10 глава

Глава 1

Парк был пуст, как голова у комика, забывшего шутку в прямом эфире. Время стояло на границе между поздним вечером и тем, что называют "не той ночью".

Трое подростков стояли у костра. Один держал в руках листок с текстом, второй – телефон на штативе, третий – бутылку виски, из которой уже прилично ушло "на жертву". Сначала они шутили. Теперь делали вид, что это всерьёз.

На земле, кое-как процарапанной в сухой листве, лежал круг. В нём – символы, списанные с картинки, где было написано: "Сильнейший вызов демона. 100% работает". Они не знали, что значит ни один из символов. Да и не интересовались.

Костёр потрескивал. Виски в бутылке плескался. Кто-то прочитал первую строчку на ломаном латинском.

– In nomine diaboli, veni ad nos…

Это прозвучало так, будто официант попросил дьявола подать счёт.

Они молчали. Потом раздался хруст. Не громкий, но в тишине – почти выстрел. Кто-то задел ветку. Что-то хлюпнуло. И из темноты вышел он.

Мужчина. Лет сорока с лишним, неопрятный, слегка сутулый, с лицом, на котором усталость сидела так, будто прописана там по договору. Он застёгивал ширинку и недовольно бормотал.

– …блядь, ну кто кусты посреди парка ставит, а? Куда не зайди – везде, сука, крапива…

Он вышел прямо в центр круга, не глядя под ноги. Подростки онемели.

Фигура выросла из темноты внезапно, как будто пришла по зову. Свет костра отразился на лице, делая его похожим на маску. Мужик остановился, осмотрелся, чуть пошатнулся, и в этот момент один из подростков отшатнулся назад, задевая бутылку.

Виски выплеснулся, потёк по линиям, заполняя канавки. Костёр мигнул. Пламя потянулось, медленно, как будто прислушиваясь. И вдруг, почти неестественно, огонь побежал по символам.

Вспыхнуло сразу. Вокруг мужчины вспыхнул замкнутый огненный круг. Символы загорелись, как будто кто-то щёлкнул спичкой внутри книги заклинаний.

Подростки заорали.

– Это что было?!

– Он в круге, блядь, ты видел?!

– Это сработало?! Оно же не должно было!!!

– Да вы охуели, что ли?! – заорал мужик, отпрыгивая. – Чуть хуй не спалили, демоновы тиктокеры! У меня там, блядь, ещё две функции не сгоревшие!

Огонь догорал, но никто не ждал конца шоу. Подростки кинулись в разные стороны – один в кусты, другой на тропинку, третий уронил камеру и просто побежал в темноту.

Мужик остался стоять в круге, хлопая себя по штанам, пытаясь сбить огонь, которого уже не было. Смотрел на землю, на круг, потом на тьму.

– Нормально. – выдохнул он. – Поссать вышел. А тут, блядь, Армагеддон.

Он вышел из круга, встряхнул ногой землю, рукавом вытер лоб. Побрёл в сторону остановки. Дышал глубоко, как человек, который очень хочет верить, что ему это приснилось.

Навстречу шла женщина – пожилая, в тёмной куртке и с жёстким взглядом. Увидела его, замерла, перекрестилась, отвернулась и зашагала прочь, не сказав ни слова.

– Во, блядь. Привет, православие.

Он дошёл до остановки, посмотрел на расписание, которого там не было, и тихо сказал:

– Была страна, были люди… А теперь – все ёбнулись. И, по ходу, я первый.

Сзади – визг шин. Удар. Тишина.

Он обернулся. На дороге – один из тех подростков, лежит. Машина остановилась. Водитель вышел, держась за голову.

И тогда он увидел – рядом, в траве, лежала камера. Маленький красный огонёк всё ещё мигал.

– Ага… – сказал он, глядя в темноту. – Пишем, значит. Ну давай, пишем… Всё, как положено.

Он махнул рукой, как будто отгонял комара, а не последствия возможного сатанинского вызова.

– Потерянное поколение… Пидорасы с камерами, – пробормотал он, сунув руки в карманы. – В моё время максимум "вызывали" пиво из холодильника, а не чертей из кустов.

Парк остался позади. В городе было тихо. Слишком. Даже для этой поры. Воздух казался вязким, как суп из автомата, а фонари мигали без ритма, как будто забыли, зачем вообще светят.

