Художники тёмного ремесла

Максим сбросил газ. Мотоцикл затарахтел тише, перешёл на хриплый холостой ход, а потом и вовсе заглох. Тишина ударила в уши — густая, почти осязаемая.

Они вылезли.

Егор огляделся. Дома стояли молчаливые, с заколоченными окнами. Ни души. Ни собачьего лая, ни детского крика, ни хлопка калитки. Мёртвый посёлок. Или просто утро — слишком раннее для тех, кто здесь когда-то жил.

Они пошли по улице. Мимо покосившихся заборов, мимо заросших палисадников, мимо старой колонки с отломанной ручкой. Ноги сами несли к тому месту, которое они когда-то выбрали для отсидки. Дом стоял в конце улицы, почти у леса. Неприметный, серый, с провалившейся крышей и выбитым окном. Раньше он выглядел не лучше — специально выбрали такой, чтобы не привлекать внимания. Завалюшка. Место, где можно переждать, перетечь из одной роли в другую, собрать документы, переложить алмазы из пластиковых бутылок в нормальную упаковку.

Место, где никто не ищет.

Калитка была деревянная, старая, скрипучая. Максим толкнул её плечом — она поддалась не сразу, заскрежетала петлями, но открылась. Двор зарос лебедой. Трава лезла из каждой трещины в бетонных плитах. На крыльце — прошлогодние листья, слежавшиеся в плотный, мокрый ковёр.

Егор поднялся первым. Ступенька прогнулась под ногой — опасный, ни к чёрту не годный деревянный настил. Он перешагнул через гнилую доску и оказался у двери.

И замер.

На двери висел лист бумаги.

Не просто приклеенный скотчем, как объявление о пропаже кошки. А опечатанный. Аккуратно, по-казённому. Белая полоска с чёткой чёрной печатью — круглой, страшной, ничего не значащей для постороннего, но для них говорящей всё.

Максим подошёл сзади, заглянул через плечо Егора.

— Опечатано, — сказал он тихо. Голос сел. Слова выходили сухими, шершавыми, как наждак.

Егор молчал. Смотрел на бумажку. На печать. На ровные, без единой ошибки буквы, которые не оставляли никакой надежды. Кто-то знал. Кто-то пришёл раньше. Кто-то переиграл их на этом поле.

Они переглянулись.

Посёлок молчал.

Только ветер шевелил бурьян у забора, да где-то далеко скрипел флюгер. Егор и Максим стояли у калитки, глядя друг на друга. В глазах Максима всё ещё плескался тот сырой ужас, но он уже брал себя в руки — дышал глубже, плечи расправлял.

— Уходим, — сказал Егор. Коротко. Как приказ.

Максим кивнул. И тут с противоположного конца улицы донёсся звук. Сначала тонкий, металлический — будто спица задела другую. Потом частое, дробное — цепь, велосипедная трансмиссия, торопливо перебирающая звёздочки.

Из-за поворота вылетел участковый.

В форме, в фуражке, на стареньком велосипеде с привязанной к багажнику папкой. Увидел их — и резко крутанул педалями. Велосипед вильнул, заскрёб покрышкой по гравию, и участковый спрыгнул с него, даже не ставя на подножку. Рама глухо стукнулась об асфальт.

Он побежал. Придерживая фуражку растопыренной ладонью, припадая на правую ногу, но быстро. На удивление быстро.

— Стоять! — заорал он, ещё не добежав. — Стоять, я сказал! Не двигаться!

Голос сорвался на петуха, но в нём было что-то такое, отчего ноги сами вросли бы в землю, если бы Егор и Максим собирались бежать. Они не собирались.

Максим скосил глаза на Егора. Тот стоял, не шелохнувшись, глядя на приближающегося полицейского как на нелепый, но неизбежный природный катаклизм.

— Убираем и сваливаем, — тихо процедил Максим одними губами.

Егор не ответил.

Максим цокнул языком, покачал головой и добавил чуть громче, чтобы Егор точно услышал:

— Так-то бы всё хорошо. Но есть нюансик.

— Какой? — спросил Егор сквозь зубы.

Максим развёл руками, изображая искреннее недоумение, которое было наполовину настоящим, наполовину — привычной маской.

