Художники тёмного ремесла

Глава 4

Телевизор работал без звука уже полчаса. Егор сидел в кресле, положив ногу на ногу, и смотрел на мелькание картинок, как смотрит на костёр — не вникая, но не в силах оторваться.

Он переключил канал.

Лицо блондинки в пиджаке. Бегущая строка внизу. Знакомый силуэт многоэтажки за её спиной.

Он прибавил звук.

«…продолжение громкого дела о покушении на предпринимателя Сальникова. Напомним, на прошлой неделе в центре города был тяжело ранен бизнесмен Олег Сальников…»

Егор выпрямился в кресле.

«…по подозрению в организации покушения задержан его прямой конкурент Аркадий Острухов. Однако сегодня появились новые детали…»

На экране сменилась картинка. Вертолётная съёмка крыши. Серая бетонная плита. Специалисты в белых костюмах склонились над чем-то, чего не видно.

— Как стало известно нашему каналу, на крыше дома, откуда велась стрельба, обнаружены вещественные доказательства…

Он уже знал, что она скажет. Но всё равно слушал.

— …найдена снайперская винтовка. А на ней — окурок, ДНК которого совпадает с ДНК охранника Олега Куприянова, работавшего на господина Острухова.

Егор кивнул сам себе.

— Молодцы. Нашли.

— Сам Куприянов в настоящий момент не найден. Его квартира пуста, телефон отключен. Рассматривается версия, что он мог скрыться за границу или… быть ликвидирован заказчиками.

«Или всё сразу, — подумал Егор. — Или ни то, ни другое. Потому что Олега Куприянова не существует в том виде, в каком его ищут. Есть парень, который один раз надел его лицо. На четыре часа. И теперь это лицо — главный подозреваемый в покушении».

Он усмехнулся.

На экране появилась запись с домофона. Размытая, но читаемая — фигура в спортивной кофте с сумкой через плечо заходит в подъезд.

Та же камера. Спустя время. Фигура выходит. Без сумки. И на секунду поворачивает голову в сторону объектива.

— А вот снимок с камеры видеонаблюдения в лифте, — голос за кадром стал чуть торжественнее. — По нему сейчас и устанавливают личность подозреваемого.

Крупный план.

Егор увидел своё лицо.

То, которое он надел в тот вечер. Чужое. Чужое до такой степени, что сейчас, глядя на него со стороны, он почувствовал лёгкое отвращение — как к незнакомцу, который случайно зашёл в твою комнату.

«Олег Куприянов. Охранник Острухова. Снимок в лифте. Окурок на крыше. Винтовка с его пальчиками. Если бы я не знал, что это я, — я бы поверил».

Он выключил звук.

Тишина ударила в уши.

Телефон завибрировал на столе — на экране высветилось: «Макс».

— Да.

— Анна готова встретиться. Сегодня. В четыре. В парке, у фонтана.

Егор допил кофе.

— Приеду.

— Жду, — сказал Максим и отключился.

Такси подъехало через пятнадцать минут. Егор сел на заднее сиденье, назвал адрес, и водитель молча кивнул.

Город плыл за окном. Площади. Светофоры. Люди, которые торопились по своим делам и не знали, что рядом с ними едет человек, умеющий надевать чужие лица.

Егор смотрел на них без интереса.

Через полчаса такси остановилось у входа в парк. Егор расплатился, вышел. Свежий ветер пахнул в лицо — влажный, почти осенний, хотя до осени было далеко. Дорожки, выложенные плиткой, вели вглубь. Старые липы. Лавочки. Дети с мороженым.

Он пошёл к фонтану.

Максим сидел на скамейке, закинув ногу на ногу, и что-то увлечённо рассказывал. Рядом, чуть повернувшись к нему корпусом, слушала девушка.

Анна.

Егор видел её впервые. Лет двадцать пять—двадцать семь, тёмные волосы собраны в низкий хвост, лицо спокойное, глаза быстрые и цепкие. Обычная, если не присматриваться. Но Максим говорил не просто так — он её «прощупывал», разгонял лёд, проверял реакцию.

Егор подошёл, кивнул, молча сел рядом.

Максим не прервался. Он как раз доходил до кульминации.

— …и вот, представляешь, голотурия — это такой морской огурец, безобидный на вид. Но в случае опасности он делает вот что.

