Художники тёмного ремесла

Глава 6

Егор проснулся за две минуты до будильника.

Он открыл глаза в полной темноте — и сразу сел, свесил ноги с кровати. Никаких «ещё пять минут», никакой борьбы с одеялом. Только движение, чёткое и безотказное, как у механизма, который никогда не даёт сбоя.

Тишина стояла такая плотная, что в ней можно было утонуть. Квартира спала. За окном ещё не рассвело — только робкий серый свет пробивался сквозь щель между шторами, но Егор не нуждался в свете. Он знал эту комнату на ощупь, как знал все свои тела — каждую маску, каждую накладку, каждую роль, которую приходилось играть.

Будильник зазвонил ровно через две минуты.

Егор протянул руку и отключил его, даже не взглянув на экран.

Он встал. Пол под ногами был холодным — он никогда не ходил в тапках. Холод дисциплинирует. Холод не даёт расслабиться.

До армии он был другим. До армии он мог лежать до обеда, мог не застилать постель, мог пропустить завтрак. Чеченские командировки эту дурь выбили начисто. Там, в горах, медлительность была смертью. И не только для тебя.

Егор начал с разминки.

Плавные, текучие движения — шея, плечи, поясница. Никаких рывков. Он двигался так, будто каждая мышца знала своё место и свой порядок. Потом перешёл к отжиманиям. Пол в спальне был деревянным, скрипучим, но Егор не издавал ни звука — ни кряхтения, ни тяжёлого дыхания. Только счёт в голове.

Он отжался триста раз, не поднимая головы, не сбиваясь с ритма. Потом встал, стряхнул с ладоней невидимую пыль и принялся за пресс. Лег на спину, закинул ноги на край кровати — так, чтобы корпус повис в воздухе. Скручивания. Медленно, с фиксацией в верхней точке.

Армия научила его не только убивать. Она научила его ждать.

Звонок в дверь разорвал тишину.

Егор замер. Взгляд метнулся к глазку — и тут же вернулся обратно. В глазке было пусто. Не темно, не светло — просто ничего. Кто-то загораживал обзор рукой или наклеил что-то снаружи.

Он не спросил «кто там?». Не стал дышать громче. Просто сделал шаг в сторону, бесшумно, как тень, и оказался у дверного косяка. Рука сама нашла щиток с электросчётчиком — старый, ржавый, прикрытый пластиковой крышкой. Он потянул за край, крышка соскочила с тихим щелчком.

За счётчиком, в тени, прилепленная изолентой к ржавой трубе, висела небольшая кобура. Он выдернул пистолет одним движением.

Только тогда он спросил:

— Кто там?

Голос — спокойный, ровный, как у человека, которого разбудили среди ночи и он ещё не понял, где находится. Но глаза уже всё поняли.

За дверью ответили — грубо, с хрипотцой, нарочито громко, чтобы слышали соседи:

— Открывай! Соседи вы нас заливаете!

Егор слушал. Не голос — интонации. Не слова — паузы между ними.

«Соседи», — подумал он. — «В такую рань. В глазке — темнота. И голос, которого я никогда не слышал».

Он подошёл к двери. Левой рукой взялся за ручку замка — холодный металл, знакомый до последней зазубрины. Правой рукой, той, что держала пистолет, большим пальцем нащупал предохранитель.

Щелчок замка.

Одновременно с ним — щелчок предохранителя.

Звуки наложились друг на друга идеально, как два удара сердца в унисон. Кто бы ни стоял за дверью, он не мог услышать второго щелчка — только первый, который сам и спровоцировал.

Егор повернул ручку. Резко толкнул дверь от себя — в сторону подъезда, распахивая её настежь, используя её как щит и как оружие одновременно.

Дверь ударила в кого-то, кто стоял слишком близко. Раздался глухой удар — не металла о тело, а тела о стену. В проёме показался лысый мужик — широкий, коренастый, с бычьей шеей и сжатыми кулаками. Он не ожидал, что дверь полетит в него. Потерял равновесие на долю секунды, но этого хватило.

Мужик влетел в квартиру, пытаясь поймать руками воздух.

Егор не отступил. Он ушёл в сторону — плавно, как вода, обтекая летящее тело. И когда лысый уже пролетал мимо, Егор встретил его голову ладонью — не силой, а направляющим движением, траекторией, которую мужик выбрал сам. Голова встретилась с косяком двери на полной скорости.

Звук был коротким и сухим — как ветка, которая ломается под сапогом.

Лысый рухнул на пол, даже не вскрикнув.

Но он был не один.

