Медальон Пестеля
- -
- 100%
- +
ДИСКЛЕЙМЕР
«Все персонажи и события являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, организациями и событиями случайны. Упоминания реальных организаций используются в художественном контексте и не отражают их реальную деятельность».
Пролог
Время:16 июня 1943 года, 08:00
Место:Ленинград, Английская набережная, особняк № 18
Блокада | Алексей Ухтомский
Звонок застал его врасплох.
Алексей Ухтомский сидел в своём кабинете в Смольном, перебирая бумаги, когда дежурный по управлению просунул голову в дверь и сказал всего два слова:
— На Английской набережной труп.
В голосе дежурного не было ни спешки, ни тревоги. За два с половиной года блокады Ленинград привык к трупам. Они лежали в подворотнях, на лестничных клетках, в промёрзших квартирах — замерзшие, голодные, расстрелянные, разорванные снарядами. Смерть стала такой же частью городского пейзажа, как обледеневшая Нева или чёрные стены Исаакиевского собора, изрешечённые осколками.
Но в голосе дежурного было что-то ещё. Какое-то напряжение, которое Алексей уловил сразу. Он поднял взгляд от бумаг:
— Кто?
— Панкратов, — ответил дежурный и тут же добавил, будто оправдываясь: — Куратор трофейной комиссии. Его нашли утром. В своём кабинете.
Алексей почувствовал, как в груди что-то сжалось. Панкратов. Он знал этого человека. Не близко, но встречались несколько раз. Панкратов был одним из тех, кто занимался вывозом музейных ценностей из пригородов, кто сортировал трофеи, которые удавалось спасти, и составлял описи того, что погибло в пожарах и бомбёжках. Он казался Алексею человеком серьёзным, немного замкнутым, но не вызывающим подозрений. И вдруг — труп.
— Что случилось? — спросил Алексей, уже вставая и набрасывая шинель на плечи.
— Говорят, сердце, — пожал плечами дежурный. — Но там какие-то странности. Его секретарь говорит, что он вчера был здоров. А сегодня утром пришли — он уже сидит в кресле, мёртвый.
Алексей кивнул. Он вышел из кабинета, прошёл по длинному коридору Смольного, где всё ещё пахло дымом от недавней бомбёжки, и через пятнадцать минут уже сидел в служебной машине, которая везла его по пустынным набережным.
Город просыпался медленно. Трамваи не ходили — их не было уже больше года. По улицам тянулись очереди — женщины с бидонами, дети с санками, старики с палочками. Все они двигались в одном направлении — к хлебным раздачам. Алексей смотрел на них из окна и думал о том, что они даже не знают, что происходит в этом городе помимо их голодного существования. Что где-то умирают люди не от дистрофии, а от яда. Что где-то орудуют убийцы, и он, следователь по особо важным делам, не может их найти.
Машина остановилась у особняка № 18 на Английской набережной. Алексей вышел и поднял глаза на здание. Бывший дом князей Голицыных, построенный ещё в начале XIX века, стоял теперь с выбитыми окнами и осыпавшейся штукатуркой. В одном из окон второго этажа зияла чёрная дыра — следы от прямого попадания. Но само здание уцелело. Коммунальная квартира внутри продолжала жить своей жизнью: на первом этаже ютились несколько семей, на втором — Панкратов и ещё кто-то, кого Алексей не знал.
Внутри пахло сыростью, плесенью и чем-то сладковатым — запахом тления, который въедался в эти стены с первых дней блокады. Алексей поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж. В коридоре уже стояли двое милиционеров — молодые парни, которые явно не знали, что делать. Они расступились, когда Алексей подошёл к двери кабинета.
Дверь была приоткрыта. Алексей толкнул её и вошёл.
Комната была небольшой, с высоким потолком и тёмными обоями, когда-то дорогими, а теперь покрытыми пятнами и трещинами. В центре комнаты стояло массивное кожаное кресло с высокой спинкой. В этом кресле сидел человек.
Панкратов.
Голова его была запрокинута назад, глаза широко открыты и смотрели в потолок. Рот чуть приоткрыт, словно он хотел что-то сказать, но не успел. Правая рука свисала с подлокотника, и в ней, зажатая между пальцами, поблёскивала тонкая серебряная цепочка. На цепочке висел медальон.