Анна смотрела на него с лёгкой улыбкой — любопытство плюс недоверие.

— Выворачивает свои внутренности через задний проход. — Максим даже слегка подался вперёд, подчёркивая важность момента. — И съедает их обратно.

Анна поморгала.

— Съедает?

— Обратно. Да. Но это не всё. В 2014 году биологи выяснили: в этих «выплюнутых кишках» содержится голотурин — токсин, который убивает всех рыб в аквариуме наповал. То есть голотурия буквально разбрасывается ядерными отходами из собственного ануса, чтобы потом их съесть.

Наступила тишина. Анна смотрела на Максима так, будто решала: смеяться или встать и уйти.

— …и зачем ты мне это рассказываешь? — спросила она.

Максим пожал плечами и улыбнулся.

— Просто к слову. Ты спросила про море.

— Я спросила, был ли ты на море.

— А я что ответил?

Анна фыркнула, но не зло. Егор сидел молча, наблюдая. Он знал этот приём Максима — сначала абсурд, смесь ужаса и улыбки, чтобы сбить с человека защитную серьёзность. Если собеседник остаётся после такого — с ним можно работать.

Анна осталась.

— А твой друг всегда такой? — спросила она, кивнув на Егора.

— Мой друг вообще не разговаривает, — сказал Максим. — Это его суперсила.

Анна усмехнулась. Потом посмотрела на Егора уже по-другому — внимательно, почти оценивающе.

— Ладно, — сказала она. — Давай к делу.

Максим выпрямился на скамейке. Улыбка сползла, сменилась ровным, деловым выражением.

— Ты знаешь, чего хочешь. Мы знаем, как это сделать.

— Я хочу, чтобы он умер, — сказала Анна спокойно, без дрожи в голосе. — Без лишнего шума. Без трупов на виду. Без подозрений на меня.

— Естественная смерть, — кивнул Максим. — Дед дома. Смотрит телевизор. Пьёт воду. Через пару дней — больница. Инфекция. Врачи разводят руками.

— Как?

Максим наклонился чуть ближе. Егор сидел неподвижно, как каменное изваяние — он здесь скорее как гарантия, чем как переговорщик.

— У твоего деда дома террариум. Улитки. Они живут в тепле, во влажности. Ты знаешь, что они могут заползти в фильтр для воды?

— Могут? — Анна прищурилась.

— Если их туда положить. — Максим улыбнулся краем рта. — Фильтр стоит под мойкой. Улитки внутри — вода течёт через них. Бактерии попадают в организм. Не сразу. На третий-четвёртый день — сильное отравление. Кишечная инфекция. Сердце не выдерживает.

Анна молчала, слушала.

— Твоя задача простая, — продолжил Максим. — Тебе нужно, чтобы деда не было дома три-четыре часа. Это всё.

— Три-четыре часа?

— Да. Этого достаточно.

— Как я это сделаю?

Максим полез в карман куртки и достал спичечный коробок.

Анна посмотрела на него с недоумением. Он протянул коробок ей — и слегка приоткрыл. Внутри, на серой картонной подложке, шевелил усами тёмно-коричневый таракан.

Она не вздрогнула. Не отшатнулась. Просто смотрела.

— Ты приходишь к деду в гости. Идёшь в ванную или на кухню. Открываешь любой ящик — там, где темно, где лежат старые тряпки, коробки, бытовая химия. Достаёшь этот коробок. Открываешь. Делаешь вид, что ты в шоке. И зовёшь деда.

— Чтобы он увидел таракана?

— Чтобы он сам понял, что проблема есть. Ты не предлагаешь вызвать дезинфекцию — ты говоришь: «Деда, это ужас, я звоню». И звонишь. Приедет служба, обработает квартиру, скажет уйти на три-четыре часа.

— А где в это время будешь ты?

— Я буду в квартире. — Максим кивнул на Егора. — Мы будем.

Анна посмотрела на Егора. Тот сидел с непроницаемым лицом, как человек, который слышит этот разговор в тысячный раз.

— И что вы сделаете?

— Положим улиток в фильтр. Три минуты работы. Потом уйдём. Ключи оставим в ящике для газет, как договоримся. Ты вернёшься первой или дед — неважно.

— А если дед не захочет уходить?

