- -
- 100%
- +
О, лёгок на помине! Зураб вышел из кафе, достал кнопочный NOKIA.
— Салам алейкум, гардаш* (*брат). Неджасан* (*как дела)?
— Яхши* (*хорошо). Я на работе, Нар.
— Согласился, значит. Давно не виделись, забыл про меня? — голос у брата пропитался подозрительностью, аж скулы свело.
— Говори сразу, зачем звонишь.
— Не дерзи старшему. Во-первых, дада* (*отец) нас ждёт сабах ахшам* (*завтра вечером). О тебе пойдёт разговор. Во-вторых, сегодня ночью нужен.
Уходит счастье, рвётся из ноющего сердца. «Не уходи» — держит Зураб, прячет глубоко: «Будь со мной».
— Мне шоферить весь день, как я после бессонной ночи? — Пытается соскочить, но Наркис не покупается.
— Не скули, не первый раз. Жду в клубе как обычно, — отключился.
Хреново. Зураб пока не мог отказаться ни от того, ни от другого. Всё как-то подозрительно. И что нужно отцу? Умар и Халима перебрались в город вслед за сыновьями, купили сравнительно (с особняком Наркиса) скромный дом на окраине. Именно здесь жил теперь глава диаспоры утульцев, показательно неброско для мэра и администрации, криминала и силовиков. Но деньги, что шли через его руки и власть силы превосходили влияние Наркиса. Умару перечить было невозможно ни как отцу, ни как главе. Если вызвал, то кем-то или чем-то недоволен.
Въехав во двор, понял, что брат уже здесь, с женой. Какие бы отношения ни складывались у Наркиса с Мадиной, на официальные и семейные мероприятия они являлись как примерные супруги. Ужин прошёл в молчании. Подавали дограму* (*блюдо из баранины с тестом), ширин* (*сдоба), фирменные кутабы* (*лепёшки с начинкой) Халимы, слишком сытно для ужина, но Халидаевы любили поесть. После, промокнув рот широким полотенцем с национальным узором (подарок Мадины свёкру), Умар довольно кивнул головой, и Халима увела невестку на женскую половину. Мужчины остались одни. Принесли кальян.
— Наркис, ходят слухи, что ты не спишь с женой, — наконец, проговорил Умар.
Брат, мгновенно побагровев, выдавил из себя:
— Не думал, что тебя волнуют наши внутрисемейные разногласия.
— Волнуют именно потому, что они внутрисемейные. Халидаевы не обижают жён. Муж может расслабиться на стороне, но только, если жена удовлетворена. Понятно?
— Бэли, — процедил сквозь зубы старший.
— Теперь Зураб. В двадцать семь лет неприлично Халидаеву оставаться одному, это расслабляет. У мужчины должна быть семья, он должен заботиться о близких. Я нашёл тебе невесту. Нашего круга, уважаемого утульца с финансовыми и деловыми возможностями. Зовут Хамад, и отец ищет жениха — девушка созрела. Ты давал другой женщине слово обручения?
— Нет… пока, — хрустящий лёд внутри, от счастья не осталось ничего, — но собирался.
— Я рад, что нет. Эта помолвка для тебя отличная перспектива влиться в законный бизнес, криминал не для тебя, — Умар бросил выверенные слова спокойно, но тяжёлым весом и нерушимым авторитетом.
— Дада, — Зураб, несмотря на приторную тошноту и сухость во рту, попробовал возразить, — давай отложим решение на пару месяцев, даже на три.
— Йох, я пригласил Азан-заде к нам через неделю. В следующие выходные будь готов.
— Дада, я люблю другую!
— Кого это и когда ты успел «полюбить»? — нехорошо прищурился брат.
— Мэни гэзэблэндирмэ* (*не зли меня), не перчь отцу! Чтоб через неделю был на смотринах как послушный сын. Всё сказал.
Глава 2. Зураб звучит гордо
***
В воскресный день Зураб повёз Инну Семёновну с Тоней в церковь на службу.
Отношения у них сложились дружеские. Бабушка простила ему шуточки и теперь каждую поездку заваливала провокационными вопросами: «Что означает твоё имя?», «Как по-вашему будет: мама, папа, брат, бабушка?», «Свинину едите?», «Сколько жён иметь разрешается?» Получала от ответов Зураба одно ей понятное удовольствие, ведь на заковыристые вопросы он отвечал витиевато: «Моё имя как драгоценный камень, сверкает в воде, как огонь, сильно и мужественно, как божественная воля! Короли Грузии носили это имя с гордостью, в Древней Греции им называли лидеров, способных достигать поставленной цели, принимать судьбоносные решения!» Ярик в дороге утыкался в планшет или смотрел мультики, хотя первое время и позже периодически ощупывал, обнюхивал салон. А вот с Тоней Зурабу в свете последних семейных разборок пока приходилось сдерживаться, да и наедине они практически не оставались.