Алексей подошёл ближе. Он знал Панкратова — худощавого, суетливого мужчину лет пятидесяти, с быстрым взглядом и вечно сжатыми губами. Таким он его запомнил. Но сейчас перед ним сидел совсем другой человек — мёртвый, спокойный, почти умиротворённый. Смерть стёрла с его лица все следы тревог и забот.
На маленьком столике рядом с креслом стоял пустой стакан. В стакане на дне осталась какая-то мутная жидкость. Рядом лежал надкушенный сухарь — чёрный, твёрдый, с крошками на блюдце. Обычная блокадная еда. Но что-то в этой картине было не так.
Алексей наклонился к телу. Он вдохнул воздух рядом с лицом Панкратова и уловил странный запах. Сладковатый, чуть горьковатый, похожий на запах миндаля. Но в Ленинграде миндаль не пахнет — здесь не было ни орехов, ни фруктов. Только хлеб, вода и иногда — конини.
Запах горького миндаля.
Алексей выпрямился. Он знал этот запах. Он встречал его раньше, в других делах, когда речь шла об отравлениях. Цианид. Смертельный яд, который убивает за считанные минуты.
Но если Панкратов отравился, где яд? В стакане? Алексей заглянул в пустой стакан — внутри ничего не было, только мутный налёт на стенках. Он поднёс стакан к носу. Тот же запах — сладковатый, горьковатый. Цианид.
Но тогда зачем на столе сухарь? Отравленная вода, надкушенный хлеб — это выглядело как обычный завтрак, который пошёл не так. Но Алексей не верил в случайности.
Он перевёл взгляд на медальон в руке Панкратова. Серебряный, старый, с гравировкой на внешней стороне: «П.П. / 14.12.1825».
Четырнадцатое декабря 1825 года.
Алексей нахмурился. Эта дата была ему знакома. Он учил её в гимназии, потом в университете. Восстание декабристов. День, когда пять офицеров вывели свои полки на Сенатскую площадь и потребовали от императора реформ. День, когда всё закончилось кровью и ссылкой.
Но при чём здесь Панкратов? И почему он держал в руке медальон с этой датой?
Алексей осторожно взял медальон за цепочку. Металл был холодным, но не ледяным — тело остыло не до конца, значит, смерть наступила несколько часов назад, может быть, ночью. Он поднёс медальон к свету и увидел, что на цепочке остался белый налёт — тот же, что и внутри стакана. Цианид.
Кто-то пропитал цепочку ядом. Панкратов взял медальон в руки — и яд попал на кожу. Через минуту он был мёртв.
Но кто положил медальон ему в руку? Или он сам взял его?
Алексей открыл медальон. Тот распался на две половинки, и внутри, между ними, лежал тончайший листок рисовой бумаги. Бумага была старой, пожелтевшей, почти прозрачной — именно такую бумагу использовали в XIX веке для секретных писем. На ней были нанесены мелкие символы — не слова, не буквы, а скорее знаки, похожие на древние письмена. Алексей не мог разобрать их. Но он знал: это было послание.
Он спрятал медальон в карман.
Потом он обошёл комнату. В углу стоял массивный сейф — старый, ещё дореволюционный. Алексей попробовал ручку — сейф был не заперт. Он открыл его.
Внутри лежала папка с надписью на обложке: «Декабристы. 1826. Тайна».
Алексей достал папку и открыл её. Внутри было пять конвертов. На каждом — имя, написанное каллиграфическим почерком: Пестель, Рылеев, Муравьёв-Апостол, Бестужев-Рюмин, Каховский. Те самые пять человек, которых казнили на стене Петропавловской крепости 25 июля 1826 года.
Алексей раскрыл первый конверт — с именем Пестеля. Внутри лежала часть карты — кусок пожелтевшей бумаги, на котором были нанесены линии и точки. И рядом — фрагмент пергамента с теми же символами, что и на рисовой бумаге внутри медальона. Он раскрыл второй конверт — там была другая часть карты. Третий — ещё одна часть. Четвёртый и пятый завершали картину.
Пять конвертов. Пять частей карты. Пять фрагментов пергамента. И медальон, внутри которого лежал ключ к этой тайне.
Алексей закрыл папку и положил её в свой портфель. Он знал, что делает нечто опасное. Если кто-то узнает, что он взял эти документы, его обвинят в краже, в присвоении государственной собственности, и тогда — конец. Расстрел. Или, в лучшем случае, ссылка.
