Братья вкупе

Глава

Учителю математики Ивану Андреевичу Дику посвящаю.

Глава первая. В больнице и не только

Большая чёрная муха с толстым брюхом и зеленеющим панцирем противно жужжит и бьётся в стекло. С кровати, куда Влада поместили, муха смотрится силуэтом, зеленца прячется в преобладающей черноте, но он-то знает, что брюхо зелёное. Странно: пусто в воздухе, пусто в глазах и в голове – невесомость какая-то. Откуда же он тогда знает о зелёном брюхе? Вместе с плавающим зрением, когда насекомое превращается то в движущуюся кляксу, то в лупоглазого монстра с шестью мохнатыми лапами, сознание качается на волнах вновь подаренной жизни. Да, точно, Алиса… Она терпеть не может мух. Бьёт их, и зелёненьких, и плюгавеньких, мухобойкой, размазывая белёсыми, похожими на Витькины сопли, полосами по окну.

Владу очень дорого это насекомое, дороже пустых оболочек имён Алисы и Витьки. У мухи определённо есть цель и возможность двигаться. Она жужжит в реальности его расслабленного тела и провала в памяти. Что-то с ним не в порядке – Влад забыл таблицу умножения, даже милой докторше так объяснил – вернее, мычал, мотал головой, отмахивался, носом шмыгнул пару раз. Хорошо, отстали, ведь ему комфортно, уютно, правильно. Только важное нужно вспомнить, оно неприятно и безвыходно скребётся изнутри, волнует и тревожит.

Сознание резко выныривает в толкотню бесхозных цифр. Они мнутся, чего-то ожидая. От него, от Влада. Фрустрация выливается в слезы и страстное желание вспомнить такую нужную сейчас таблицу умножения. О, каким Влад станет счастливым человеком, когда вспомнит таблицу умножения! Самым счастливым на свете. Это настолько важно, что вид жены в момент инфернальной злобы – мелочь. Точно, Алиса его жена – вспомнил! Стоит перед ним, брызжет из фиолетового рта мыльными пузырям, шипит питоном Ка на провинившегося бандерлога, срываясь на визг соседки по площадке в ночных семейных разборках, скрипит зубами, метает молнии нарисованными в салоне красоты глазами. Пальцы с неестественно длинными, перламутрово-зелёными ногтями судорожно мнут сумочку. Сумочка, тоже зелёная и тоже перламутровая, морщится, скрипит, квакает – участвует, захлёбываясь звуками, в обвинительной речи.

Звуков слишком много, но у Влада уши забиты ватой и он очень устал: муха садится на Ка, соседка дарит мальчику мыльные пузыри, а взрослый, с бородой, брат Витька пишет в тетрадке красивым почерком таблицу умножения. Влад не в силах понять – эта дребедень ему мерещится или происходит на самом деле. Вата гасит звуки и эмоции, запрещает разумно мыслить, вспоминать и вычислять. Влад ковыряется в ухе, но вата глубоко, не достать. Минуту спустя он уже не уверен, что там вата. Ну почему, почему Алису он помнит, сумочку её, соседку, мультфильм про Маугли, а таблицу умножения забыл?

Влад лежит в больничной палате с проломленным черепом и вывернутой ногой, бессмысленно таращится по сторонам. Таблица умножения знакомыми цифрами продолжает неуклюже топтаться по мозгам в постоянно меняющемся порядке, а учитель математики требует вспомнить площадь кругового сектора. Бесполезны усилия ухватить нить разума, удержать, как робкую мамину улыбку на единственную Витькину пятёрку по физике. Память расплывается в стороны, как раскисшее желе в школьной столовке, как упавшее на землю эскимо с палочки на прогулке в парке жарким днём, как рвотные испражнения больного брата, когда его желудок отказывается работать. Насовсем уплыли из головы институтские и даже школьные знания, память превратилась в хаос отрывочных эпизодов прошлого, мельтеша кадрами чёрно-белой киноленты. Настоящее врывается в бесцветное прошлое яркими, обжигающими нутро пятнами: зелёными, голубыми – настолько новыми впечатлениями, будто и не видел он цвета раньше, или видел, но не понимал.