— Зураб, ты подождёшь в машине или возле храма? — Спросила Инна Семёновна.
— Зачем в машине? Зачем возле? Я с вами пойду, — «людей попугаю» — добавил про себя.
— Ой, Зураб, ты ж не знаешь… В православных церквях некрещеным только до литургии верных разрешено находиться, — взволновалась Инна Семёновна, а Тоня, чуть улыбаясь, глянула искоса.
— Боитесь, нерусь-нехристь храм осквернит?
— Зачем, — обиделась бабушка, — ты так; я говорю, как положено.
— Ай-ай-ай, а Антонина Алексеевна тоже считает, что мне нечего в православном храме ошиваться?
— По-моему, вы хитрите, Зураб, — Тоня пыталась удержать улыбку.
— Ох-ох, догадливая гадын* (*женщина) попалась! Только Инна Семёновна ко мне на «ты» обращается — справедливо, замечу. Предлагаю и нам, Антонина Алексеевна, перейти на «ты», шесть лет разницы не такая уж огромная пропасть, и ко мне никто на «вы» не обращался до сих пор — не много ли чести для неруся и нехристя, не находите?
— Не нахожу, — Тоня сверкнула глазами, но сразу миролюбиво добавила. — Если бабушка разрешит, можно на «ты».
— Инна Семёновна, — Зураб напустил официальности в голос, — разрешите вашей внучке обращаться к шофёру на «ты»: «Зураб, ты…», а мне: « Тоня, ты…»?
Бабушка заворчала, но согласилась:
— Ведёшь себя как мальчишка, поэтому лет пять сбросим, какое уж тут «вы»?
— А насчёт нехристя не переживайте, я крещённый.
— Как? — хором изумились женщины. — Не шутишь?
— Крещённый и крест ношу, — он достал из-за ворота рубашки золотой крестик на суровой нитке и продемонстрировал пассажиркам.
— Ты нас очередной раз шокировал, — восхитилась Инна Семёновна. — Но как? Семья веруюшая? Православная?
— Нет, — спрятал крест. — Они не в курсе, что я крестился.
Зураб помолчал и, так как женщины смотрели на него, явно в ожидании пояснений, добавил:
— В армии священник сумел убедить, да и в детстве… отец Михаил опекал, только тогда я трусил. — Усмехнулся. — Я рос трусливым салажонком.
Он всё-таки смолк, сердце редко приоткрывал — да, что там, вовсе не приоткрывал, некому было. До парковки ехали в тишине, но перед выходом Тоня спросила:
— А вы, то есть ты, причащался?
— В армии — да, на гражданке — нет, — и, уловив её невысказанное «почему?», объяснил, — грехов много.
Девушка, отведя взгляд и озаботившись видимой помощью бабушке, выскочила наружу.
Выбирайте, какой Зураб вам нравится больше
***
Неделя пролетела быстро. Зураб старался отвозить Тоню в институт и, если позволял график, забирать. Инну Семёновну и Ярика охранял только в дороге, доводил до дверей (школы, поликлиники, стадиона) и у дверей же встречал. Стаценко, похоже, рисковал от большой дури, и если Наркис обещал его не трогать, только «попинать» немного, то другие заинтересованные в стабильном трафике люди миндальничать не собирались. Зураб несколько раз замечал слежку. Уходил, конечно, но не обманывался: либо его пассажиры не так важны, либо удар впереди, слишком легко получалось. Больше всего волновался за Тоню, она могла стать первой. Мягко выведя Инну Семёновну на разговор о внучке, узнал, что родители умерли четыре года назад — сначала отец от сердечного приступа («Валера довёл, вложился в бизнес и прогорел» — поджав губы, объяснила бабушка), потом и мама сгорела от рака. Опеку оформили на брата, он же и распорядился оставшимися финансами. Тоня поступила учиться на дизайнера и много переживала за учёбу — студенческие будни давались ей непросто. Зураб быстро понял, что от волнения она начинала ковырять и грызть пальцы.
— Опять просмотр?
