь не выходить на открытые пространства. На поясе — браунинг, в кармане — отмычки, в голове — карта, которую он помнил наизусть. План складов, составленный ещё в 1918 году, когда он, молодой поручик, служил при комендатуре Зимнего дворца. Тогда эти склады назывались «продовольственными магазинами Его Императорского Величества» — туда свозили муку, крупы, сахар для императорской семьи. Но под складами было другое — лаборатория, где работал химик Аркадий Бадаев-старший. Тот самый, что создал для Николая II формулу, которая могла бы спасти Россию.
Ламздорф остановился у входа, знакомого по старым чертежам. Вход был завален мешками с песком — защита от бомб. Но Ламздорф знал, что сбоку есть лаз, о котором забыли даже строители. Он отодвинул доску, протиснулся в щель и оказался в коридоре, где пахло сыростью и керосином.
Внутри было тихо. Только где-то наверху, в складах, слышались шаги — ночная смена, рабочие, грузчики. Они не знали, что под ними есть подвал. И они не знали, что через два дня немецкая авиация сровняет склады с землёй.
Ламздорф спустился по лестнице в подвал. Дверь была закрыта на старый замок, ещё дореволюционный, с гербом императорской России. Ламздорф усмехнулся — он помнил этот герб, когда служил при дворе. Теперь он работал на людей, которые уничтожили этот герб. Ирония судьбы.
Замок щёлкнул, дверь открылась. Внутри горел тусклый свет — единственная лампочка под потолком, защищённая жестяным абажуром. Ламздорф вошёл и остановился.
За столом сидел Аркадий Бадаев-младший. Он был похож на деда — те же тонкие пальцы, тот же пристальный взгляд. Только старше, уставшее. Война вымотала его, как и всех в этом городе.
— Граф, — сказал Бадаев, не поднимая глаз. — Я знал, что вы придёте.
— Тогда ты знаешь, зачем я здесь, — Ламздорф шагнул вперёд.
Бадаев поднял голову. В его глазах не было страха — только усталость и какая-то странная печаль.
— Вы пришли за формулой, — сказал он. — Как и все. Но вы не получите её.
— Думаешь, у тебя есть выбор? — Ламздорф вынул браунинг и положил его на стол, между ними. — Я могу забрать её силой.
— Вы можете убить меня, — спокойно ответил Бадаев. — Но вы не найдёте микрофильм. Я спрятал его так, что никто не найдёт. Даже вы, граф.
Ламздорф уставился на него. Он знал, что Бадаев не блефует — он чувствовал это по голосу, по тому, как тот держится. Молодой химик был готов умереть.
— Зачем тебе это? — спросил Ламздорф. — Ради чего ты готов пожертвовать жизнью? Ради большевиков, которые расстреляли твоего деда?
— Ради России, — ответил Бадаев. — Не той, что была, и не той, что сейчас. Ради той, что будет.
Ламздорф усмехнулся.
— Наивный мальчишка. Будущей России нет. Есть только то, что мы создадим сегодня. И формула нужна мне, чтобы создать правильную Россию. С императором, с порядком, без большевиков.
— Вы служите Гитлеру, — тихо сказал Бадаев. — Не лгите себе, граф. Абвер платит вам, и вы охотитесь за формулой для них. Вы продали Россию за шанс вернуться.
Ламздорф сжал кулаки. Он хотел ударить Бадаева, но сдержался — пока.
— Я не продал Россию, — сказал он. — Я спасаю её от большевиков. Немцы — временный союзник. Когда мы получим формулу, когда мы создадим армию, которая не будет бояться огня — тогда мы вернёмся. Тогда Россия станет прежней.
— Прежней России нет, — покачал головой Бадаев. — И никогда не будет. Вы живёте прошлым, граф. А я живу будущим. И я не отдам вам формулу.
Ламздорф шагнул вперёд, схватил Бадаева за воротник и прижал к стене. Тот не сопротивлялся, только смотрел в глаза Ламздорфу с тем же спокойствием.
— Где микрофильм? — спросил Ламздорф.
— Я не скажу.
Ламздорф ударил его по лицу. Бадаев упал, но поднялся, вытирая кровь с разбитой губы.
— Я не скажу, — повторил он.