— А чё нам предъявить-то? Мы просто шли. Посмотреть на дверь красивую зашли. По закону не запрещено, если калитка была открыта, а дом похож на заброшенный. Может, мы блогеры-сталкеры. Привидения ищем.

Егор посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевёл глаза на участкового, который уже почти добежал.

— Ну смотри, — сказал он недовольно, глухо, с такой интонацией, будто соглашался на заведомо проигрышную сделку. — Дело твоё.

Участковый подлетел, запыхавшийся, красный, с выпученными глазами. Пальцы его шарили по поясной кобуре — старой, потёртой, с застёжкой, которая никак не хотела отщёлкиваться.

Он дёрнул раз. Дёрнул другой. Кобура наконец поддалась, и пистолет выскользнул как-то боком, неловко, будто не хотел участвовать в этом спектакле. Участковый перехватил его двумя руками, направил куда-то в сторону — то ли в них, то ли в небо, то ли в забор.

— Руки! — заорал он. Голос вибрировал, срывался на фальцет. — Руки за голову! И лежать! Всем на колени!

Максим тяжело выдохнул. Посмотрел на асфальт, посмотрел на свои колени, посмотрел на участкового — снизу вверх, хотя ростом был выше.

— Я на коленях лежать с детства не умею, — сказал он устало, почти по-дружески. — Я вот помню, один раз в школе пробовал, ну, да ладно, история совсем другая была.

Участковый дёрнул стволом. Пистолет в его руке ходил ходуном, как будто жил своей жизнью.

— Заткнись! — закричал он, и в голосе этом прорезалась такая сила отчаяния, что даже ветер притих. — Я сказал! Я застрелю тебя сейчас! Вы арестованы!

Егор смотрел на него. Спокойно. Даже не с вызовом — с тем особым, ледяным вниманием, каким смотрят на ребёнка, который размахивает игрушечным мечом и кричит, что он король.

— Арестовать может только суд, — сказал Егор ровно, почти ласково. — А вы можете, уважаемый полицейский, только задержать.

Участковый замер.

На его лице, мокром от пота, отразилось всё сразу: злоба, испуг, унижение и какая-то дикая, нечеловеческая решимость что-то доказать. Себе. Им. Тому, кто сверху.

Он вскинул пистолет — коротко, резко — и нажал на спуск.

Выстрел хлестнул по ушам, разбил утреннюю тишину в клочья. Птицы за оврагом взмыли в небо. Где-то залаяла собака. Пуля ушла в небо — участковый целил вверх, но палец сорвался, дёрнулся, и выстрел получился злым, нервным, ненужным.

— Руки, я сказал, на виду держать! — заорал он, и в голосе этом уже не было ничего, кроме истерики.

Он сунул пистолет под мышку, дрожащей рукой выдернул из кармана телефон. Тыкал в экран трясущимися пальцами, промахивался, снова тыкал.

— Срочно мне СОБР сюда! — закричал он в трубку, ещё даже не дождавшись ответа. — Я их нашёл! Я их задержал! Быстро!

Схватил пистолет обратно — тот чуть не выскользнул из влажных пальцев.

— Заткнитесь, я сказал! — заорал он, хотя Егор и Максим молчали. — Хватит перебивать! Быстро мне сюда группу немедленного реагирования! Я задержал их! Которые документами этими банду всю взял!

Он говорил ещё что-то — сбивчиво, громко, с матом и срывами, но Егор уже не слушал. Он перевёл взгляд на Максима.

Максим стоял с полуприкрытыми глазами и чуть заметной улыбкой на губах. Улыбкой человека, который только что понял, что его план сработал — только не так, как он задумывал. Или как раз так.

Участковый наконец договорил, убрал телефон, перехватил пистолет покрепче.

— Сидеть, — сказал он. Уже не кричал. Тяжело дышал. — Оба. Моргнёте — стреляю.

Егор посмотрел на него. Спокойно. Долго.

И медленно, очень медленно, засунул руки за голову. Максим — следом, даже не вздохнув.

Так они и стояли посреди заросшей улицы: двое с руками за головами, участковый с дрожащим пистолетом, и где-то вдалеке, за поворотом, уже слышался приближающийся вой сирен.