Влад рассматривает грязную оконную раму: муха улетела, теперь бежит муравей. С упёртым трудолюбием вверх по одному ему известному маршруту. Как Влад на спортивных соревнованиях ещё в начальной школе: только бы добежать. Далеко – бог знает, сколько километров и для чего – но надо. Вот и муравью надо. Зрение плывёт, муравей исчезает. Правильно, а то Алиса убьёт бедолагу, и Влад расплачется. Ему нельзя, он же сильный.

Показалось, Алиса сидит рядом, в домашнем халате и мягких тапочках, грустно улыбается, гладит его по голове, словно мама перед сном, и шепчет: «Ничего, мы справимся». Непременно справятся, Влад верит, лишь бы таблицу умножения вспомнить. А Алиса покричит и перестанет. Как всегда. Он моргает, мир вокруг приобретает чёткие границы. Муравья нет. Добежал? Упал? Алиса прибила? Прибила и раму помыла?

Звуки, как и зрение, то через вату, то по мозгам. Отвернувшись, разглядывает апельсин на тумбочке и катает языком редкое в своём лексиконе слово: «о-ор-ора-оран-оранже-оранжев-оранжевый-о-оо». Моргнув, смотрит на жену. Красивая, но губы куксит:

– Ну, что, алкаш, как жить будем?

Голос чёткий, резкий, звонкий. Влад широко улыбается: он помнит, что не алкаш – жена, наверно, шутит – и красивый – мама называла его красивым мальчиком. Гладила по голове, целовала в макушку и плакала. Плакала из-за Витьки, хотя и брат красивый. Зато, Влад, наверно, сильный. Только как узнать? Что-то он сомневается.

Алиса психует:

– Не соси палец, не маленький! – издаёт звук между хрюканьем и визгом, выбегает из палаты.

После неё остаётся шлейф приторных духов и обиды. Наверно, Влад ей не нужен. Зачем он ей нужен? Действительно, зачем?

Не сформировавшаяся мысль течёт по древу, цепляясь за сучки, за задоринки: за насмехающийся знак «равно» в примере умножения двух на три, за стучащую пульсом голову, за гипс на ноге, за яркий апельсин, а потом проваливается в космическую пустоту и там колышется в невесомости. Невесомость отражается в глазах.

За окном темнеет. Ещё кто-то идёт. Повернув голову, Влад замечает младшего брата. Ухоженный, Тоня за ним следит. Рубашки гладит, стрижёт, кефиром пичкает. Выглядит брат хорошо: румяный, взгляд живой, умный – сроду таким не бывал.

– Здравствуй, брат, – Витька жмёт вялую руку.

– Не знаю, – еле-еле выдавливает из себя Влад.

– Чего не знаешь?

– Не знаю, как жить будем, – скрипит ответом на просроченный вопрос жены.

– Не переживай, – широко и тепло улыбается бывший слабоумный братишка. – Мы тебя не бросим. Если что, к себе возьмём, Тонечка согласилась ухаживать.

Им непривычно. Витька, похоже, растерян от того, что они поменялись местами, а у Влада островки памяти бетонируются по болотистой поверхности устойчивой основой возрождения. Первый островок – муха, второй – голос брата. Всего два островка, но, может, этого достаточно? Влад смотрит в окно на вернувшуюся муху, и невесомость истаивает из глаз.

Выскочив на крыльцо больницы, Алиса судорожно втягивает в себя знойный раскалённый за день воздух. В тенях под деревьями, от будок и гаражей уже веет вечерней прохладой, но здесь, на солнечном крыльце, душит пеклом и городской пылью. Как хочется на море! Ведь уже куплены билеты, забронированы места. Что теперь? О, боги, все, которые есть, как теперь жить?

Нагло пискнув в ухо, комар усаживается на щеку. Второй больно кусает за ногу. Выругавшись и передёрнувшись от омерзения, Алиса дрожащими пальцами достаёт тонкую сигарету и закуривает. Иначе прямо здесь сойдёт с ума. Как же она в данный момент ненавидит Влада. Всё, всё просрать!

Цокает каблуком по плитке, ставит точку в сюжете благополучной семейной жизни, пугает порхнувшую над головой бордовую бабочку с жёлтыми глазами на крылышках, ударом лопает кровью вздувшегося комара.