Ламздорф начал пытать его. Он делал это профессионально, без лишней жестокости — просто методично, как учили в Абвере. Но Бадаев молчал. Он кричал, но не говорил. Он смотрел на портрет Николая II, висевший на стене, и молчал.
Через пятнадцать минут Ламздорф остановился. Он был в поту, его руки дрожали. Бадаев лежал на полу, избитый, но живой.
— Последний раз, — сказал Ламздорф, зажимая пальцы на его горле. — Где он?
Бадаев улыбнулся окровавленными губами.
— Ты никогда его не найдёшь, — прошептал он.
Ламздорф сжал пальцы. Бадаев захрипел, дёрнулся и затих. Ламздорф держал его несколько секунд, потом разжал руки и встал.
Тело лежало на полу, лицо было бледным, почти белым. Ламздорф посмотрел на него и почувствовал пустоту. Он не хотел убивать — он хотел получить микрофильм. Но теперь всё, что он мог сделать — это найти его сам.
Он обыскал лабораторию. Он перерыл стол, пробирки, шкафы. Ничего. Только пустая шкатулка, на дне которой была выцарапана дата: «12 июня 1914» и буквы «А.Б.». Ламздорф понял, что это ключ, но не знал, к чему. Он разозлился — он потратил годы, чтобы найти этот след, и теперь всё пошло прахом.
Он перетащил тело в угол, где пол был земляным, и начал копать. Через десять минут яма была готова. Он засыпал тело землёй, утрамбовал и поставил сверху пустой ящик. Никто не найдёт его до конца войны. А если найдут — решат, что он погиб при пожаре.
Перед уходом Ламздорф достал из кармана нож и вырезал на стене знак — вензель Николая II с перечёркнутой короной. Он хотел, чтобы те, кто придёт сюда после него, знали: «императорская кровь» ушла. Формула не будет найдена — по крайней мере, не ими.
Он поднялся по ступеням, закрыл дверь и вышел в ночь. Склады стояли молча, готовые к смерти.
Через два дня немецкие бомбы упадут на эти склады, и три тысячи тонн муки сгорят, превратившись в пепел. Сахар расплавится, смешается с землёй, и этот сладкий запах будет стоять над Ленинградом много недель. А тело Бадаева останется под землёй, и никто не узнает, что он умер не от бомбы, а от руки человека, который когда-то служил императору.
Ламздорф ушёл в ночь, и след его потерялся в городе, который уже начал умирать от голода.
ЧАСТЬ I. «ГОРЯЩИЙ БЕРЕГ»
ГЛАВА 1. «Пепел и сахар»
Время:9 сентября 1941 года, 06:00
Место:Ленинград, Бадаевские склады, Обводный канал
Блокада | Алексей Ухтомский
Запах ударил в лицо, едва Алексей вышел из машины. Сладкий, приторный, тошнотворный — горелый сахар смешивался с запахом гари, мокрой золы и чего-то ещё, неуловимого, что он не мог определить. Этот запах останется с ним навсегда, въестся в память, как символ того, что Ленинград начал умирать.
Бадаевские склады догорали. Восемь тысяч квадратных метров деревянных построек, возведённых ещё в 1914 году купцом Растеряевым, превратились в чёрное пепелище. Кое-где ещё тлели балки, дымились кучи обгоревшего зерна, которое рассыпалось по земле, смешиваясь с сахарным пеплом. Алексей сделал шаг вперёд и почувствовал, как нога проваливается в мягкое, горячее месиво — сахар расплавился, впитался в землю, и теперь под ногами была не почва, а сладкое тесто. Он поднял ногу и посмотрел на подошву сапога: к ней прилипла чёрная, липкая масса, от которой исходил тот самый приторный запах. Он попытался стереть её о камень, но она не отставала, как будто сама земля не хотела отпускать его.
— Господи, — сказал лейтенант Семёнов, выходя следом. — Здесь пахнет смертью.
— Смертью и хлебом, — поправил Алексей. — Три тысячи тонн муки. Две с половиной тысячи сахара. Всё, что было. Всё, что могло накормить город этой зимой.