Но он не мог оставить их здесь. Смерть Панкратова была не случайностью. Кто-то хотел забрать эти документы. И кто-то убил Панкратова, чтобы получить их. Но убийца не знал о сейфе. Он думал, что всё, что нужно, — в руке у Панкратова. Он не знал о папке.
Алексей вышел из кабинета. Милиционеры смотрели на него с недоумением. Он сказал, что скоро вернётся, и спустился по лестнице.
На улице было холодно. Северо-восточный ветер гнал по Неве мелкую зыбь, и серое небо нависало над городом, как тяжёлое одеяло. Алексей остановился на ступенях особняка и закурил.
Он смотрел на улицу, на пустую набережную, на забитые фанерой окна соседних домов, и вдруг заметил фигуру в тёмном пальто. Она стояла под старым чугунным фонарём, почти у самой воды. Человек не двигался. Он смотрел на особняк.
Алексей не видел лица — капюшон был низко натянут. Но он чувствовал взгляд. Тяжёлый, внимательный, немигающий. Человек не делал попытки приблизиться или уйти. Он просто стоял и смотрел.
Алексей встретился с ним взглядом. И в ту же секунду понял: это тот, кто убил Панкратова. Тот, кто пропитал цепочку ядом. Тот, кто хотел забрать медальон.
Почему он не вошёл в дом? Почему он ждал?
Алексей сжал портфель в руке. Он знал, что в портфеле — не просто папка. Это ключ к чему-то, что было скрыто больше ста лет. И человек под фонарём хотел получить этот ключ.
Алексей не стал ждать. Он быстро спустился к машине и сел за руль. Он не оборачивался, пока машина не выехала на Литейный проспект. Только тогда он позволил себе выдохнуть.
Он достал медальон из кармана и посмотрел на него. Символы на рисовой бумаге внутри не имели смысла. Но он знал, что рано или поздно расшифрует их.
Он знал, что Панкратов умер за эти символы.
И он знал, что теперь он сам — следующий.
ЧАСТЬ I. «МЕДАЛЬОН ПЕСТЕЛЯ»
ГЛАВА 1. «Папка с грифом»
Время:17 июня 1943 года, 10:00
Место:Ленинград, Смольный, кабинет Алексея
Блокада | Алексей Ухтомский
Ночь он провёл за столом.
Свет керосиновой лампы дрожал, отбрасывая на стены огромные тени, и Алексей смотрел на разложенные перед ним бумаги до тех пор, пока глаза не начинали слезиться. Он не смыкал век, только пил остывший чай — без сахара, без хлеба, просто горячую воду с горьковатым привкусом, которая хоть как-то согревала. За окном было темно, и только редкие вспышки зенитных орудий освещали серое небо.
Пять конвертов лежали перед ним в ряд. Пять имён, которые он знал со школьной скамьи, но которые теперь обрели иной, почти осязаемый вес. Пестель. Рылеев. Муравьёв-Апостол. Бестужев-Рюмин. Каховский. Он вскрыл каждый конверт вчера вечером, ещё в своей квартире, куда приехал после того, как покинул Английскую набережную, и теперь снова и снова перебирал их содержимое.
Фрагменты карты. Тонкие листы пергамента, пожелтевшие от времени, с выцветшими чернилами, которые почти не поддавались прочтению. На каждом фрагменте были нанесены линии — не похожие на обычные дороги или реки. Они складывались в какой-то сложный узор, который Алексей не мог понять. И поверх линий — символы. Мелкие, почти невидимые знаки, похожие на древнее письмо, но не на греческое, не на латиницу, не на кириллицу.
Он взял лупу и снова приник к первому фрагменту. Символы выглядели как причудливое переплетение линий и точек, напоминающее звёздные карты или чертежи. Но если это карта, то чего? Алексей не знал. Он переложил бумаги местами, пытаясь найти закономерность, но фрагменты не складывались в целое.
Он достал из кармана медальон. Серебряный диск лежал на ладони, холодный, тяжёлый, с гравировкой «П.П. / 14.12.1825». Алексей нажал на потайную защёлку — и медальон раскрылся. Внутри, на тонком рисовом листе, те же символы, но не разрозненные, а собранные в стройную последовательность. Он провёл пальцем по бумаге — она была сухой, почти рассыпающейся, но чернила держались крепко.
Шифр.
Алексей закрыл медальон и убрал его в карман. Он знал, что без ключа расшифровать это невозможно. Пять конвертов — это пять частей тайны, и медальон — ключ к ним. Но где сам ключ? Как прочитать эти символы?