— Захочет. Скажут, что дышать опасно, что химия ядовитая. Старики слушаются, — сказал Максим без тени иронии. — Тем более когда внучка рядом и говорит, что всё под контролем.

Анна взяла спичечный коробок, сунула в карман, посмотрела на обоих — и вдруг усмехнулась.

— Слушайте, а нахрена вы мне вообще нужны?

Максим не успел открыть рот.

— Я серьёзно, — продолжила она, чуть наклонив голову. — Улиток я и сама в фильтр закину. Таракана подбросить — не квантовая физика. Деда выгнать — уговорю. Зачем мне вы, лохи?

Она развернулась и пошла по аллее. Быстро, уверенно. Не оглядываясь.

Максим смотрел ей вслед. Егор — тоже.

Спичечный коробок исчез в её кармане, но это было уже неважно.

Повисла пауза.

Максим медленно повернулся к Егору.

— Ну и зачем ты ей весь план рассказал?

Егор даже бровью не повёл.

— Смешно, — сказал он. И хмыкнул.

Максим с секунду смотрел на него, потом вздохнул, потёр переносицу и кивнул.

— Ладно. Пошли.

Они поднялись со скамейки и пошли к выходу из парка.

Солнце висело низко, но всё ещё грело. Тени от лип ложились на дорожки длинными полосами. Где-то ворковали голуби. Дети с мороженым уже ушли, на их месте сидела старушка с пакетом семечек и кормила воробьёв.

Максим и Егор вышли на улицу, свернули к ларьку. Белая пластиковая палатка, облепленная ценниками, пахло жареным мясом, луком и дешёвым соусом.

— Две шаурмы, — сказал Максим продавцу. — Острую. И две кока-колы.

Егор прислонился к столбу, засунув руки в карманы.

Ждали молча. Продавец шустро нарезал мясо, закрутил лаваш, бросил на гриль — шипение, пар, запах.

Через пять минут они стояли в тени дерева, держа в руках горячие треугольники в фольге, и ели.

Максим откусил, прожевал.

— Солнечный день, — сказал он. — На редкость.

Егор посмотрел на небо. Голубое. Чистое. Ни облачка.

— Да, — ответил он. — Сегодня очень солнечно.

Он откусил ещё раз, прожевал и, не переставая жевать, достал из кармана телефон. Покрутил в пальцах, нажал на кнопку.

Максим глянул на него.

— Всё на диктофон записал?

— Ага, — ответил Егор, не поднимая глаз.

Максим усмехнулся, откусил шаурму, прожевал.

— Удобно получается. Половина наследства — и нам даже руки марать не пришлось. Просто шантажом.

Егор цокнул языком — грустно, почти сожалея.

— Жалко, что только через пол года её обрадуем.

Максим пожал плечами, дожёвывая.

— Ну что ж поделать… Инвестиции.

Они доели шаурму молча, стоя плечом к плечу. Солнце всё так же светило, ветер шевелил бумажки на асфальте. Продавец за ларьком пересчитывал сдачу. Мимо прошла женщина с коляской.

Глава 5

Максим проснулся с криком:

— Не трогайте яички пионера!

Он резко сел на кровати, дико оглядываясь. В комнате никого не было. Ровный серый свет сочился сквозь шторы. Где-то за стеной тикали часы.

— Твою мать, — выдохнул он, потёр лицо и сел на край кровати.

Встал, нашарил тапки и, всё ещё тяжело дыша, поплёлся в коридор.

Там он остановился, посмотрел на свою правую коленку и сказал обычным, будничным голосом:

— Алиса, включи пылесос в ванной.

Из ниоткуда раздался мягкий женский голос:

— Включаю.

Где-то в глубине квартиры негромко загудел мотор.

Максим кивнул, удовлетворённый, и пошёл дальше.

Он прошёл по коридору мимо зеркальной стены. Но зеркало было не обычным — когда он поравнялся с ним, стекло бесшумно уехало в стену, открывая проход. Максим шагнул внутрь, даже не взглянув в сторону.

Комната оказалась небольшой, без окон. Свет включился автоматически — холодный, ровный, операционный.

В центре стоял верстак. На нём — ряды микросхем, платы, тонкие пинцеты, лупа на кронштейне, несколько катушек с проволокой. Рядом — аккуратные стопки одежды: футболки разных цветов, куртки, джинсы, несколько пар обуви на отдельной полке.