Он стоял на берегу Обводного канала, глядя на руины. Вчера, 8 сентября, немецкие бомбардировщики сбросили зажигательные бомбы, и склады загорелись. Пожар тушили два дня, но спасти удалось немного. Теперь город остался без продовольственных запасов, и Алексей знал, что это значит: голодная зима. Он вспомнил, как вчера, когда он возвращался с патрулирования, он видел очереди у булочных — длинные, молчаливые, бесконечные. Люди стояли под дождём, не разговаривая, и их лица были пустыми. Они ещё не знали, что хлеба станет меньше. Но они чувствовали это.
Но не только из-за продовольствия он был здесь.
Генерал Глухов дал задание накануне вечером, когда Алексей вернулся с патрулирования. Он вызвал его в свой кабинет в Смольном, где пахло керосином и махоркой, и сказал, не поднимая глаз от бумаг:
— Капитан, вчера сгорели Бадаевские склады. Мы знаем, что там было продовольствие. Но есть оперативная информация, что там хранилось кое-что ещё. На складах работал химик, который занимался секретными экспериментами для военных нужд. Немцы интересовались этим ещё до бомбёжки. Проверь. Найди что-нибудь.
Алексей спросил:
— Что именно искать?
Глухов пожал плечами:
— Не знаю. Может быть, ничего. Но если найдёшь — доложишь.
Алексей помнил взгляд Глухова — усталый, но цепкий. Он знал, что генерал не даёт заданий просто так. Если он сказал «проверь», значит, там действительно было что-то важное. Он думал о том, что немцы бомбили склады не случайно. Они знали, что там есть что-то, что могло изменить ход войны. И теперь всё это лежало под слоем пепла и сахарной массы.
— Будем искать? — спросил Семёнов, переступая через обгоревший брус. Он был молод, всего двадцать три, но уже успел повидать достаточно. Его лицо было испачкано копотью, а в глазах — та самая усталость, которая появляется у людей после нескольких месяцев войны.
— Будем, — Алексей двинулся вперёд. — Ищи подвалы. Если что-то и сохранилось, только там. Огонь не мог добраться до подвалов, если они были засыпаны землёй.
Они прошли через главный склад, который когда-то был забит мешками с мукой. Теперь всё было чёрным, лишь кое-где виднелись белые следы сахара, смешанного с золой. В воздухе всё ещё витал сладкий, тошнотворный запах, который смешивался с запахом горячего пепла и мокрой земли. Алексей почувствовал, как у него закружилась голова. Он остановился на мгновение, прикрыл глаза и глубоко вздохнул, стараясь привыкнуть к этому запаху. Он знал, что его будут преследовать ещё долго — во сне, в разговорах, в тишине.
Семёнов нагнулся, поднял горсть пепла и понюхал.
— Сладко, — сказал он. — До сих пор сладко.
— Не ешь, — предупредил Алексей. — Мало ли что там смешалось. Сахар мог пропитаться химией, керосином, чёрт знает чем. Всё, что горело, могло оставить яд.
Они шли по руинам, переступая через обугленные брёвна, и Алексей смотрел на то, что осталось от складов. Он вспомнил, как в детстве, до революции, его отец возил его на эти склады, показывал, как работают грузчики, как пахнет мукой и сахаром. Тогда всё казалось вечным, незыблемым. А теперь — пепел и пустота. Он провёл рукой по лицу, стирая копоть, и почувствовал, как пальцы оставляют на коже чёрные следы.
Они нашли подвал почти случайно — вход был завален обгоревшими досками, но Семёнов заметил, что доски лежат неровно, будто их кто-то двигал. Они разобрали завал, и под ними открылся тёмный проём. Оттуда пахнуло сыростью, землёй и чем-то ещё — возможно, химикатами. Алексей включил фонарь, и его луч разрезал темноту, выхватывая старые каменные ступени, покрытые слоем пыли.
— Осторожно, — сказал он. — Неизвестно, что там внизу.
Они спустились. В подвале было темно, но сухо. Алексей осветил стены — здесь не было ни копоти, ни сажи. Огонь не проник сюда. Но был беспорядок: столы перевёрнуты, бумаги разбросаны, сейф в углу открыт. Кто-то был здесь до них. И этот кто-то искал что-то очень тщательно.
— Смотри, — сказал Семёнов, показывая на сейф. — Он пустой.
Алексей подошёл, посмотрел. Сейф был вскрыт — не взломан, а именно вскрыт, аккуратно, с помощью инструмента. Кто-то знал код или умел открывать такие замки. Он провёл пальцем по краю дверцы и почувствовал металлическую стружку — замок вскрывали недавно, может быть, вчера, до пожара. Или во время него.