Второй уже стоял в проёме — молодой, жилистый, с острыми скулами и пустыми холодными глазами. В руке у него блеснуло что-то короткое, металлическое. Егор не стал разбираться, что именно. Он шагнул вперёд, сокращая дистанцию, и, даже не целясь, наотмашь ударил пистолетом — плашмя, прикладом вперёд.

Девять миллиметров стали встретились с лобной костью.

Звук был другой — глубже, неприятнее. Что-то хрустнуло.

Второго отбросило назад, в подъезд. Он не упал — его откинуло, как тряпичную куклу. Тело ударилось о перила лестничной клетки и замерло, сползая вниз.

Егор сунул пистолет за пояс.

Выглянул в подъезд — быстро, одним движением глаз. Пусто.

Он наклонился, схватил второго за шкирку, втащил в квартиру и закрыл дверь.

Второй очнулся первым.

Застонал, дёрнулся, но не смог даже повернуться — руки были стянуты за спиной широкой полосой скотча, ноги примотаны к ножкам стула. Первый — лысый — лежал рядом на боку, тяжело дыша, истекая слюной из разбитого рта.

Они были в зале. Тусклый свет от окна падал на старый диван, на полированный стол, на два пистолета, аккуратно положенных на льняную салфетку. Чужие. Те, с которыми они пришли.

Егор сидел напротив на деревянном стуле, положив ногу на ногу. В руке — ничего. На поясе — тоже ничего. Он смотрел на них спокойно, как смотрит человек, который уже всё решил и теперь просто ждёт.

— Сейчас я сниму скотч, — сказал он негромко, почти буднично. — И мы спокойно поговорим. Моргни, если понял.

Второй — жилистый, с острыми скулами и разбитой переносицей — моргнул. Один раз. Медленно. В глазах не было страха. Была настороженность и расчёт.

Егор поднялся, подошёл к нему сзади. Взялся за край скотча, потянул — липкая лента отходила с противным шелестом.

И в тот момент, когда руки парня оказались свободны, он заорал:

— Да ты сука, знаешь, кто мы такие?!

Егор не двинулся с места. Не вздрогнул. Только вздохнул — коротко, как врач, которому пациент испортил весь приём. И намотал скотч обратно. Одним движением. А следом — сжал кулак и ударил.

В челюсть.

Чётко. Без замаха. Короткий, сухой удар — кость о кость. Голова парня мотнулась в сторону, глаза закатились, и он обмяк в стуле, заскрежетав зубами.

Егор развернулся ко второму.

Лысый смотрел на него снизу вверх, и в его широком бычьем лице не осталось ни капли той самоуверенности, с которой он влетал в дверь. Губа разбита, бровь рассечена, на лысине — ссадина от косяка.

Егор присел на корточки, взял его за подбородок, поднял лицо к себе.

— Моргни, если понял.

Лысый моргнул. Быстро. Несколько раз.

Егор снял скотч — аккуратно, не спеша, чтобы не дёргался. Отступил на шаг, сел обратно на стул. Сложил руки на груди.

— Кто такие? — спросил он ровно. — И зачем в гости пришли?

Лысый сглотнул. Посмотрел на напарника, который висел на стуле без сознания, потом на свои пистолеты на столе. Потом на Егора.

— Не губи, — сказал он хрипло, с придыханием. — По-братски прошу. Нам просто заплатили. Сказали —убрать. Мы не знали, кто ты. Мы вообще не в теме.

— Кто заплатил?

— Женщина. Инна. Лефинцева Инна. Она нанимала. Сказала — сделаете, и всё. Она нам аванс дала, хороший аванс. — Глаза у лысого забегали. — Хочешь, мы тебе его отдадим? Весь. И сверху добавим, сколько скажешь. Только не убивай. Мы больше не придём. Мы вообще уедем. Забудем. Клянусь.

Егор слушал молча. Не перебивал. Не двигался.

А потом покачал головой — медленно, с лёгкой укоризной, как учитель, который смотрит на двойку в тетради отличника.

— Ну я так и знал, — сказал он тихо, больше для себя, чем для лысого. — Заказчица решила убрать хвосты.

Он помолчал. Покачал головой снова — теперь осуждающе, почти сожалея.

— И ещё так грубо. — Он кивнул на пистолеты на столе. — Без перчаток. Без глушителей. Пришли вдвоём, даже замотать лицо не додумались. — Егор посмотрел лысому прямо в глаза. — Вы бы сделали дело — и к вам бы пришли уже через час. По вашим же следам.

Лысый молчал. Только сглотнул ещё раз и опустил глаза.

Егор взял телефон и набрал Максима.

В этот момент его собственный телефон зазвонил.

Максим — на том конце провода — вылетел из сна с диким криком:

— Спасайте шнурки, идиоты!