В кабинете пахло пылью, старыми папками и чужим потом.

Следователь сидел напротив — мужчина лет сорока, с тяжелым подбородком и глазами, которые видели слишком много, чтобы удивляться. Он листал дело, не спеша, с какой-то нарочитой медлительностью, будто проверял нервы. Егор сидел на стуле, не прикованный, не запертый — просто сидел. Руки на коленях, спина прямая, взгляд в одну точку.

— Перед допросом, — сказал следователь, не поднимая головы, — вы можете ссылаться на пятьдесят первую статью. Адвокат у вас будет по назначению или свой?

— У меня нет никаких адвокатов, — ответил Егор ровно. Помолчал, чуть склонил голову. — Да и зачем они мне?

Следователь поднял глаза. Посмотрел долго, с тем выражением, которое бывает у врача, когда пациент говорит, что у него ничего не болит, а анализы кричат об обратном.

— Так, Егор Владимирович, — сказал он и откинулся на спинку стула. Сцепил пальцы на животе. — Давайте я вам расскажу, как было дело.

И начал перечислять — сухо, по пунктам, как по бумажке, которую выучил наизусть.

— Вы закончили армию. Участвовали в военных действиях. Потом перешли в группу немедленного реагирования — СОБР. После вас увольняют по собственному. По сути — за жестокое обращение с людьми.

Он сделал паузу, но Егор молчал.

— Дальше вы начинаете как самозанятый. Приезжаете к нам и со своим другом, Максимом Юрьевичем, открываете нелегальный бизнес. Небольшой киоск, который у местных алкоголиков собирает паспорта. И даёт под процент деньги. Всё верно?

Егор почесал висок. Ногтем провёл по виску — раз, другой. Потом усмехнулся краем рта и сказал:

— Ну в целом да. Но с поправкой.

Следователь приподнял бровь.

— Какой ещё нелегальный бизнес? — Егор развёл руками — спокойно, без вызова. — Меня Максим как старый друг детства позвал к себе. Сказал: вот работа есть. Я как раз был безработный. Это я потом уже самозанятым стал.

Следователь щёлкнул ручкой, что-то пометил в бумагах.

— Самозанятость — инструктор по стрельбе. И что, много клиентов?

Егор посмотрел на него. Взгляд был усталый, тяжёлый, без той ледяной остроты, которая чувствовалась на улице.

— Ну если на заработках, — сказал он негромко, — то не так уж и много.

Следователь кивнул, будто ожидал этого ответа. Отложил ручку, сложил руки на столе.

— То есть ваш друг открыл бизнес, как я указал, нелегальный. Вы давали деньги под процент, а в залог брали паспорт. Никак не оформившись, нигде не зарегистрировавшись. А потом скрылись.

Егор молчал. Смотрел на следователя — не отводя глаз, но и не вглядываясь. Просто ждал.

— И при чём здесь я? — спросил он наконец тихо. Голос сел — сказалась бессонная ночь. — То есть меня друг позвал на работу. Я что, простите, должен юристом быть или бухгалтером? Знать — легальный или нелегальный бизнес? Мне предложили: давай деньги в залог, что-то брать. Я вёл учёт и делал свою работу.

Следователь слушал, не перебивая. Только пальцы его постукивали по столу — тихо, нервно, едва слышно.

— А что было потом? — спросил следователь.

Егор пожал плечами.

— Потом Максим сказал, что успешно продал эту точку. И мне можно не выходить на работу. Мы продолжили с ним кутить, дружить и общаться. И я даже не вникал, кому и что он это продал. Мне это абсолютно не важно.

Следователь помолчал. Потом медленно подался вперёд, опираясь локтями о стол, и уставился на Егора в упор — так, будто хотел залезть ему под кожу, в самое нутро.

— Вот, — сказал он. Голос стал ниже, почти доверительным. — Вот у меня вопрос есть один в голове. И прям не вяжется он с не чем.

Он достал из папки лист, положил перед собой, но читать не стал. Только придавил пальцем.

— После того, как вы пропали, люди приходили за своими паспортами. Киоск вы взяли этот — будку, и просто исчезли. Не забрав долги. А все паспорта нашли внутри помещения. — Он поднял глаза. — Значит, вы занимались мошенничеством.

Тишина повисла тяжёлая, душная. Где-то за стеной зазвонил телефон, послышались шаги, хлопнула дверь — но здесь, в этом кабинете, время остановилось.

Егор смотрел на следователя. Устало. С такой бесконечной, всеобъемлющей усталостью, будто сидел на этом стуле не час, а несколько лет.

— Если есть возможность предъявить мне обвинение, — сказал он ровно, почти без интонации, — предъявляйте. Если нет, я, наверное, возьму, как вы советовали в начале, пятьдесят первую и не буду свидетельствовать против себя, потому что вы на меня, уважаемый, очень сильно давите.

Следователь бросил ручку.

Не положил, не отложил — бросил. Пластмасса глухо стукнула о стол, подскочила, описала дугу и улетела куда-то в сторону, к стене. Он даже не посмотрел, куда.

— Увести, — крикнул он. Голос сорвался — не от злости, от усталости, которая навалилась вдруг, как бетонная плита.

Дверь открылась. Вошёл конвойный — молодой, с цепкими глазами и лицом, которое уже ничего не выражало.

— Руки за спину, — сказал он Егору. — Лицом к стене.

Егор поднялся. Медленно. Без спешки. Повернулся, приложил ладони к холодной штукатурке. Наручники щёлкнули — сухо, привычно, как защёлкивается ремень безопасности. Конвойный взял его под локоть и вывел в коридор.

Дверь закрылась.

В кабинете стало тихо.

Следователь постоял секунду, глядя в пустой стул, потом открыл шкафчик. Достал бутылку — мутное стекло, этикетка потрёпанная. И гранёный стакан. Тот самый, с советских времён, с толстым дном и пузатыми боками.

Налил. Не спеша. До половины.

В этот момент дверь приоткрылась. В щель просунулась голова — молодой следователь, лет тридцати, с живыми глазами и лёгкой небритостью.

— Слушай, — сказал он шёпотом, хотя в коридоре никого не было. — Можешь на минутку? Не занят?

Он заметил стакан, потом перевёл взгляд на пустой стул и прищурился.

— О, а ты чё, уже второго отпустил?

Следователь махнул рукой. Не глядя. Поднял стакан, глотнул, поморщился.

— Ой, — сказал он с чувством, — тот ещё гадёныш.

Поставил стакан, повернулся к коллеге.

— Что у тебя?

Молодой вошёл, притворил за собой дверь. Встал у стола, переминаясь с ноги на ногу, и вдруг ухмыльнулся — виновато, но с каким-то внутренним весельем.

— Да смех и грех, — сказал он. — Веду допрос, спрашиваю. И тут он начинает... видно, какую-то чушь несёт. Но думаю — издевается. Начинаю давить. Говорю — пиши чистосердечное, зачтётся.

Он протянул листок.

Следователь взял, поднёс к глазам. Читал молча. Брови его поднимались всё выше, пока не упёрлись в лысину.

На листке было написано размашистым, почти каллиграфическим почерком:

«Я, Эрнесто Че Гевара, обязуюсь в кратчайшие сроки облизывать семечки после голубей, которые не достигли 47 лет от Рождества Христова вплоть до 1959 года. Славься, Царь Горох, или Пугачёва!»

Следователь прочитал ещё раз. Потом поднял глаза.

— Он что, дурак, что ли?

Молодой развёл руками.

— Я то же самое спросил. Говорю: ты дурак? А он мне отвечает: у меня справка есть, только я её засунул в попу, и где-то, извините пожалуйста, просрал.

Следователь замер с открытым ртом.

— И называет мне поликлинику, где прикреплён, — продолжил молодой. — Ну я позвонил. Действительно, есть такой. Но оказалось — тупик какой-то. — Он вздохнул, потёр переносицу. — Ну в общем, официальный запрос отправили. Будем выяснять — дурак он или притворяется.

Он помолчал. Добавил тише:

— Но предварительно, конечно, сообщили, что у него шизофрения.

Следователь поставил стакан. Посмотрел на листок, потом на дверь, за которой только что вывели Егора. Потом снова на листок.

— Дурдом, — сказал он устало. — Дурдом на колёсах.