Она ведь радовалась девять лет назад, когда выходила замуж за Влада. С детства дружили. Влад был самым красивым мальчиком во дворе, смелым, спортивным. Папе нравилось, что ухажёр в математическом лицее учился и почтителен в обращении. Правда, к жениху прилагался брат-полудурок, но Алису и родителей это мало волновало, общаться с тем они не собирались. Влада Алиса увела у Тоньки, чем очень гордилась. Тонька срёмная, не ровня профессорской дочери, умных и красивых отношений не заслужила!

Ну, и дурой ты, Алиса, была! Выскочить замуж в двадцать лет ума много не надо. До сих пор свои глупости разгребает. Где тот принц на белом коне? Владу практически тридцатник, а он… Про спортзал забыл, плавает только летом на море, живот прёт, на карьерной лестнице застрял. Впрочем, какая теперь карьерная лестница? Овощ, он теперь овощ, интеллект во взгляде отсутствует. А ей что делать? Ладно море, дело десятое, но ведь кандидатская под угрозой. Зря, что ли, институт закончила, и магистратуру, защита через полгода? Если защитится, с ней начнут считаться, может, в университет преподавать позовут.

Но куда девать овощ? Кто зарабатывать будет, пока придётся корпеть над научным трудом? О, боги, боги, почему жизнь идёт совсем не так, как нужно? Некрасиво, криво, убого? Сладкий вкус мечты растворяется в горечи полыни, а передние зубы кусают и кусают онемевший кончик языка. Кто виноват?

Дома пахнет хлоркой. Опять папа клининг вызывал с санобработкой – у него пунктик на чистоте. Алиса устало вздыхает и садится на пуфик в коридоре. Посидит пять минут, успокоится и дальше жить начнёт. Ан, нет, папа всё слышит. Он у Алисы из тех, кого в институте называют импозантными мужчинами преклонных лет. Валерий Альбертович, профессор Листовский.

– Ну, что? – хмурится грозно, но любопытство скрыть не получается.

– Плохо, папа, – вздыхает Алиса. – Влад никакой. Но меня узнал. Я в ужасе, что делать…

– Прогноз врачей? – в лице родителя ничего не меняется, взгляд остаётся тяжёлым, уголки губ застывают запятыми, в окуляры магнитом стягивается нерушимая уверенность в правильном решении.

– Прогноз? Говорят, слава Богу, перенёс операцию, косточки сложили, жив, а там видно будет. Уход нужен. Зачем только его спасли?

Отец молчит, потом, кивнув, идёт на кухню:

– Пошли, поговорим.

Алиса переобувается в мягкие пушистые тапочки, моет руки, следует за отцом.

– Послушай и не перебивай, – голос детских страхов парализует, сразу хочется вытянуться в струнку и выполнить всё-всё, лишь бы заслужить благосклонность. – Варианта два. Бросать научную работу и заниматься мужем. Самой, потому что денег на няньку нет. Судя по тому, что ты его никогда не любила…

– Любила! – всё-таки перебивает Алиса.

– Если бы любила, – ноты не тепла, а презрения вливаются в голос, – не глотала бы противозачаточные пилюли.

– Это другое, – нервно вскрикивает Алиса. – Ты же знаешь, у меня учёба, работа! Кандидатская!

– Вот я и говорю, раз не любила, не выдержишь. Он, может, на всю жизнь таким останется, на тридцать-сорок-пятьдесят лет. Может, выздоровеет, но в любом случае потребуется реабилитация, год-два-три, всю жизнь: таблетки, деньги, врачи. Однозначно, на главного инженера не потянет, разве что на учителя математики в школе. Это, повторяю, в лучшем случае.

Алиса всхлипывает.

– Да, да, слушай дальше. Второй вариант – развод. У мужа твоего есть брат, пусть он и ухаживает.

– Не по-божески это.

– А по-божески желать смерти мужу без мозгов? По-божески бегать на аборт тайком от мужа? Думала, не знаю? Я знаю всё. Так что молчи. Да, выбор за тобой, но знай – денег не дам. Буду коммуналку платить и продукты иногда покупать, остальное – сама. Готовить, стирать, работать, мужу массаж делать, с ложечки кормить, переодевать, купать – всё сама. Полы мыть будешь сама, а то клининг дорого обходится. И это, поплачь, что ли…

Алиса идёт в спальню. Она ищет в себе любовь к мужу и не находит. На поверхности плавает память обид от глупых поступков, невнимания, непонимания, злых слов, несдержанных обещаний и забытых дат. Они живут как все, как её мама с папой: оба работают, хобби на стороне, отпуск на море, скандалы раз в неделю, общий фильм на диване раз в месяц. Ужасно. А ведь она могла дождаться своего принца на белом коне, но поспешила выскочить замуж… Её спасает диссертация, в ней годы жизни, мечта, амбиция, право на достойное будущее. Она делает выбор, исправляет ошибку. Иначе сойдёт с ума прямо сейчас.