— Зачёт, обход и экзамен. Я провалюсь! — Панически втянула в рот большой палец левой руки.
— Дай мне ладошки, — Зураб повернулся лицом.
— Что? — явно не поняла.
— Не бойся, руки протяни.
Тоня показала свои ладони, а он перехватил их своими шершавыми, горячими. Холодные пальчики в домике согрелись и перестали дрожать. Тоненькие, нежные, пахли краской и лавандовым мылом.
— А теперь в глаза посмотри, — Зураб рисковал сдаться в плен прозрачным волнам глаз, но Тонино спокойствие сейчас было важнее всего, значит, он потерпит.
Она смотрела удивлёно и немного задумчиво; отпуская страх из сердца, затихла.
— Всё будет хорошо. Иди, — три минуты прошло, больше нельзя.
А в воскресный вечер у Халидаевых состоялись ужин и смотрины невесты. Хамад хороша: восточная девушка с оформившимися шикарными округлыми прелестями, украшенными красным архалыгом* (*кафтан с воротником), неназойливо, со вкусом. На предполагаемого жениха глаз не поднимала — она будет хорошей, верной, терпеливой женой. Если бы Зураб не встретил Тоню, то отнёсся к ситуации лояльно, ему, действительно, пора жениться. Теперь же смотрины напрягали, а брыкаться рано, на кону всего лишь его вшивая жизнь. Зураб хмурился, пытаясь абстрагироваться от происходящего — он обязательно найдёт выход. Сел в глубоком кресле, задумчиво потягивая вино из бокала. Его о чём-то спрашивали, он кивал, не вслушиваясь. Выиграть бы два-три месяца, уже арендован офис, документы в работе, штат набирается — действовать приходилось быстро, активно. В тайне от семьи. Риск. Адреналин.
Гости уехали. Близкие довольны, поздравили — невеста глянулась. Зураб сморщился, поспешил попрощаться. Это сватовство — для усыпления бдительности родителей и брата, дальше не зайдёт. Главное, теперь у него появилось время! Кажется, свадьбу наметили через три месяца — значит, это время — всё, что у него осталось.
Наркис-таки утянул в клуб, но Зурабу там стало тошно, и от конспирации, и от безделья. Часа полтора обсуждали дела, но как только появились профурсетки, Зураб ушёл, благо старший брат увлёкся новенькой и не настаивал на его присутствии.
***
Через месяц наступила зима. Чуть дыхнуло морозцем, попуржило снегом, успокоилось лёгкой наледью. Воздух зазвенел прохладой и свежестью. Карагач вдоль забора переплетёнными ветками графическим узором разукрасил периметр участка, а вишня, которую сажал ещё дедушка, чистым кармелитом* (*светло коричневый) выделилась визуальным акцентом. Тоня чувствовала себя словно на воздушной подушке: легко, радостно и зыбко. Зураб выстроил дружеские отношения с пассажирами, даже с такими сложными личностями, как бабушка и избалованный племянник, Тоня искренне восхищалась его коммуникабельностью и прочими достоинствами. Не столько внешней харизматичностью и гибким умом, как готовностью помочь, открытостью в общении и глубокой жаждой новых знаний. Например, как-то, увлёкшись, она долго рассказывала ему о трёхточечной и сферической перспективах, а потом о гарнитуре шрифта, и Зураб внимательно слушал, потом задавал не глупые вопросы о засечках и сточке схода вертикальных линий, показав, что заинтересовался на самом деле. А ещё ей нравились его руки, лежащие на руле — когда она смотрела на них, непонятная дрожь с жаром просыпались внутри. И улыбка, раздвигающая тёмную щетину по сторонам, нравилась, и взгляд, глубокий, нежный, обещающий будущее. Что-то женское вокруг сердца подсказывало, что она ему тоже нравится, тогда Тоня совсем запутывалась.
Замечала ли бабушка, что между её внучкой и шофёром мелькают романтические флюиды? Могла бы заметить, ведь если Зураб не краснел и не глотал слова, то Тоня, не имея опыта сокрытия истинных чувств, постоянно смущалась, заливалась румянцем, доверчиво со всем соглашалась. Но баба Инна видела только то, что хотела видеть: робость внучки как черту характера, заботливость шофёра как его постоянную галантность. Это хорошо, потому что если бы бабушка спросила о чувствах, Тоня испугалась.