— До пожара, — сказал он. — Здесь были до вчера. Они знали, что склады сгорят, и успели забрать то, что им было нужно.
Алексей повернулся и посветил на стену. И замер.
На стене был знак. Вензель Николая II, вырезанный ножом или штыком, а над ним — перечёркнутая корона. Кто-то оставил это здесь, чтобы показать: императорская власть кончена. Или чтобы сказать: «Я был здесь, и я всё забрал». Алексей смотрел на этот знак, и его сердце билось быстрее обычного. Он не был искусствоведом, но он узнал этот вензель — он видел его в книгах, в старых фотографиях, на предметах, которые хранились в Эрмитаже до войны. Этот знак принадлежал человеку, который помнил старую Россию. Или тому, кто хотел, чтобы о ней помнили.
— Что это? — спросил Семёнов, подходя ближе.
— Это старый знак, — ответил Алексей, рассматривая линии. — Я видел такие в архивах. Люди, которые не приняли революцию, использовали его. Белая эмиграция. Может быть, кто-то из них.
— Но как они попали в Ленинград? Это же блокада, — Семёнов нахмурился. — Немцы не пускают.
— Не все немцы на фронте, — Алексей провёл пальцем по линии вензеля. — Агенты Абвера могут проникнуть куда угодно. Если они искали что-то на складах, это мог быть их след. Они могли проникнуть в город через линию фронта, или их перебросили самолётом. В любом случае, они здесь.
Семёнов подошёл к полу, наклонился, посветил фонарём.
— Следы, — сказал он. — Свежие. Два человека, может, три. Они были здесь после начала войны. Может быть, вчера, до бомбёжки. Они ушли в спешке — следы неровные, глубокие, будто они бежали.
Алексей подошёл, посмотрел на следы. Они вели в угол, где стоял пустой ящик. Семёнов подвинул его, но под ним был только утрамбованный земляной пол. Алексей наклонился и провёл рукой по земле. Она была твёрдой, но в одном месте она казалась чуть мягче, будто её недавно перекапывали. Он постучал по ней костяшками пальцев — звук был глухим, но не таким, как от обычной земли.
— Здесь что-то есть, — сказал он. — Копай.
Семёнов достал складную лопатку, которую всегда носил с собой, и начал копать. Земля поддавалась легко — её недавно рыли. Через несколько минут лопатка упёрлась во что-то твёрдое. Семёнов разгрёб землю руками и увидел металлическую пластину.
— Это люк, — сказал он.
Они открыли его. Под ним была небольшая ниша, размером с сейф. Но там было пусто. Алексей заглянул внутрь и увидел только маленький обрывок бумаги — обгоревший, почти чёрный, но не до конца уничтоженный. Он взял его в руки и посмотрел.
На бумаге были цифры и буквы. Часть шифра, как понял Алексей. Но не весь. Он повертел листок вруках и почувствовал, как его пальцы слегка дрожат. Это было не просто совпадение — это был ключ. Или часть ключа. И кто-то оставил его здесь специально, чтобы тот, кто придёт следом, мог продолжить поиски.
— Что это? — спросил Семёнов.
— Это ключ, — сказал Алексей. — Но к чему — я пока не знаю. Может быть, к шифру. Может быть, к сейфу. Может быть, к тайне, которую мы ищем.
Он спрятал бумагу в карман и ещё раз осмотрел подвал. Пустой сейф, знак на стене, свежие следы, пустая ниша — всё говорило о том, что здесь искали что-то важное. И нашли? Или нет? Алексей не знал. Он чувствовал только одно: он должен найти правду. Он должен понять, что здесь произошло, и кто оставил этот знак.
— Капитан, — сказал Семёнов. — Я слышал, что на складах работал какой-то химик. Может, он что-то знал?
— Бадаев, — сказал Алексей. — Аркадий Бадаев-младший. Пропал без вести. Его дело я видел в архиве. Он работал здесь с 1939 года. Говорили, что он был замкнутым, ни с кем не общался. Но он был лучшим химиком, который у нас был.
— Может, он успел спрятать то, что искали?