В углу — стойка с париками. Короткие, длинные, светлые, тёмные, с проседью, с чёлкой. Под ними на крючках висели накладки для носа, скул, подбородка — силиконовые, разных оттенков, подписаны тонким маркером: «Егор», «Охранник», «Курьер», «Врач».

Дальше — шкаф для грима. Открытый, трёхуровневый. Банки, тюбики, кисти, спонжи. Всё разложено по ячейкам, как в аптеке.

Максим прошёл к верстаку, сел на высокий табурет, взял в руки маленькую плату и поднёс к глазам.

— Так, — сказал он тихо. — Посмотрим, что у нас тут...

Устройство было маленьким — размером со спичечный коробок, но тоньше. Плата, процессор, крошечный аккумулятор. И тонкая, почти невидимая полоска, которая крепилась на угол зеркала и транслировала картинку прямо на стекло.

Максим подключил устройство к ноутбуку, закинул тестовое видео — короткую монтажку, где лицо сменялось другим лицом в такт сердцебиению. Изображение на экране заморгало, потом выровнялось.

— Работает, — сказал он сам себе.

Проверил ещё раз. Запись шла без задержек, полоска на зеркале мигала едва заметным синим огоньком. Он кивнул, отложил устройство в сторону и взял планшет.

На экране — фото девушки. Паспортное. Лицо прямо, взгляд в объектив, без улыбки, без эмоций. Обычное русское лицо: светлые волосы, глаза чуть навыкате, тонкие губы, родинка над бровью.

Максим приблизил снимок, развернул планшет на подставке и начал работать.

Сначала основа. Тонкий слой тона, чтобы выровнять цвет. Потом тени под глазами — глубже, чем на фото, потому что на видео это будет смотреться естественнее. Контуринг скул — женских, округлых, совсем не похожих на его собственные. Он двигал кистью быстро, уверенно, будто делал это сотни раз. Что, в общем-то, было правдой.

Полчаса спустя в зеркале стояла девушка.

Не точная копия фото — лучше. Живая. С румянцем, с чуть приоткрытыми губами, с взглядом, которого не было на паспортной карточке.

Максим повертел головой, прищурился, поправил парик — длинный, светлый, до плеч. Потом отодвинулся от зеркала и вздохнул.

— Ладно, — сказал он и встал.

На стене висела белая ткань — гладкая, без единой складки. Он раскатал её пошире, закрепил магнитами. Получился чистый фон — как в фотостудии, только дешевле.

Максим сел перед камерой на табурет. Включил запись.

Несколько секунд он просто сидел и смотрел в объектив. Спокойно. Нейтрально. Потом медленно повернул голову влево. Замер. Потом вправо.

Всё.

Остановил запись.

Прокрутил. Нормально. Теперь самое интересное.

Он взял маленькую баночку с красной жидкостью — актёрская кровь, на водной основе, не сохнет, не пачкает. Набрал на палец, провёл под нижним веком.

Кровь потекла по щеке. Естественно. Медленно.

Он включил камеру, посмотрел в объектив — и замер. Глаза открыты широко, почти безумно. Кровь течёт из уголков, растекается по скулам, капает на белую футболку.

Остановил запись.

Прокрутил. Хорошо. Но мало.

Он добавил ещё — из зрачка. Капнул прямо в глаз. Теперь кровь шла оттуда, смешиваясь со слезой, растекаясь красными разводами. Жутко. Идеально.

Снова запись. Теперь он не просто сидел — он смотрел с болью, с ужасом, потом улыбнулся. Широко. С кровью на зубах.

Остановил.

Максим перекинул файлы на ноутбук и начал монтировать.

Накинул автоэффект — кадры заморгали, лицо начало мерцать: то появляется, то исчезает, как при плохом приёме. Потом ускорил — движения стали резкими, дёргаными, почти агрессивными. Потом — стоп-кадр. Жуткий взгляд с кровавыми слезами. Завис на секунду. И следом — жуткая улыбка с потеками крови на подбородке.

Он промотал готовый ролик.

Даже самому стало не по себе.

— Пиздец, — сказал он тихо. — Обосраться можно.