Привыкнув к заботе Зураба по развозке, каждый день ловила зовущий гудок Лошадки. Она знала, что Валера не рассчитывал на то, что её доставят хоть раз в институт, она и не настаивала, но Зураб успевал с утра забросить Ярослава в школу, бабушку Инну в церковь или поликлинику, а потом её на лекции. После учёбы заставлял (почему она слушалась?) звонить, подхватывал и вёл в кафе со смешным названием про круассаны и еду. Не давал возразить ни слова: «Я ведь с семи утра на колёсах, жутко проголодался! И ты за компанию покушай, голова лучше соображать начнёт» Не избалованная мужским вниманием, Тоня ждала с нетерпением недолгих минут общения, тёплого поглаживания взглядом, уверенного голоса, крепкого ободрения руки. Один раз, перед тем, как выпустить Тоню из машины, Зураб попросил:
— Можно, я… потрогаю твои волосы? Я… осторожно…
Она, млея от нового ощущения, разрешила, и Зураб почти невесомо провёл рукой по всей длине собранных в хвостик волос. Прикрыв глаза, шумно вздохнул.
— Иди, пожалуйста, — хрипло выдал.
Тоня мгновенно выскочила с колотящимся сердцем, с мелко подрагивающими пальцами, а после весь учебный день ощущала ладонь мужчины на своей голове. Невинное, казалось бы, движение руки мнилось верхом интимности, равным признанию в любви. Выходит, ей не показалось, не только он, но и она нравится ему. Невыносимо хотелось прижаться к его груди, обхватить руками и слушать, как бьётся сердце этого мужчины. Тогда, возможно, она поймёт его — если, правда, не посмотрит в глаза, потому что когда в глаза, то уже ничего не понимала, и понимать не желала, только бы рядом, только бы на всю жизнь.
***
Снова воскресный день, чуть пасмурно, сыро. Оттепель. После службы Зураб посадил женщин назад (когда с ними ехал Ярик, Тоня перебиралась вперёд), покинул парковку и, перебрасываясь с пассажирками шутками, вырулил на дорогу. Через несколько минут Тоня, подглядывающая за водителем, заметила, что тот напрягся, нахмурил брови и следом чуть слышно выругался на своём языке, всматриваясь в зеркало заднего вида.
— Что случилось, Зураб? — взволнованно спросила.
— Вы пристёгнуты? — сквозь привычную теплоту тембра прорвалась непривычная жёсткость.
— Да, — она испугалась.
— Держи бабушку за руку, лучше — обними. Вожмитесь в кресло и молитесь.
Тоня одной рукой обняла бабу Инну, другой схватила её ладонь. Лошадка вильнула, резко ушла вправо между домов по дворам. Голова закружилась, пришлось втянуть её в шею, иначе отрывало. Они испуганно зажмурились, тараторя: «Господи, помилуй!» Зураб включил громкую связь, после пары гудков послышался мужской голос с акцентом:
— Зура, ты вспомнил, что у тебя есть брат?… Зура? Что случилось? Не молчи!!!
— Нар, я в жопе.
Тоня замерла. Раз их защитник ругается, дело худо, он никогда не позволял себе при дамах выражаться.
— Где? — голос на другом конце заморозился.
— По Пушкинской мчусь. Следом — два гроба и бронник, возможен перехват, — голос у Зураба стал сухим, фразы отрывистыми.
— Стрельба?
— Пока нет.
— Куда?
— Попробую на старые склады.
— Уже выезжаю, буду через полчаса, продержись, у тебя ж Сидир Ати. Кто с тобой? — слышались шаги и движение.
— Бабушка и Тоня.
Пошли гудки.
— Зураб! — Тоня попробовала сдержать дрожь в своём голосе. — Давай остановимся? Высадишь нас, Валера заплатит, сколько нужно.
Бабушка, не в силах произнести ни слова, согласно кивала головой. Зураб, сосредоточенный на повороте, ответил не сразу:
— Ошибаешься. Им не нужны деньги, им нужны ваши жизни. Наши жизни…
Она зажмурила глаза — страшно было смотреть, как мелькали мимо дома, машины, люди, потом распахнула: чёрный внедорожник возник справа и чиркнул по боку. Вот тебе и конец двадцатого века, вот тебе не гангстерская Италия!
Бабушка плакала, Тоня кричала молитвы вслух. Лошадка выскочила на кольцевую, слева наперерез рванула ещё одна чёрная махина. Кажется, они завалились на бок, так вжало в дверцу, но вывернулись. Уйдя от удара, Зураб выскочил на какую-то совершенно разбитую дорогу, и их затрясло. Бабушку вытошнило прямо на кожаную обивку, но Тоня ничем не могла сейчас помочь, она даже молиться уже не могла, все слова выпрыгнули из памяти, осталось: «Д-д-д-д-д».