Долгий майский день, наконец, заканчивается. Почти севшее солнце, задержавшись на горизонте, дарит миру миг тишины. Люди исчезают с улиц города, и он окрашивается вечерним закатом. Необыкновенным, мистически-красивым, таинственно-сказочным. Тени растворяются, как и сам солнечный свет, в замершем воздухе. Деревья, высотные дома и пятиэтажки, лавочки, тумбы, спящие машины приобретают чёткие до рези в глазах очертания и такой же чёткий, определённый, яркий цвет, первоначально райский. Весь мир замирает. Ни бабочки, ни мухи.

Ровно вздоха хватает, чтобы мазком от крыльца больницы взметнувшийся вихрь подхватывает и уносит зыбкую тишину мгновения; закружив песок и веточку ивы серебристой, поднимает наверх и силой бросает в окно палаты на втором этаже, где лежит в космической прострации молодой мужчина, не имеющий полной власти над телом и памятью. Он смотрит в окно, и слеза катится по щеке к уху, потому что в правом верхнем углу рамы паук сплёл свою ловчую сеть, и знакомая зелёная муха уже не жужжит и не рыпается в надежде продолжить существование.

Ветер, плашмя стукнув в стекло веткой, повертев по улицам памятными мелочами прохожих, и, найдя сталинский дом с высоким базисом в окружении сиреневых кустов, опять стучится в одно из окон. В комнате при свете ночника молодая женщина ласково поглаживает папку с отпечатанным текстом, таблицами и схемами, о чём-то думает и несмело вздыхает. Вторя вздохом, ветер опадает на землю победившей ночью.

А утром идёт дождь. Не мелкий, колкий, монотонный, изматывающий всепроникающей сыростью и не умывающий город кратковременным очищением ливень, а слезный плакальщик судеб. Достаётся каждому пешеходу, травинке и листику, достаётся домам, машинам и вороньим гнёздам.

Он оплакивает учительницу и её третий класс в оранжевых жилетах, вынужденных прятаться под зонтиками, чтобы дойти от школы до районной библиотеки. Дети хотят домой, а учительница – в тёплый душ, но причина для слёз иная. Учительница по ночам в одиночестве смотрит порно, а из двадцати пяти детей нет ни одного, кто готов ради другого отказаться от личного виртуального мира размером чуть больше ладони.

Он оплакивает студента под козырьком автобусной остановки. Студент не желает учиться в музыкальном училище; он мечтает печь пироги – но это не причина грусти плакальщика судеб. Молодой человек ненавидит соседскую собаку; услышав её лай, с чувством кричит: «Чтоб ты сдохла! Как мне всё надоело!» Ему становится легче при мысли о предполагаемой смерти врага, у него повышается настроение, и скрипка поёт в руках.

Дождь оплакивает старушку с трясущимися руками, согбенной спиной и хромой ногой, которая, невзирая на погоду, плетётся в поликлинику. Оплакивает потому, что та думает не о сыне, вернувшемся с боевых действий без стопы, а о том, как много лет назад, работая в коммунальном хозяйстве, использовала служебное положение – подделывала документы, давала взятки, меняла хорошее жильё на аварийное, и жалеет, что больше не может вершить судьбы людей.

Он оплакивает пациентов больницы, оплакивает Влада, который всю ночь, глядя в окно, ловит проблески памяти и даже утром под монотонные звуки капель о железный козырёк ждёт воспоминаний. Они не приходят, и Влад засыпает.

Зависнув на окнах домов последними слезами, стихает непогода. Капли сохнут.