Подъезд встретил его запахом мочи и старого пола. На стене кто-то написал “Здесь был Бог”, и кто-то ниже добавил “но сбежал”. Лампы не было. Лифт, как всегда, стоял мёртвым. Валентин не торопился. Пятый этаж – это не подвиг, а ежедневное проклятие. Он знал каждый скрип ступеней и каждый ржавый гвоздь, торчащий в перилах.

Ключ вошёл в замочную скважину с третьего раза. Щелчок, тишина. Квартира встретила его привычной полутьмой и усталым, застоявшимся воздухом, в котором пахло старым табаком, пылью и чьим-то отсутствием.

Холодильник дрожал в углу кухни, как будто боялся, что его снова откроют. Он потянулся, открыл дверь – свет лампочки вспыхнул с задержкой. На полке лежало пол-курицы, разлитая селёдка и чикушка "Петровича", которой оставалось жить минуты три.

Он взял бутылку, прошёл в коридор. Половицы скрипели не просто под ногами – они, казалось, комментировали каждый шаг. Где-то в глубине квартиры тикали часы. Монотонно. Чётко. Как будто им было плевать, что в этом доме время давно стало условным.

И тут он услышал голос.

Глухой. Как будто из-под воды. Как будто кто-то шепнул ему в ухо, но при этом стоял этажом ниже.

– Эй…

Он остановился. Мгновение – полное тишины. Потом обернулся. За спиной – пустой коридор, с дверью в ванную и стеной, на которой висело зеркало, давно потерявшее интерес к отражению.

Никого.

Он прислушался. Пауза затянулась. Потом тряхнул головой.

– Не-не-не, Валёк. Это уже не по хмелю, это ты кукухой дышать начал. – пробормотал он, и направился в комнату.

Там, как и всегда, телевизор включался сам. Без звука. Старые новости, старые лица. Он не помнил, зачем это начал – просто так привычнее. Картинка на экране давала ощущение, что в доме кто-то есть.

Он плюхнулся в диван, глубоко, тяжело. Потянулся за бутылкой, открутил крышку. Посмотрел на часы.

04:02.

На стене – фотография отца. Военный китель, аккуратные усы, строгий взгляд. Он поднял бутылку, чуть склонил голову.

– Вот такая хуйня, Валёк. А ты ж говорил – “никакой мистики, сынок, всё из головы”. Ну вот теперь у тебя, батя, есть повод сказать “я ж предупреждал”.

Он отпил прямо из горлышка. Сделал паузу. Потом поднялся и пошёл в туалет. На полпути – остановился.

Глаза на фото, которые раньше просто смотрели вперёд, теперь будто смотрели на него.

Он остановился, посмотрел в ответ. Долго.

– Ну давай, следи. Только не в туалет, окей? Мы ж всё-таки семья.

И пошёл дальше, не удивляясь.

Он клюнул носом где-то между четвёртым и пятым часом. Пустая бутылка стояла у ноги, пепельница – на животе, как щит одинокого рыцаря. За окном начинался медленный рассвет, где свет не столько светит, сколько извиняется за своё существование.

Сон был неглубоким, зыбким. В нём кто-то что-то говорил, что-то двигалось, но всё было как под водой.

И вдруг – касание. Лёгкое, но уверенное. На плечо. Как будто кто-то хотел сказать: "Ты не один".

Он дёрнулся, как от укола. Телевизор – будто сговорился с тем, кто тронул его плечо – взревел во всю громкость.

На экране – советский фильм, с облупленной плёнкой и застывшими лицами.

– Алло, Галочка? Ты сейчас умрёшь! Потрясающая новость! Якин…

Валентин поморщился, хлопнул ладонью по столику.

– Блядь… ну ты даёшь стране угля. Мелкого, но дохуя.

Он метнулся за пультом, нащупал воздух, глянул на стол – пульт лежал. Неподвижный, спокойный, точно знал, что его не трогали.

Но телевизор всё равно орал.

– Сука, ты что, на голосовом теперь? – пробормотал он.

Тут же, как из пушки – голос с той стороны стены:

– Ты, мразь, совсем охуел?! Полпятого! Я, блядь, работаю! Это чё, кинотеатр у тебя?!

Валентин подошёл к двери, дёрнул за ручку, распахнул:

– Да пошёл ты нахуй, герой труда! Какие полчаса, ты чё несёшь? Я на пульт жопой сел, понял?! Оно само! Уже выключил, не визжи, как зэк без чая!