— Может быть, — Алексей посмотрел на вензель на стене. — Может быть, он спрятал, а тот, кто оставил этот знак, опоздал. Или он не нашёл того, что искал, и оставил нам подсказку.
Он вышел из подвала, щурясь от утреннего света. Солнце только начинало подниматься над горизонтом, и его лучи падали на пепелище, делая его ещё более мрачным. Запах горелого сахара всё ещё стоял в воздухе, смешиваясь с запахом дыма и горячего пепла. Вдалеке, на Неве, гремел зенитный огонь — немцы снова летели на город. Алексей стоял и смотрел на пепелище. Три тысячи тонн муки, две с половиной тонны сахара. Всё это теперь было частью земли, смешанной с золой и пеплом. Но кто-то искал здесь не продовольствие. Кто-то искал то, что было спрятано под складами. И этот кто-то был готов убивать.
Алексей подумал о Бадаеве-младшем, который пропал без вести. Он подумал о знаке на стене, о пустом сейфе, о шифре, который лежал у него в кармане. Он чувствовал, что это только начало. Что за этим стоит нечто большее, чем просто шпионская история. Это было связано с прошлым, с семьёй, с Россией, которую он почти забыл.
— Семёнов, — сказал Алексей, не оборачиваясь. — Найди мне всё, что можно найти о Бадаеве. И о том, кто мог оставить этот знак.
— Будет сделано, капитан, — Семёнов кивнул. Он посмотрел на небо, где уже виднелись точки вражеских самолётов, и добавил: — Но сначала нам лучше убраться отсюда. Они могут вернуться.
Алексей ещё раз посмотрел на обгоревшие склады и понял: это только начало. Он сжал в кармане обрывок шифра и почувствовал, как бумага нагревается от тепла его пальцев. Он не знал, куда приведёт его этот путь, но он знал, что должен идти до конца.
Он сел в машину и сказал Семёнову:
— Поехали. Нам нужно в архив.
Машина тронулась с места, и Алексей смотрел, как складские руины исчезают в зеркале заднего вида. Они растворялись в сером утреннем тумане, как будто их никогда не было. Но запах горелого сахара остался с ним — въелся в одежду, в волосы, в память.
Он знал, что этот запах будет преследовать его до конца.
ГЛАВА 2. «Архивное дело»
Время:20 сентября 1941 года, 14:00
Место:Ленинград, НКВД на Литейном, архивный отдел
Блокада | Алексей Ухтомский
Архивный отдел на Литейном был единственным местом в городе, где ещё пахло довоенной жизнью — бумагой, чернилами, сургучом. Алексей стоял у высокого стеллажа, перебирая пожелтевшие папки, и чувствовал, как пальцы немеют от холода. В здании НКВД топили редко — экономили уголь, — и дыхание превращалось в облачка пара, медленно оседающие на бумагах. Он снял перчатку и провёл пальцем по корешку одной из папок, ощутив, как холодный картон обжигает кожу. В воздухе витал запах старой бумаги, смешанный с запахом керосина, которым топили редкие лампы. Где-то в коридоре слышались шаги — кто-то шёл по коридору, и его шаги гулко отражались от высоких стен, создавая ощущение, что здание пустое, хотя в нём работали десятки людей.
Он приехал сюда сразу после складов, не заезжая в Смольный. Ранним утром 9 сентября, когда он впервые увидел пепелище и нашёл обрывок шифра, он уже знал, что должен искать здесь. Но получить доступ к архиву оказалось непросто — сотрудники отказывались выдавать дела, ссылаясь на военное время, на приказы, на то, что «всё уже изъято» или «утеряно при бомбёжках». Ему пришлось звонить Глухову, ждать подтверждения, предъявлять удостоверение четыре раза, и только через десять дней он наконец стоял здесь, в хранилище, где пахло историей.
Семёнов стоял рядом, перебирая другие папки. Он быстро пролистывал страницы, но ничего важного не находил. Они искали уже три часа, и мозги закипали от напряжения. Алексей заметил, как Семёнов несколько раз подносил руку к лицу, чтобы согреть дыханием замёрзшие пальцы. В воздухе висела тишина, нарушаемая только шелестом бумаг и редкими звуками с улицы — где-то далеко гремели зенитки, но здесь, в подвале архива, звуки были приглушёнными, словно город был где-то очень далеко.