Кругом много деревьев, газонов, сирени, черёмухи. Больница утопает в зелени. Через парк наискосок находятся школа и стадион. Утренний гул спешащих на учёбу школьников тревожит нестойкую тишину в палате. Владу попались спящие соседи, никто не ползёт сдавать анализы ни свет ни заря, чистить зубы, обсуждать уровень сатурации и частоту стула. За дверями в коридоре слышатся шарканье ног, скрип голосов, звяканье склянок, но в полумраке палаты царствует вязкая тишина. Периодические всхрапывания и постанывания лежащих на кроватях никому не мешают. Тяжёлый жалобный вздох одного из пациентов уносится в щель приоткрытого окна, растворяясь в утренней дымке нового дня. Время колеблется, позволяя звукам пропасть. В палате никто не храпит, в коридоре замирает движение, за приоткрытым окном не шуршат шинами машины, ветер прячется между крышами домов – вязкая тишина сменяется гулким ожиданием и тотчас взрывается ударом детской ноги по футбольному мячу, осыпается звонкими осколками сна на Влада. Он открывает глаза. На школьный стадион выбегают мальчишки, игра начинается. Смачный, характерный звук удара по мячу запускает механизм воспоминаний. Утомлённый бессонной ночью и гуляющим сознанием Влад сглатывает горькую слюну.

Дождь мог смыть память разума, но память сердца смыть ему не по силам.

Приглашаю в мой канал club226807572

Глава вторая. Переживая заново

Стадион у них во дворе был старенький. Обнесённый полуразвалившимся забором из некрашеных досок и порванной металлической сеткой. Но каркас ворот остался, и железный ряд сидений для болельщиков тоже. Зимой стадион жильцы окрестных домов заливали водой, после чего на бугристом льду корячилась довольная малышня, иногда сменяясь хоккеистами из ребят постарше. Летом подростки гоняли в футбол.

Владу и Витьке по тринадцать лет. Влад – капитан одной из команд. Витьку он усадил на лавочку, чтобы грыз яблоко, болтал ногами и улыбался от уха до уха – это у него хорошо получалось. Брата не брали в игру, слабоумным там не место – именно Влад так постановил, никто не спорил.

Тёплый ветер обдувал разгорячённое игрой тело, ворошил взмокшие волосы. Влад выглядел выше и крепче всех игроков, хотя у противников Сашке-капитану и Флору-вратарю уже исполнилось четырнадцать. Соперники сильны, но и в их команде собрались не слабаки: вон, Флор употел мячи отбивать, едва успевал краем футболки утираться во время паса. Влад подмигнул своему Сашке-нападающему и повёл в правый угол. Боковым зрением заметил, что зрителей прибавилось. К «трибуне» протиснулась Тоня с младшей сестрой. Сели рядом с Витькой.

– Га! Лови, петух, яйцо! – завопил свой Сашка и лупанул по мячу.

Флор, гад, упал в песок, поймав мяч, согнулся, выпучил глаза, и перекосившимся от удара ртом радостно улюлюкнул. А ведь Сашка – лучший нападающий, маленький, юркий, меткий – если бы не Флор, накостыляли б соперникам по самые помидоры.

Влад вытер ладонью лоб и отошёл за центральный круг, по пути бросив взгляд на зрителей. Витька лыбился – глупо, как всегда. Вихрастый, лопоухий – пародия на Влада. Хотя после того, как снял очки, стал на человека похож. У него от рождения было косоглазие, только в этом году ушло. А вот мышцы никак не нарастали: задохлик – он и есть задохлик. Тонька к нему привязалась зачем-то, улыбается и кепку поправляет. У неё ведь пятеро младших братьев и сестёр, одна рядом сидит – не с кем возиться, что ли?

Тонька – это Владова боль, ахиллесова пята, а ему болеть нельзя. Во-первых, он старший мужчина в семье. Пусть их семья маленькая: мама, Влад и Витька, надежда только на Влада. Во-вторых, Тонька его не любила. Он вроде и так, и этак: голы забивал, по-деловому сплёвывал в траву, говорил по- взрослому, с ленцой и матом, отбрасывал кудрявую чёлку со лба, даже курить пробовал, чтоб как взрослый – всё без толку. Не понимал Влад, что с ним-то не так, совсем не понимал. Царапало у него где-то внутри, неприятно, натужно. Хотелось избавиться от беспокойного чувства, стать сильным, для Тони важным, единственным.

Зато с Витькой она разговаривала, за руку держала, в магазин вместе ходили, смеялись, он её на качелях раскачивал, она ему из бумаги кораблики и самолётики складывала. Зачем? Мать Тереза, что ли? Не нужно, без сопливых обойдутся.