Он перечитал имена на конвертах. Пестель. Самый умный, самый опасный из декабристов, автор «Русской правды». Если он спрятал что-то, он сделал это так, чтобы никто не нашёл без должной подготовки. Но Панкратов нашёл. Почему? Что знал Панкратов?
Алексей откинулся на спинку стула и закрыл глаза. В голове стучало от усталости, но мысли не останавливались. Он вспомнил разговор с Зайцевым — тот сказал, что Панкратов часто ездил в библиотеку Академии наук. Зачем? Что он искал там? Какие-то документы, старые книги, карты? Библиотека — это единственное место, где можно найти ключ к шифру, если он существует. Может быть, Панкратов уже нашёл его. Может быть, он унёс его в своей голове.
Алексей встал из-за стола и подошёл к окну. За окном Смольного было серое утро. Дворники мели тротуары — старые женщины в заношенных пальто, с мётлами в руках. Где-то вдалеке слышались звуки обстрела — глухие, далёкие, почти привычные. Город просыпался и жил своей жизнью, и никто не знал, что на Английской набережной убили куратора трофейной комиссии, а следователь по особо важным делам сидит в своём кабинете и перебирает старые бумаги, пытаясь разгадать тайну, которой больше ста лет.
Дверь кабинета открылась без стука.
Алексей обернулся. На пороге стоял полковник Глухов — его непосредственный куратор, человек, который назначал ему задания и закрывал глаза на его методы работы. Глухов был высоким, поджарым, с резкими чертами лица и седой щетиной на щеках. Он носил военную форму без знаков отличия — только погоны полковника, — и всегда смотрел на Алексея с лёгким прищуром, словно знал о нём больше, чем показывал.
— Ухтомский, — сказал Глухов, закрывая за собой дверь. — Ты здесь с самого утра? Я заходил вчера вечером — тебя не было.
— Я был на месте происшествия, — ответил Алексей, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Панкратов. На Английской набережной.
Глухов прошёл в кабинет и остановился у стола. Он окинул взглядом разложенные бумаги — конверты, фрагменты карт — и нахмурился. Алексей заметил это и поспешно начал собирать документы в папку.
— Что это? — спросил Глухов, кивнув на бумаги.
— Материалы по делу, — сказал Алексей, стараясь говорить небрежно. — Бумаги Панкратова, которые я изъял из его кабинета. Обычная рабочая документация.
Глухов не двигался. Он смотрел на папку, которую Алексей прятал в сейф, и на его лице не было ни улыбки, ни гнева. Только внимательный, изучающий взгляд.
— Ты уже составил отчёт? — спросил Глухов.
— Пока нет. Я собираю материал.
— И что ты собрал?
Алексей повернулся к Глухову и встретил его взгляд. Он знал, что соврать Глухову — опасно. Но сказать правду было ещё опаснее. Если Глухов узнает о медальоне и о пяти конвертах, он отберёт их у Алексея — и тайна погибнет. Или, что ещё хуже, Глухов сам окажется тем, кто стоит за убийством Панкратова.
— Панкратов умер от сердечного приступа, — сказал Алексей. — У него были проблемы с сердцем, я проверял. На столе — стакан воды и сухарь. Он пришёл вечером, сел в кресло, начал есть — и остановилось. Это естественная смерть.
Глухов молчал. Он смотрел на Алексея, и в этом молчании было что-то угнетающее. Алексей выдержал взгляд, хотя внутри у него всё сжималось. Он знал: Глухов не поверил ни одному его слову.
— Естественная смерть, — повторил Глухов с лёгкой усмешкой. — В Ленинграде, летом 1943 года, человек умирает естественной смертью. Это бывает, Ухтомский. Но Панкратов был здоров. Я знал его.
— Сердце может остановиться у любого, — ответил Алексей.
— Может, — согласился Глухов. — Но я бы на твоём месте проверил всё досконально. Панкратов работал с ценностями. С трофеями. Знаешь, как много людей в этом городе хотят завладеть тем, что он вывозил из пригородов?
Алексей кивнул. Он знал. Грабежи музейных коллекций, пропажа архивов, чёрные продажи — всё это было частью блокадной жизни Ленинграда. Люди умирали за кусок хлеба, а другие умирали за серебряные подсвечники и старые иконы.
— Я проверю, — сказал Алексей. — Всё, что нужно.