— Бадаев, Аркадий Сергеевич, — прочитал Алексей вслух, открывая тонкую папку. — Химик-технолог. Работал на Бадаевских складах с 1939 года.
Он начал перелистывать страницы. Дело было тонким, почти пустым — всего несколько листов. Алексей заметил, что в углу некоторых страниц стояли пометки «Изъято» и даты — 1940 год, 1941 год. Кто-то уже забрал часть документов до него. Он перечитал анкету, но в ней не было ничего необычного: дата рождения, место работы, адрес. Родился в 1915 году в Петрограде. Окончил химический факультет Ленинградского университета в 1938 году. Работал на заводе, потом переведён на склады. Никаких компрометирующих записей, никаких доносов.
— Здесь почти ничего нет, — сказал Семёнов, откладывая другую папку. — Обычный химик, обычная работа. Зачем ему было прятаться?
— А вот зачем, — Алексей протянул ему лист бумаги. — Смотри.
На листе стояла пометка, сделанная красными чернилами: «Начальнику Особого отдела. 7 сентября 1941 года. Требуется срочный допрос Бадаева А.С. по вопросу секретных экспериментов, связанных с военными разработками. Документы изъяты в 1940 году по распоряжению ГУГБ. Возможное сотрудничество с иностранными агентами».
Алексей перечитал этот лист несколько раз. Датировка поразила его: 7 сентября 1941 года. За день до того, как немецкие бомбы упали на склады. Кто-то знал о Бадаеве и собирался его допросить. Но не успел. Или не захотел.
— 7 сентября, — перечитал Семёнов. — За день до пожара. Кто-то собирался его допросить, но не успел.
— Или не хотел, — Алексей положил лист на стол. — Обрати внимание: «документы изъяты в 1940 году». Значит, Бадаев уже тогда был под подозрением. Но его не арестовали. Почему?
Семёнов задумался, потирая переносицу.
— Может быть, он был ценным специалистом, — предположил он. — На войне такие люди нужны. Или у него были влиятельные покровители. Или он просто был чист, а кто-то пытался его оговорить.
— Или у него были связи, — Алексей перевернул страницу. — Здесь ещё одна пометка: «Дело Бадаева А.С. связано с делом Бадаева А.А., расстрелянного в 1918 году». Старший Бадаев — его дед.
— Что за дед?
Алексей взял другую папку, более старую, обвязанную шнурком. На обложке было написано: «Бадаев Аркадий Аркадьевич. 1918 год. Дело № 1372». Он открыл её и начал читать. Бумага была жёсткой, потрескавшейся на сгибах, и пришлось переворачивать страницы с особой осторожностью, чтобы не порвать их. Некоторые листы были настолько ветхими, что текст на них почти не читался.
— Аркадий Бадаев-старший, — проговорил он, — Работал на Императорском фарфоровом заводе с 1910 по 1917 год. Химик-технолог, специалист по огнеупорным составам. В 1917 году был арестован по доносу коллеги, в 1918-м расстрелян. Причина: контрреволюционная деятельность.
— Какая контрреволюция? — Семёнов подошёл ближе. — Он что-то делал против Советов?
— Он работал на императора, — Алексей перевернул страницу и замолчал. На следующей странице было написано: «По оперативным данным, Бадаев А.А. разрабатывал секретную формулу для военных нужд по личному поручению Николая II. Формула не была найдена».
Алексей почувствовал, как у него забилось сердце. Формула. Опять формула. Те же слова, что он слышал от Глухова, те же намёки на «секретные эксперименты». Что-то было связано с этими Бадаевыми, что-то, что искали и большевики, и немцы. Он провёл пальцем по строчке, чувствуя, как под его пальцами шелестит старая бумага.
Он поднял глаза на Семёнова и увидел, что тот тоже замер, читая через его плечо.
— Слушай, — сказал Алексей, — У нас есть связь между делом деда и внука. Оба занимались химией, оба работали на государство. Деда расстреляли за то, что он создал формулу для императора. Внука искали перед войной из-за тех же «секретных экспериментов». А теперь он пропал в день пожара.
— Ты думаешь, его убили? — спросил Семёнов.
— Не знаю, — признался Алексей. — Но то, что он пропал не случайно — это точно. Он знал что-то, что не должен был знать. Или хранил что-то, что не должен был хранить.