Зураб превратился в один пылающий нерв, Тоня ясно увидела, что лишь от него зависело, в каком виде они с бабушкой когда-либо лягут в гроб.
Мчались уже на окраине города среди производственных зданий и складов, но их шофёр нырял в каждую петлю, словно местный, а они сидели, зажмурившись, прижавшись друг к другу и поскуливая. Словно щенки без матери.
— Тоня… слышишь? — в её гудящую, отупевшую от тряски голову дошло.
— Да…
— Отстёгивайтесь. Я тормозну. Разблокирую двери, — отрывистые, рубленые фразы. — Слева. Выталкиваешь бабушку. Потом сама. Быстро. За угол до сваленных ящиков. На всё не больше двух минут. Ждёте там. Прячетесь от всех. Пойдёте только с Наркисом. Моим братом. Вперёд!
Лошадка дёрнулась. Щелчок. Тоня, взяв себя в руки, выпихнула еле стоящую на ногах бабу Инну, поволокла её за угол и оглянулась, не совладав с тревогой. Замерла подобно Лотовой жене соляным столпом* (*в Библии жена Лота оглянулась из любопытства на горящие Содом и Гоморру и превратилась в соляной столп). Зураб развернул машину в лоб подъехавшим трём чёрным БМВ-шкам и, не тормозя, рванул на них. Открыв от ужаса рот, Тоня смотрела, как навороченная Лошадка врезалась на скорости в груду металла, взлетела над её воплем и, перевернувшись, рухнула на автомобили, превращая катастрофу в дым и пламя.
— Что там, Тонечка? — дёрнула за рукав бабушка Инна, пытаясь обернуться, но она, отмерев или нет, потянула за угол.
Посадила дрожащую старушку на перевёрнутый ящик в тёмном углу. Та шептала:
— Что ж это такое, Тонечка, что такое?
— Тише, тише, баба, нас могут услышать и найти.
Они замолчали, неровно дыша. Мимо пару раз пробежали какие-то люди, но никто не кричал: «Инна Семёновна, Антонина!», поэтому они так и сидели с бьющимися нервно сердцами. Может, полчаса, может, час, может, десять минут.
Наконец, послышались тяжёлые неспешные шаги совсем рядом, у ящиков. Тонина интуиция облегчённо просигналила — за ними. Коренастая мужская фигура выросла напротив. Кавказец средних лет мрачно оглядел жертвы, знакомым по разговору в машине голосом с акцентом тяжело бросил:
— Наркис, брат Зураба. Идите за мной.
Они пошли, потому что так велел Зураб. Ноги уже не дрожали, хотя бабушка цеплялась за Тоню ледяными пальцами и цепенела всем телом. Наркис выглядел агрессивно, и если бы не предупреждение Зураба, Тоня ни за что бы ему не доверилась. Они прошли не мимо аварии, в другую сторону, где на перекрёстке двух невыносимо вонючих переулков стоял очередной чёрный седан. Молча забрались на заднее сидение. Наркис тоже молча сел рядом с водителем, но потом достал трубку и долго по-своему ругался с собеседником. От его злых интонаций бабушка вздрагивала, а Тоня успокаивалась: не верилось, что у обладателя объёмных бицепсов, мощной шеи, выразительного носа и грозного голоса не получится их защитить и расправиться с напавшими. А ещё… если бы Зураб не выжил, его брат вёл бы себя по-другому — не понятно, как, но по-другому.
Когда отключил связь, шофёр тоже не по-русски спросил, видимо, куда ехать, потому что Наркис назвал их адрес, это Тоня поняла. И опять звонил, но теперь разговаривал понятно:
— Что? Поскорей… за любые деньги… Кровь будет. Будет, сказал. Сам сдам, не надо заморозку, подъеду через полчаса.
— Что с Зурабом? — неожиданно звонко спросила Тоня.
Наркис удивлённо оглянулся, хмыкнул, ругнувшись по своему — Тоня как-то понимала, что он ругается, интонации лезли, словно плюётся. «А я бы всё равно бы тебя нарисовала» — подумала, незаметно показав язык.
— Он жив? — повторила требовательно.
— Пока жив, — ответил сухо. — Кровь нужна.