Глухов подошёл к двери, уже собираясь уходить. Но на пороге он обернулся и посмотрел на Алексея тем же долгим, изучающим взглядом.
— Ты что-то скрываешь, Ухтомский, — сказал он тихо, почти доверительно. — Я это чувствую. Я работаю с тобой не первый год, и я знаю, когда ты говоришь правду, а когда — придумываешь. Что-то в этом деле тебя держит. Что-то, что ты не хочешь мне говорить.
Алексей молчал.
— Мне не нужно знать всё, — продолжал Глухов, — но имей в виду: если что-то пойдёт не так — за тобой придут. И я тебя не прикрою.
Он вышел из кабинета и закрыл за собой дверь. Тишина в комнате стала густой, почти осязаемой.
Алексей стоял у сейфа и смотрел на закрытую дверь. Глухов знает. Он не знает деталей, но он чувствует, что что-то не так. Если он узнает о медальоне — он отнимет его. Если он узнает о конвертах — он заберёт их. И тогда всё, что делал Панкратов, все его поиски, все его тайны — погибнут.
Алексей открыл сейф и достал папку. Он раскрыл её и снова перечитал имена на конвертах. Пестель. Рылеев. Муравьёв-Апостол. Бестужев-Рюмин. Каховский.
Он взял конверт Пестеля — первый, самый верхний — и открыл его. Внутри, помимо фрагмента карты и пергамента с символами, лежал маленький клочок бумаги, который Алексей не заметил вчера. Он был сложен вчетверо и прижат к краю конверта. Алексей развернул его.
На клочке было написано карандашом, сильно выцветшим, но всё ещё читаемым: «Найди книгу. Она у Карамзина».
Алексей замер. Он знал, что это такое. «История государства Российского» Карамзина — труд, который был в каждом университете, в каждой библиотеке. Но где именно Карамзин? И что за книга? Экземпляр, который принадлежал Панкратову? Или тот, который хранился у декабристов?
Он перечитал надпись ещё раз. Почерк был старый, не XIX века — скорее начала XX. Кто-то до него держал этот конверт и написал на нём подсказку. Может быть, это был Панкратов. Может быть, хранитель перед ним. Но одно Алексей знал точно: книга — это ключ. Книга Карамзина. Именно там нужно искать ответ.
Он убрал клочок в карман. Он знал, что следующее, что он сделает, — поедет в библиотеку Академии наук. Он найдёт эту книгу. И он узнает правду.
ГЛАВА 2. «Книга Карамзина»
Время:18 июня 1943 года, 09:00
Место:Ленинград, библиотека Академии наук
Блокада | Алексей Ухтомский
Библиотека Академии наук встретила его запахом сырости и тления.
Здание на Васильевском острове выглядело так, будто пережило несколько артиллерийских ударов, и в этом не было преувеличения. Левое крыло было разрушено прямым попаданием снаряда ещё в прошлом году — часть крыши обрушилась, стены почернели от копоти, и всё это так и стояло, заколоченное досками и фанерой, потому что на ремонт не было ни сил, ни материалов. Но основное здание уцелело, и библиотека продолжала работать. Книги — единственное, что ещё имело ценность в этом городе.
Алексей поднялся по скрипучим ступеням, миновал тяжелую дубовую дверь с облупившейся краской и вошёл в вестибюль. Внутри было почти так же холодно, как на улице. Отопления не было — уголь уходил на нужды фронта, и здания обогревались только тем, что давали печи-буржуйки, расставленные по комнатам. Но в вестибюле печи не было. Только чугунная батарея, от которой давно не веяло теплом.
Алексей снял шапку и огляделся. За стойкой регистрации сидела женщина лет пятидесяти — худая, с запавшими глазами, но с удивительно прямой спиной. Она смотрела на него с тем особым выражением, которое он видел у многих блокадников: смесь усталости, выживания и внутренней гордости за то, что они всё ещё живы.
— Мне нужна книга, — сказал Алексей, подходя к стойке. — «История государства Российского» Карамзина. Экземпляр, который принадлежал князю Голицыну.
Женщина нахмурилась. Она перелистала журнал, потом подняла глаза:
— Это из спецхрана. У вас есть разрешение?
Алексей достал удостоверение. Женщина посмотрела на него, на фотографию, снова на него — и кивнула.
— Пройдите к профессору Зайцеву. Он работает в читальном зале. Он знает, где эта книга.