Скинул видео на микросхему, собрал устройство обратно, защёлкнул корпус. Подошёл к зеркалу. Аккуратно, двумя пальцами, прикрепил тонкую полоску к верхнему углу. Невидимо. Даже если знать, где смотреть, — не разглядишь.

Отошёл на шаг.

Зеркало мигнуло. И вместо его отражения — девушка. Та самая. Светлые волосы, размытый силуэт, кровавые потеки. Она смотрела прямо на него. Потом моргнула — и исчезла. Потом появилась снова. Улыбнулась. И с пропало.

Максим выдохнул.

По рукам побежали мурашки — крупные, колючие. Он поёжился, хотя в комнате было тепло.

— Ну нихуя себе, — прошептал он и провёл ладонью по лицу, стирая остатки грима. — Реально обосраться можно.

Зеркало снова стало зеркалом. В нём отражался уставший парень с разводами крови на щеках и странной улыбкой.

Он подмигнул своему отражению.

— Красава.

Максим собрался быстро. Смыл остатки крови, стянул парик, переоделся в чистую чёрную футболку и потёртые джинсы. Ключи, телефон, карта — всё по карманам.

Вышел во двор.

На стоянке, метрах в пяти от оранжевой «копейки», стоял он. Порше 911. Чёрный, низкий, хищный. Карбоновый кузов отполирован до зеркального блеска — в нём отражалось серое небо и верхушки соседских тополей.

Максим нажал на брелок — машина моргнула фарами и коротко пискнула. Он плюхнулся в кожаное кресло, повернул ключ. Двигатель взревел — низко, басовито, как сытый зверь.

Через сорок минут он уже парковался у знакомых железных ворот.

Над дверью всё так же висела старая вывеска с ангелом в кожаной жилетке.

«Беспечный ангел»

Максим толкнул дверь, шагнул внутрь.

В баре пахло старым деревом, табаком и чем-то жареным. Полумрак, скрипучие доски, пустые столы. Днём здесь всегда было тихо.

За стойкой стоял Вадимыч — коренастый, седой, с руками в расплывшихся татуировках. Увидел Максима — и лицо его расплылось в широкой улыбке.

— О, приплыл! — сказал он радостно и вышел из-за стойки. — Здорово, Макс!

Они обнялись по-мужски — хлопок по спине, коротко, крепко.

— Здорово, Вадимыч, — ответил Максим, отстраняясь.

Максим устроился на высоком табурете с продавленным кожаным сиденьем, оглядел зал.

— Сталкер здесь? — спросил он. — Я с ним договаривался.

Вадимыч кивнул, доставая бутылку виски.

— Здесь, здесь. В сортире он. Сидит там, на горшке, в телефоне копается. Уже минут двадцать. Я уж думал, может, утонул.

Максим усмехнулся.

Вадимыч поставил перед ним стакан, налил на два пальца. Максим взял, покрутил в пальцах, посмотрел на свет.

— Знаешь, Вадимыч, — сказал он задумчиво, — а ведь в Шотландии, в 1494 году, первыми гнать вискарь начали монахи. И даже в реестре шотландского казначейства есть запись о выдаче солода брату Джону Кору для изготовления aqua vitae.

Вадимыч выслушал, покачал головой, усмехнулся в усы.

— Ну и трепло же ты, Макс, — сказал он беззлобно, почти ласково. — Всю жизнь языком молотишь.

Максим пожал плечами, сделал глоток.

В этот момент из коридора, где висела табличка «Туалет», хлопнула дверь. Вышел парень. Молодой, лет двадцати пяти, в тёмной толстовке и кедах. Лицо обычное — чуть уставшее, чуть помятое, с лёгкой щетиной.

Он поднял глаза, увидел Максима — и радостно замахал рукой.

— О, Макс! Привет!

— Здорово, Сталкер, — ответил Максим. — Садись.

Парень быстро подошёл, плюхнулся на соседний табурет. Вадимыч молча поставил перед ним ещё один стакан и налил виски — без вопросов, как старому знакомому.

Максим откинулся на спинку табурета, достал из рюкзака маленькое устройство — то самое, что собирал утром. Завёрнутое в чёрную ткань, размером со спичечный коробок. Положил на стойку, молча подвинул к Сталкеру.

— Держи. Всё как просил. Микросхема внутри, полоска на зеркало. Видео залил то, которое ты скинул. Работает.