Они остановились у ворот, Наркис вылез, открыл дверь, помог выбраться.
— Баба Инна пойдёт домой, а я с вами в больницу, — Тоня, перекрестив и чмокнув бабушку в щёку, нырнула обратно на заднее сидение.
В салоне густо пахло кожей, табаком и слегка мужским потом. «А у Зураба в машине чище, пахнет лучше и много всяких панелей. Было…» — мелькнула мысль. Она настроилась решительно: Наркису не удастся её прогнать. Но тот, хоть и скривившись, но без возражений уселся и тут же достал телефон. В этот раз разговаривал почтительно, мешая русскую и национальную речь:
— Салам алейкум, ата* (*папа), — дальше по-своему с виноватыми нотами и проскальзывающим «Зураб». — В больнице. Еду. Всё сделаю. — И опять по-своему. — Ожоги, нога сломана, рёбра, есть огнестрел, потеря крови… Перезвоню.
Добрались. Наркис выскочил, Тоня за ним, позади охранник. Их пропустили через отдельный вход, выдали халаты, бахилы — и на третий этаж. Там Наркиса подхватил доктор:
— Быстро, время!
А Тоня осталась в коридоре. Никто не выгнал, но и не объяснил ничего. Села на кушетку, достала дорожный молитвослов и стала читать шёпотом всё подряд — это лучшее, на что сейчас она способна. Когда дочитала до корки, вернулся Наркис, бледный, с перевязанной рукой, сел рядом.
— Не ушла? — усмехнулся то ли удивлённо, то ли обречённо.
— Нет. Наркис, он выживет?
— Обязан. С меня столько крови выкачали, пусть только попробует сдохнуть, из могилы выкопаю и по шеям накостыляю, а ещё братца твоего вонючего своими руками задушу. Медленно, чтоб подольше мучился…
— Разве Валера виноват?
Наркис, устало покачав головой, прислонился к стене.
— Э-э-э, до чего ж у баб мозги куриные… Валера влез туда, куда ему вежливо не советовали лезть. Первый раз вежливо, потом кислород перекрыли маленько, но он ведь деньги понюхал, крышу и унесло. Полноценную охрану близких зажал. Ваша с нене смерть всего лишь шаг давления, потом пойдут в расход жена и сын — серьёзней не бывает, дЭвушка Тоня…
Она молчала, не зная, что сказать, а Наркис продолжил:
— Вы остались живы только благодаря братишке, ну, и Сидир Ати не подвела, не зря Зура на мобилу лимон угрохал… Теперь бы его самого с того света вытащить…
— Чем я могу помочь? — спросила тихо.
Наркис фыркнул:
— Э-э-э, чем мо Э-э-э, чем может помочь русская баба? Ничем. Молись своим богам.
Тоня обрадовалась совету:
— Правильно! Батюшку приглашу, он молебен отслужит. Нас пустят? Договорись, Наркис!
— Какой такой молебен, куриные твои мозги? Он тебе что, христианин?
— Да! Серьёзно, — Тоня сглотнула, уставившись на собеседника с уверенностью держащегося за соломинку человека взглядом. — Мозги не при чём, у Зураба крест на шее. В армии крестился, сам рассказывал.
— Вот шайтан! Мало в детстве я в него вколачивал! — кажется, искренне расстроился, но Тоня не дала ему задуматься.
— Так договоришься?
Он проворчал что-то про гардаша и ахмаха.
— Яхши, приводи, я на всех богов сейчас согласен, только бы выжил Зураб, у меня родней никого нет, — неожиданно прохрипел тоскливо.
— Вы не очень похожи.
— Тем не менее, единокровные, роднее не бывает, Халидаевы. Это у вас, русских, принято рожать от разных мужчин, а у нас всё строго. Просто, он в мамину родню, а я в отцовскую, — последние слова говорил уже тихо, прикрывая глаза.
— Наркис! — Тоня звонко вскрикнула, заставив собеседника повернуть к ней голову и открыть глаза. — Тебе ведь покушать надо. Чтобы силы восстановить после забора крови.
— Яхши, — вздохнул, — сейчас охране дам задание.
По телефону что-то объяснил на своём языке, следом прошептал:
— Вздремну, голова кружится, — и тут же отключился.
Но Тоня растолкала его, лишь охранник принёс пакеты с едой, всё равно Наркис спал тревожно, дёргался, шумно дышал. «Лучше пусть поест» — подумала и стала трясти Халидаева.