Алексей прошёл в читальный зал — огромную комнату с высокими потолками, вдоль стен которой тянулись стеллажи с книгами. В центре стояли столы, за которыми сидели люди — старики с седыми головами, молодые женщины с записными книжками, студенты, которые ещё не ушли на фронт. Все они были погружены в свои бумаги, и никто не поднял головы, когда он вошёл.
В дальнем углу он увидел профессора Зайцева. Тот сидел за отдельным столом, склонившись над кипой документов. Когда Алексей подошёл ближе, он понял, что старик почти слеп — он держал лупу в одной руке и водил ею по строчкам, почти касаясь стеклом бумаги.
— Профессор Зайцев? — спросил Алексей тихо, чтобы не мешать другим.
Зайцев поднял голову. Ему было лет семьдесят, не меньше — седые волосы, глубокие морщины, руки с тремором, который не прекращался ни на секунду. Но глаза его были живыми — голубые, проницательные, с тем светом, который не гаснет даже в самые тёмные времена.
— Да, — ответил он хрипловатым голосом. — Чем могу помочь?
— Мне нужна книга Карамзина. Экземпляр Голицына. Мне сказали, что вы знаете, где она.
Зайцев медленно отложил лупу и посмотрел на Алексея внимательнее. На мгновение его взгляд стал острее, словно он узнал в нём что-то знакомое, но тут же смягчился.
— Князь Голицын, — повторил он задумчиво. — Да, у нас есть его экземпляр. Он поступил в библиотеку в 1918 году, когда национализировали частные коллекции. Мы храним его в спецхране. Но я должен предупредить вас: недавно его смотрели.
— Кто? — спросил Алексей.
— Мужчина по фамилии Панкратов. Он приходил неделю назад. Сказал, что занимается трофейной комиссией и ищет старые карты.
Алексей сжал зубы. Панкратов опередил его на неделю. Что он нашёл? Успел ли он что-то вынести?
— Мне нужно посмотреть книгу, — сказал он.
Зайцев кивнул, с трудом поднялся и жестом пригласил Алексея за собой. Он провёл его через ряд стеллажей к тяжёлой железной двери в дальней стене, достал из кармана ключ и отпер её.
Внутри спецхрана было ещё холоднее, чем в читальном зале. Помещение было маленьким — всего несколько шкафов с книгами, которые стояли за стеклом. Зайцев подошёл к одному из них, открыл дверцу и достал с полки толстый том в потёртом кожаном переплёте.
— Вот, — сказал он, протягивая книгу Алексею. — «История государства Российского». Издание 1830 года. Экземпляр князя Голицына.
Алексей взял книгу. Она была тяжёлой — почти килограмм, не меньше. Кожа на корешке потрескалась, золотое тиснение почти стёрлось, но книга была в хорошем состоянии. Он открыл её на первой странице.
На форзаце была экслибрис — герб князей Голицыных с девизом, который Алексей не смог разобрать. И ниже — каллиграфическая подпись: «Голицын. 1831 год». Значит, князь получил книгу после казни декабристов. Может быть, ему её подарил кто-то из их сторонников. Может быть, сам Карамзин.
Алексей начал перелистывать страницы. Книга была плотной, с мелким шрифтом и множеством примечаний. Он искал что-то необычное — вложенный лист, пометку на полях, закладку. Ничего не было. Он дошёл до середины тома и вдруг остановился.
Одна страница была вырвана.
Свежий след — края бумаги были белыми, не пожелтевшими, как у остальных страниц. Бумага была оборвана неровно, словно кто-то торопился. Рядом на соседней странице были видны остатки корешка — книга была переплетена так, что вырванная страница оставила после себя узкую полоску, которая всё ещё держалась у переплёта.
Алексей провёл пальцем по краю. Бумага была сухой и ломкой. Кто-то вырвал её совсем недавно — максимум несколько дней назад.
— Кто брал книгу? — спросил Алексей, поднимая глаза на Зайцева.
Профессор покачал головой:
— Только Панкратов. Я сам выдавал её ему. Он сказал, что ему нужно кое-что проверить. Он сидел в читальном зале около часа, а потом принёс книгу обратно.
— Вы видели, что он вырвал страницу?
Зайцев вздохнул и покачал головой:
— Я не проверял книгу. Я принял её, поставил на полку и забыл. У нас сейчас такой хаос — ремонт, бомбёжки, люди умирают. Мы не можем следить за каждой книгой.