И тут же, будто не было этого вопля, схватил телефон и заговорил спокойным, ровным голосом человека, который давно не спал и вообще пьёт утренний кофе:

— Здравствуйте, коллега. А я как раз хотел...

Егор перебил, даже не дав ему договорить:

— Нас заказали. Минируй и уходи.

Он сбросил звонок и положил телефон на стол.

На том конце провода повисла мёртвая тишина — только короткие гудки. Максим уставился на экран, на секунду завис, переваривая услышанное.

А потом вскочил.

Тапок стоял на пути. Он запнулся, выматерился сквозь зубы, выдернул ногу и побежал к входной двери босиком, дробно стуча пятками по паркету. Руки уже тянулись вверх, над дверным косяком, где под слоем побелки была спрятана тонкая леска. Он нащупал её, вытащил вместе с маленьким стальным крючком, который тихо звякнул о стену.

Максим замер. Пальцы дрожали, но двигались медленно, осторожно, будто он разминировал бомбу. Он зацепил крючок за ручку двери, потянул, проверяя натяжение. Леска натянулась. Он выдохнул, развернулся и побежал в комнату.

— Алиса, включи пылесос в ванной!

Голос из динамика ответил мягко, как всегда:

— Включаю.

Где-то в глубине квартиры загудел мотор — ровно, монотонно и тайник открылся.

Максим влетел в коридор. Зеркальная стена уже уезжала. Он нырнул в проход, даже не взглянув на своё отражение.

В комнате без окон горел холодный операционный свет.

Он подбежал к компьютеру, рванул системный блок, нашарил сзади винт — жесткий диск, основной, тот, на котором была вся жизнь, все маски, все схемы, все контакты. Выдернул его, сунул за пояс джинсов, прижал животом. Схватил с верстака канистру с бензином — она всегда стояла наготове, как огнетушитель, только назначение у неё было обратное.

Полил всё. Верстак. Парики. Накладки. Банки с гримом. Схемы и платы, которые не успел спрятать. Жидкость растекалась по столу, капала на пол, пахла остро и безнадёжно.

Он не стал поджигать. Не сейчас.

Максим выбежал из комнаты, на ходу крикнул Алисе выключить свет — лампы погасли сами, как и положено умному дому. Проскочил коридор, отворил неприметную дверь под лестницей, за которой начинался спуск в подвал.

Люк захлопнулся за ним с глухим стуком.

В подвале пахло сыростью и старой картошкой. Максим нашарил в темноте поддон — тяжёлый, деревянный, уставленный мешками. Напрягся, приподнял край, засунул плечо, потом второе, поднатужился и сдвинул в сторону.

Под поддоном была дыра. Узкая, чёрная, уходящая куда-то в стену.

Он лёг на живот, сунул голову внутрь и пополз. Локти, колени, спина — всё царапалось о шершавый бетон. Он не видел ни зги, только ощущал, как тоннель сужается, как потолок давит на затылок, как где-то впереди, за сотнями метров темноты, должен быть выход.

Максим полз и молчал.

Максим вылез из стены в старом коровнике.

Сначала руки — нащупали земляной пол, мокрый и склизкий. Потом плечи, потом голова. Он потянулся вперёд, пытаясь понять, куда лезет, и в ту же секунду лбом встретился с чем-то деревянным, тяжёлым и совершенно неожиданным.

Стол.

Кто-то прикрыл тайный лаз старым верстаком. Максим тихо застонал, потёр ушибленное место, выругался сквозь зубы и вывалился наружу, чуть не опрокинув стол вместе с какими-то банками.

И тут же запинался об спящего бомжа.

Тот лежал прямо на полу, закутанный в тряпьё, и мерно храпел — низко, надрывно, с присвистом. Нога Максима угодила ему прямо под бок. Бомж всхрапнул громче, перевернулся на другой бок, но не проснулся.

Максим, всё ещё стоя на четвереньках, склонился над ним и сказал тихо, почти ласково:

— Прошу простить, миледи, мою серость.

Потом вскочил и выбежал из коровника.

Ночь стояла глухая, безлунная. Трава под ногами хлюпала от росы. Где-то за оврагом чернел лес, а справа, метрах в пятидесяти, он услышал воду — тонкую, быструю, проточную. Ручей. Тот самый, у которого они с Егором когда-то закопали тревожный мешок.

Максим подбежал к воде, упал на колени и начал копать. Земля поддавалась легко — он откидывал её руками, как собака, торопливо, жадно, не чувствуя, как ногти ломаются о камни. Через минуту пальцы нащупали край целлофана. Ещё через минуту он вытащил плотный, замотанный в несколько слоёв полиэтилена свёрток.

Внутри была сумка. Чёрная, потёртая, с длинной лямкой.