Как нарочно, Тоня красивая: у неё светлые волосы, бровки арочкой. Глаза… топкие. Утонул в них Влад. Знакомы ведь давным-давно: вместе в одном дворе росли, в один детсад ходили, только в разные группы. Влад даже не помнил, когда Тоня стала ему нравиться, просто один раз потянуло рассмотреть её поближе и внимательнее. От неё пахло домашним уютом, теплом, спокойствием; хотелось взяться за руки, сесть рядышком на диван и смотреть вместе кино. Всё равно, какое, хотя правильнее бы взрослое, чтобы и посмеяться, и покраснеть, и руку сильнее в страшный момент сжать. Один раз так было, у Сашки на дне рождения: все смотрели новый боевик – кто на полу, кто на диване; Тоня сидела между Витькой и Владом. До сих пор обидно: и за руку не взял, и умного ничего из себя не выдавил. Второй раз он бы не оплошал, не зассал.

В мае им с братом подарили велосипед, Влад катал всех желающих на раме. Катал всех, а ждал, когда Тоня попросится. Она не просилась, тогда он сам подъехал и спросил:

– Эй, сердобольная, хочешь, прокачу?

Тоня губы сжала по линеечке, посмотрела в глаза:

– Не хочу.

Влад раньше не замечал, что глаза у неё зелёные, с крапинками, а зрачки сужаются и крючком волокут его вглубь. Влад поперхнулся, захлебнулся. Вместе с болью на дно опустился.

Тоня сразу взяла за руку Витьку, которому Влад запрещал садиться на новый велосипед, чтобы не сломал и сам не разбился, и повела прочь. Влад захохотал, зло сплюнул, но так и остался барахтаться в зелёных глазах. До сих пор не выплыл.

– Гы-гы, – вдруг заржал Сашка-капитан, возвращая из воспоминаний обратно в игру. – Гляди, Тонька твоему дурачку сопли вытирает.

Влад вспыхнул и обернулся. Должен был возмутиться на «дурачка», а вместо этого смотрел, как девочка, в которую он тайно влюблён, бумажным платочком тёрла его брату нос. Влад не ревновал – не к брату же – но всё же, сморгнув, зажмурился – песок в глаза попал.

Мяч, посланный роковой ногой капитана-Сашки, просвистел снарядом поверх игроков и вмазался в Витькину голову. «Ох», – выдохнул весь стадион. Влад подскочил к брату и, схватив руками за лицо, повернул туда-сюда. Витька ошалело хлопал глазами, Тонька тянула сорванный подорожник.

– Не надо, – гневно процедил Влад, словно именно Тоня во всём виновата, и, схватив брата за руку, потянул за собой. – Пошли домой, – потом, оглянувшись на мальчишек, добавил. – Доигрывайте без меня.

Если с Витькой что-нибудь случится, он не выдержит. Каким бы ни был Витька смешным и бестолковым, тринадцать лет рядом – не шутка, словно второе «я» в сердце бьётся. Влад никогда не задумывался, любит ли он брата, просто он есть и без него никак. Они – вместе: родились вместе, живут вместе, помирать тоже вместе будут. Не нужна им никакая Тонька с её вонючей заботой.

Влад впервые настолько сильно испугался за брата. За младшим всегда требовался постоянный догляд. Их батяня слился через пару лет после рождения сыновей, они поселились вместе с бабой Виленой и дедом Федей, мамиными родителями. Влад ходил в садик, Витька дома сидел, мама работала, баба Виля еду готовила. А деда Федя с ними возился: гулял, учил играть в футбол и читать-считать, водой холодной обливал – Влада ледяной, Витьку – чуть прохладной. Дед же первым и помер, а бабушка года через три. Остались они с мамой.

Влад затащил брата в подъезд. Витька не упирался, но ноги еле переставлял, хихикал безостановочно. В подъезде привычно сыро, запах мочи, неприличные слова на стене, пивные бутылки на подоконнике и шприц под ногами. Влад молча тянул Витьку вверх по лестнице. Распахнув хлипкую дверь на третьем этаже, окунулся в аромат жарящихся беляшей и печёных яблок. Непроизвольно рот наполнился слюной – ему всё время хотелось кушать, особенно вечером перед сном, и утром после сна тоже, и после школы, и с улицы.

Мама выглянула с кухни:

– Что-то вы рано?

– Мячом Витьке по башке зафигачили, надо глянуть.