– Я запомню! Это не конец!

– Я, блядь, с девяносто восьмого – один сплошной конец! Запиши, нахуй, в дневник!

Он хлопнул дверью, как ударил бы по воображаемой морде. Вернулся. Молча сел. Сделал глоток. Посмотрел – пульт на месте.

На столе.

Ровно. Точно. Спокойно. Не тронут.

– Обосраться… Жуть какая.

Он провёл по лицу ладонью, выдохнул сквозь зубы.

– Слышь, полтергей… Я тебе сразу скажу: за такую хуйню – я и въебать могу. Без разговоров.

И тут, с кухни – грохот. Глухой. Тяжёлый. Как будто упала кастрюля. Или не кастрюля. Что-то большее.

Он остался сидеть. Вслушивался. Тишина.

Выдохнул. Усмехнулся. Наклонился к бутылке.

– Ну всё. Сейчас я точно туда не пойду… Ёбаный пиздец.

Он поднялся, выругался в сторону кухни, и пошёл – не потому что хотел, а потому что надо. Грохот был, и это значило: либо крыса с дипломом, либо кастрюля решила сбежать.

Коридор встретил его прохладой. Лампочка на кухне уже горела. Дверь была открыта.

Он шагнул за порог – и остановился.

У раковины стоял кто-то. Видно было со спины. Плечи, шевеление рук, движение. Вода текла. Лилась – тёплая, ровная. Звякала посуда. Кто-то мыл тарелки.

Свет падал на вымытый кафель. Запах – лёгкий, мыльный. Тихо шипела вода.

Валентин на автомате сказал:

– Здрасьте.

И прошёл к чайнику.

Взял в руку, начал наполнять. На секунду даже подумал, что забыл, кого пригласил.

И тут – резко обернулся.

Никого.

Раковина – пуста. Вода – не течёт. Посуда – сухая. Даже губка – лежит сбоку, жёлтая, как новая. Кран блестит, будто его натирали.

Он остался стоять. Не двигался. Только моргал. Не дышал.

Ни пара. Ни шума. Ни следов. Просто тишина, как будто ничего и не было.

Он посмотрел на свои руки. На чайник. На раковину. Потом пробормотал:

– Ты чё, ебанулся, Валёк… или я просто в хоррор неудачно шагнул?..

Помолчал. Прислушался.

Сзади – ничего. Ни шагов. Ни дыхания. Никакой «драматичной тени на стене». Просто пустая кухня.

Он поставил чайник, кивнул себе:

– Ага. Здрасьте, значит. Следующий раз сразу “чай будете?” спрашивать буду, чтобы нахуй совсем не отвалился от реальности.

Чайник вскипел, как положено – громко и чуть не в тему. Валентин налил воду в кружку, бросил пакетик, потом достал из пачки один печень – сломал его пополам. Ещё сломал. Просто так.

Прошёл обратно в комнату. Сел в кресло. Молча. Положил ногу на ногу. Отхлебнул. Слишком горячо. Но плевать.

Посмотрел на чай. Потом на стену. Потом в телевизор, где снова шло какое-то старое кино с глухими глазами.

Выдохнул. Медленно, через нос.

– Ну, значит, так. – начал он себе под нос. – Либо белочка пришла. Не звоня, не стуча. Либо барашки. Это когда уже не просто глюки, а целый зоопарк галлюцинаций с чаепитием.

Он отпил ещё. Помолчал. Посмотрел на штору – она слегка шевелилась, но, кажется, просто от сквозняка.

– Хотя, может, это не галюны. Может, это полтергейст. – продолжал он. – Такой… нежный, вежливый. Моет посуду, прибирает, чай не пьёт. Только тихонечко стонет за шкафом. Блядь.

Он усмехнулся. Безрадостно, но искренне.

– Хуже всего, что всё это – не самое херовое, что было за неделю. Вот серьёзно. Хуже – налоговая и бывшая. А тут – ну полтергейст. Ну и хуй с ним. Живём.

Он откинулся в кресле. Поднёс кружку ближе к лицу. Чай уже не обжигал.

– Ты, главное, посуду не перепутай. А то у меня там чашка, из которой только похмелье пью. С неё лучше не начинать. Там карма.

Пауза. Где-то в комнате щёлкнуло. Как будто в электрике. Или в голове.

Он не повернул головы. Просто сказал:

– Я, если что, не против сосуществования. Только чтобы без вот этих ваших демонических плясок, порчи и визга в полночь. У меня сосед, он и без вас орёт.

Молчание. Квартира слушала.

Он закурил. Первый дым вышел резким, как сквозняк в феврале. Он втянул воздух, погладил колени ладонями, сказал уже тише:

– И вообще… хоть кто-то в этом доме шевелится. А то я уж подумал, что мы все тут сдохли, и никто не заметил.

Чай кончился. Он посмотрел в кружку, как в зеркало.

И ничего не увидел.

Утро наступило, как всегда – без согласования. Проснулся он не по будильнику, а по организму, который сказал: вставай, Валёк, ты ещё не сдох.

Голова гудела. Во рту – пустыня. Под ребром – тревожная пульсация, как будто печень просила политубежище. Он сел, потёр лицо, посмотрел на серый свет из окна.

– Доброе утро, блядь. Прекрасная жизнь в аду.

На кухне чайника уже не было – он даже не помнил, пил ли он. В умывальнике – одна чашка, идеально чистая.

Он натянул джинсы, обулся, куртку не застегнул – зачем, если ты всё равно в аду? На СТО идти не хотелось. Но на стройке платят только за выход, а на СТО хотя бы дают передышку между клиентами. Иногда.

На улице было серо и влажно, как будто само небо с утра нажралось и теперь потело.

На полпути к остановке зазвонил телефон. Он сразу понял, кто. Даже не глядя.

Ответил.

– Ну?

На том конце – ор, истеричный, визжащий, почти неразборчивый.

– Ты где, скотина? Почему опять нет перевода?! Я тебе чё, напоминать должна? Я в суд подам! Я тебя посажу, тварь! У тебя, сука, ребёнок есть!

Он дослушал секунд двадцать. Потом спокойно сказал:

– Всё плачу. По закону. Три тысячи двести. Мало, что ли? Это, между прочим, половина моих легальных доходов. Остальное – микрозаймы, налоги и ты, в этом списке ты, сука, под пунктом "страшнее всех".

Она не замолкала. Он продолжил:

– Кто страшнее – налоговая, бандиты или ты? Да ты одна можешь налоговую испугать, если утром в зеркало посмотрят. Так что иди пряники воруй, курва. Мне работать надо.

Он сбросил. Стер экран. На лице – ни злости, ни боли. Просто пустота и привычка.

СТО стояло на углу. Уже коптила труба. Механик Саня курил у ворот, смотрел в никуда. Валентин кивнул ему, Саня кивнул в ответ. Всё как всегда.

Валентин был под машиной, ковырял резьбу на шпильке, когда во дворе раздался звук, который сюда не подходил. Никакой ржавчины, никакого треска. Всё плавно, тихо, как будто ехал не автомобиль, а намерение.

Он вылез, вытер руки о тряпку. Саня уже вышел вперёд. Стоял, как будто словил глюк. Перед воротами остановился Buggati Veyron – чёрный, блестящий, даже на фоне слякоти выглядел так, будто заехал случайно, с другой планеты.

Из машины вышел парень лет тридцати. Без понтов. Чистая куртка, спокойное лицо, тёмные очки – не как защита от солнца, а как привычка держать дистанцию.

– Добрый день. – сказал он. – Тут надо масло заменить. Ну и просто проверить. Подарок девушке. Пускай в порядке будет.

Саня сразу включился. Кивнул, оглядел машину, как волк, почувствовавший вкус. Лицо из будничного стало смазливо-деловым.

– Ну, во-первых, это не просто замена. Тут полный цикл надо: датчики, шлейфы, дроссельный узел… давление в магистрали под вопросом, сажевый, по-любому, подзабит. Да и сцепление, скорее всего, требует адаптации.

Парень молча слушал. Кивал. Не перебивал.

Валентин стоял рядом, жевал губу, потом сказал, глядя в сторону:

– Это всё пиздёж.

Саня обернулся.

– Ты чё несёшь, Валь, ты даже внутрь не глянул.

– А нахуй мне глядеть, если я слышу. Тут одна электроника стоит, остальное – всё в порядке. Масло поменяем, да и всё.

Парень посмотрел на Валентина. Молча. Долго.

Саня уже собирался что-то сказать, но парень поднял ладонь, будто глушил музыку.

– Ты Валентин, да? – спросил он.

– Ну, не Илон Маск. Но, в целом, да.

– Алексей. – сказал парень. – Знаешь, мне, честно говоря, не сумма важна. Мне важен факт: не наебали. Не из-за денег. Из принципа. Это подарок, понимаешь?

– Да понял я. Чё ты, блядь, как лирик на допросе. Всё нормально.

Парень достал конверт, протянул.

– Возьми. Просто за то, что сказал правду. Такие вещи ценятся.

Валентин усмехнулся.

– Ты чё, сука, кинопродюсер, что ли? У меня всё по-простому. Я за такое не беру.

– Ну и правильно. – сказал Алексей. – А если серьёзно… мне сейчас как раз нужен человек.

Не руками махать. Не гвозди. А фирма, липовая. Нужен директор. Фиктивный. Пару подписей, пару раз в месяц явиться. Бумаги поподписывать. Форма чистая, без говна. Всё официально, ну, почти. Чисто по доверенности. Смысл понял?

Валентин посмотрел на него как на пивную банку, валяющуюся в луже: вроде ничего особенного, но может пригодиться.

– А хули мне терять, Лёша. Я и так в долгах как в шелках. Если ещё и посадят – я там хоть отдохну.

Алексей усмехнулся:

– Подумай. Только быстро. Мне такие, как ты, нужны. Не потому что тупой – а потому что не врёшь, когда врёшь.

– Ты, блядь, философ, что ли?..

Рабочий день ещё толком не начался, а на СТО уже пахло разборкой. Валентин стоял у верстака, перебирал гаечные ключи – в голове шумело, не от похмелья, а от мыслей.

Он услышал шаги за спиной. Тяжёлые. Мерные.

Это был Андреич.

Старый хозяин СТО. Когда-то держал полгаража, теперь – почти всё, включая людей.

Он подошёл вплотную. Валентин обернулся, не торопясь. Глянул в глаза. Там не было вопросов – только решение.

– Ну чё, Валь, – сказал Андреич. – Считай, ты доработал.

– Схуя ли?

– Саня сказал, как всё было. Ты, мол, клиенту мозги промыл, сделку сбил, деньги просрал. Не твоё было дело.

– А нихуя, что Саня – наебщик? – спокойно, но в голосе металл. – Там пацан пришёл, нормальный. Ты б сам с него поимел, но не так. А он подарком делал, не для понтов. Саня как шакал кидался – а я не дал. Всё.

Андреич кивнул, с ухмылкой:

– Ну вот и иди теперь. Прямо. Нахуй. Со своим благородством. Пока тряпки не обоссали, я тебе даже дверь сам открою.

Валентин выдохнул. Отложил ключ в ящик.

– Да и пошли вы все нахуй. Наёбщики, крысы, блядь. Сам сдохните в своей солидоле.

Он не хлопнул дверью. Просто ушёл. В тишине. Слишком много лет прошло с тех времён, когда за справедливость хотелось лезть в драку.

На улице было светло, но как-то по-мертвому.

Он достал телефон, пролистал до вчерашнего номера. Нажал.

– Алё, это Валентин. Я… согласен.

– Хорошо. Завтра, утро. Адрес скину.

– Ага. Только без пафоса. Не надо больше этих ваших "Бугатти", у меня от них яйца прячутся в пятки.

– Учтём.

Он убрал телефон, постоял пару секунд. Потом почти машинально повернул к пивнушке.

Там, как всегда, полумрак, вечный запах перегара и чего-то жареного на масле, которое умерло в позапрошлом году. За угловым столом сидели Пашка и Димон, как два поста апокалипсиса. По кружке перед каждым, по лицу – как будто жизнь дала в табло и ещё осталась должна.

– О, князь в изгнании. – протянул Пашка.

– Ну чё, вышел с короной из СТО? – хрюкнул Димон.

Валентин сел, взял кружку, отпил.

– Да пошли они. Сраные наёбщики. Влез, когда клиент нормальный пришёл, не дал Саньку развести – и, блядь, виноват остался.

– Ну ты даёшь. Аж удивительно, что не посадили.

– Зато теперь, – сказал Валентин и хмыкнул, – у меня новая работа.

– Ну-ка.

– Директор фирмы.

– Ха! – Пашка чуть не подавился. – Ты?! Какой, нахуй, директор?

– Фирма липовая. Нужен левый человек. Подписывать бумажки, кататься раз в месяц.

– Ну и чё ты?

– А чё я? Я сказал, а хули мне терять? Я и так в долгах, как в шелках.

Пауза.

– Ну ты и долбоёб, Валёк. – выдохнул Пашка. – Ей-богу. Сначала в Бугатти правду резал, теперь – в директора фейковые. Тебе бы книжку писать.

– Та пишу. Прямо сейчас. – и сделал ещё глоток. – "Как въебаться в жизнь и не заметить."

Они заржали. Без злобы, по-доброму. А Валентин посмотрел в окно и впервые за долгое время не почувствовал отвращения. Ни к себе, ни к этому дню.

Они вывалились из пивнушки, как трое забытых вещей с балкона – с шапками, но без смысла.

Пашка курил двумя руками, Димон рассматривал витрину ларька, где реклама «Доширака» казалась философским трактатом. Валентин оглядел улицу, кивнул себе и сказал:

– Ща. Отлучусь. По делу государственного масштаба.

Пошёл к ближайшим кустам. Не торопясь. Остановился. Расстегнул ширинку. Плотно, уверенно, как человек, у которого хоть в чём-то есть контроль. Над головой мигала лампа, но он не обращал внимания – в этом городе всё мигало, будто старалось привлечь внимание, не зная зачем.

Сзади послышались шаги. Негромкие. Сухие. Дисциплинированные.

– Гражданин, вы серьёзно? – голос был уставший, но не злой. Скорее, с примесью того особого раздражения, которое возникает, когда тебя выдрали из машины из-за «мелочи».

Валентин не оборачивался.

– Ну а вы бы куда? В ларёк? Или на лавочку, где бабка завтра семечки кормит? Это, блядь, кусты. Они для этого и придуманы природой. Не?

– Документы.

– Да ёб вашу мать…

Он застегнул ширинку с достоинством, повернулся. Перед ним – двое. Один – младший сержант, свежий, как обёртка от мыла. Второй – постарше, с лицом, которое уже видело всё и предпочло бы забыть.

– Писать в общественном месте – административка. – сказал старший. – Проходите, оформим. Десять минут.

– Ну если вам от этого легче станет – берите. Только бумагу свою не забудьте, вдруг захочу расписаться с теплотой.

Камера была не столько холодной, сколько равнодушной.

Металлические лавки, облезшая краска, запах дешёвого моющего и времени.

Пашка сидел, обняв колени, как ребёнок в позе "я вообще-то не пью, меня жизнь заставила". Димон дышал в стену. Валентин развалился на лавке, глядя в потолок.

– Ну, блядь, свобода слова, – сказал он, не поднимая головы. – Вот нассал – и уже угроза конституционному строю.

– Заткнись, – буркнул кто-то за стенкой.

– Спасибо за конструктив, – отозвался Валёк. – Приятно, когда с тобой спорит голос из стены. Чувствуешь себя шизофреником, но в компании.

Пауза затянулась. Воздух в камере висел, как плохой приговор.

Пашка храпнул, Димон тихо икнул.

Снаружи хлопнула дверь. Сначала шаги – быстрая речь, потом скрип ключа. Открыли камеру. Внутрь не заглянули – мимо повели задержанного. Мужчина, лет сорока. Серый, мнутый, с пустыми глазами. Рядом – лейтенант. Не молодой, не старый. Из тех, кто говорит мало, а видит много.

Валентин поднял глаза, взглянул на проходящего – и, как будто между прочим, сказал в пространство:

– Вот такие и рубят, как правило. Ножичком, аккуратно. Своих. Потом в диван ножик и пихают. Типа спрятали. А он там живёт. С кровью и памятью.

Лейтенант обернулся. Не полностью – только голова, только глаза.

Мужчину увели дальше. Камера захлопнулась.

– Чё ты, блядь, несёшь? – тихо сказал Димон.

– Да ни чё. Просто сказал. Мысли вслух. Я ж не виноват, что у меня радио без фильтра.

– Хуйню ты мелешь, как всегда.

Валентин снова лёг. Закрыл глаза.

Минут через двадцать снова – шаги. На этот раз целенаправленно. Ключ в замке.

– Романович. На выход.

– Ну, ёб твою…

Лампа на потолке не светила – давила. Комната из дешёвого пластика, стол, два стула. На одном – Валентин, на другом – тот самый лейтенант. Смотрел молча. Не писал, не шуршал бумагами. Просто смотрел.