Он расстегнул молнию. Наличка — толстая пачка, перетянутая резинкой. Документы — два паспорта, водительские права, пластиковые карты на разные имена. Пистолет — короткий, бесшумный, заряженный, аккуратно уложенный в кобуру. И одежда — джинсы, тёмная футболка, лёгкая куртка, кеды.

Максим переоделся прямо на берегу, не глядя по сторонам. Мокрую, перепачканную одежду сунул в целлофановый мешок, завязал и отбросил в кусты. Потом достал кнопочный телефон — маленький, серый, без намёка на сенсорный экран — и нажал единственную кнопку быстрого набора.

Егор ответил после первого гудка.

— Я на линии, — сказал Максим, тяжело дыша и оглядываясь на тёмную стену коровника. — Буду через час.

Егор держал телефон зажатым между плечом и ухом, потому что руки были заняты. Услышал — коротко, сухо, без лишних эмоций:

— Принято.

Он скручивал глушитель с пистолета. Резьба шла туго — металл на металле тихо скрежетал. Последний оборот, ещё пол-оборота, и глушитель отделился, легонько стукнув о край стола.

Егор положил пистолет рядом, взял телефон, бросил его на столик — тот глухо звякнул пластиком о дерево.

На полу, уже не шевелясь, лежали двое.

Те, кто влетал в дверь. Лысый и жилистый. Те, кто минуту назад дышал, моргал, пытался торговаться за свою жизнь. Теперь на их лбу аккуратно чернели маленькие круглые отверстия, из которых почти не текла кровь — только тонкие тёмные ниточки застывали на переносицах.

Егор посмотрел на них, как смотрят на сломанный инструмент, который уже не починить. Потом достал свой телефон, нашёл контакт и нажал вызов.

В трубке долго гудело.

— Алло, — раздался наконец сонный, сиплый голос Вадимыча. Зевок, такой громкий, что динамик захрипел.

— Нужен клининг, — сказал Егор ровным, спокойным голосом. — Плачу двойную ставку.

На том конце повисла секундная тишина — Вадимыч переваривал. Потом снова зевок, уже тише, и короткое:

— Отправляю.

Гудки.

Егор убрал телефон в карман, взял со стола пистолет, проверил магазин — оставалось ещё три патрона. Сунул его за пояс. Подошёл к окну, отдёрнул штору.

Глава 7

Соседние дома тянулись вдоль дороги — неказистые, обшарпанные, с крашенными когда-то зелёной краской заборами и покосившимися калитками. Где-то за ними лаяла собака, где-то хлопнула дверь, но в целом утро было тихим, сонным, почти безлюдным.

Максим свернул в проулок между двумя покосившимися сараями.

Здесь пахло прелым деревом, прошлогодними листьями и ещё чем-то неуловимо гаражным — бензином, машинным маслом, ржавым железом, которое греется на солнце и медленно тлеет под толстым слоем времени.

Он остановился у третьего сарая. Дверь была старая, дощатая, сколоченная из неровных горбылей, и заперта на амбарный замок размером с кулак. На вид — ничем не примечательный, каких тысячи в частном секторе. Но Максим знал, что это не так.

Он сунул руку в щель между косяком и стеной, достал ключ. Маслянистый, тяжёлый, с выщербленной бородкой.

Замок щёлкнул — глухо, неохотно, будто его будили ни свет ни заря.

Максим потянул дверь на себя. Та привычно скрипнула, открываясь вовнутрь. Внутри было темно, пахло пылью, сухой травой и старым бензином, который давно пропитал доски пола. Сквозь щели в крыше пробивались тонкие лучи света, в которых лениво кружилась пыль.

В дальнем углу, накрытый брезентом, спал он.

Максим подошёл, схватил за край и одним движением сдёрнул ткань.

«Урал».

Тяжёлый, чёрный, с коляской, облепленный въевшейся в металл дорожной грязью. Не новый, не полированный — с царапинами, потёртостями, следами десятков тысяч километров бездорожья. Колеса чуть приспущены, руль слегка повёрнут вбок, сиденье потрескалось от времени. Но двигатель — чистый, вылизанный, готовый взреветь по первому требованию.

Максим ухватился за руль, выкатил мотоцикл из сарая.

Он сжал правую ручку газа, выкрутил её до упора — и сам озвучил мотор.

— Вжжжжжжжжжжжж! Др-др-др-др-др-др-др-др-др! — заорал он, низко, басовито, на вибрации, с рыком в горле, как будто под ним реально ревел двигатель.

Потом повернул голову направо и сказал тоненьким, почти девчачьим голосом:

— Коллега, мне кажется, этот принцип неэффективен в данном случае.

Потом повернул голову налево и ответил другим тоненьким голоском — капризным, с ноткой обиды: