Их сиятельства и Маша

Маша Лисицина родилась в славном городе Санкт-Петербурге в районе новостроек шестидесятых годов, называемых населением «Гражданка». Эта самая Гражданка строилась и расстраивалась вокруг длиннющего, практически бесконечного Гражданского проспекта, протянувшегося в самые дальние дали от такого же длиннющего проспекта Непокорённых. Проспект Непокорённых как бы опоясывает Гражданку, а Гражданский проспект как бы открывает её бескрайние перспективы. В советских новостройках на длине проспектов не экономили. Название проспект Непокорённых получил не просто так, а потому что именно на нём находится знаменитое Пискарёвское кладбище. На том самом кладбище у Маши Лисициной, как и у многих коренных жителей бывшего Ленинграда, покоились непокорённые родные, а именно: две двоюродные прабабушки. А вот почему Гражданский проспект назвали Гражданским, никому не известно. В шестидесятые годы он доходил до земель совхоза «Ручьи» и упирался в речушку под названием Ручей, а вот за Ручьём через фундаментальный мост широченный Гражданский проспект неожиданно превращался в деревенскую улицу, по обеим сторонам которой располагались деревянные дома деревни всё с тем же оригинальным названием «Ручьи». Это потом, уже в семидесятые, дома эти снесли, и проспект продолжил своё наступление на совхозные земли. Именно в тот момент Гражданка и разделилась на ФРГ (фешенебельный район Гражданки) и ГДР (Гражданка дальше Ручья). В шестидесятые жители новостроек ФРГ ещё загорали на живописных берегах этого самого Ручья и даже купались в нём. Об этом Маше рассказывал отец. К восьмидесятым Ручей уже превратился в самую настоящую речку-говнотечку, как они называются в народе, и к нему стало страшно подойти близко из-за соответствующих ароматов.

Дома Гражданки в большинстве своём являлись панельными, но уже сильно отличались от тех, что назывались в народе «хрущёвками» или «хрущобами». Эти дома именовались «брежневками». Отличие от «хрущоб» состояло в толщине стен, высоте потолков и в раздельных санузлах. Панельные пятиэтажки и девятиэтажки Гражданки перемежались немногочисленными двенадцатиэтажными «точками». «Точками» эти дома назывались из-за небольшой площади земельных участков, на которых они строились. Соответственно, на одном этаже такой «точки» умещалось гораздо меньше квартир, чем в обычной «брежневке», более того, в «точках» имелась всего одна парадная, а стены были выполнены из кирпича. Так что «точка», считай, была самой что ни на есть советской «элиткой», разумеется, для района новостроек. В остальных мирах тогдашнего Ленинграда «элитками» считались сталинские дома или «сталинки». Жители новостроечных «точек» с высокомерием поглядывали на жителей панельных домов, зато жители «сталинок» с высокомерием смотрели уже на всех подряд. Однако планировки всех этих «элиток» и не совсем «элиток», и даже совсем не «элиток» оставляли желать лучшего: малипусенькие кухни, микроскопические прихожие, стандартные туалетные блоки и комнаты максимальной площадью в восемнадцать квадратных метров.

– Зато отдельные! – скажет искушённый читатель, поживший некоторое время в коммуналке и понимающий все прелести совместного проживания с кем попало, с тем, кого Бог пошлёт, вернее, совсем не Бог, а отдел учёта и распределения жилплощади.

– Не факт! – ответит ему старожил любого района советских новостроек.

Городские власти даже в условиях пятиметровых кухонь умудрялись устроить в них, так называемые, места общего пользования, и самая малюсенькая «двушка» запросто могла оказаться коммунальной.

Но квартира, в которой выросла Маша Лисицина, была самой что ни на есть отдельной, располагалась, хоть и в панельном, но кооперативном доме и являла собой предел мечтаний рядового советского человека. Во-первых, сам дом находился в районе ФРГ, что означало развитую инфраструктуру, а именно: наличие маршрутов общественного транспорта, магазинов, школ и детских садов пешей доступности. Во-вторых, квартира состояла из трёх комнат и имела аж целых сорок три метра полезной площади. Кто не знает, в советские времена площадь квартир считалась исключительно по суммарной площади комнат, эта площадь считалась полезной. Действительно, чего там считать жалкие метры кухни, прихожей и санузла? Другой вопрос, если площадь комнат полезная, то почему площадь кухни является бесполезной? А вот почему! Потому что существовали нормы, в соответствие с которыми советский человек мог себе позволить проживать, расселяться или уплотняться. Нормы эти касались исключительно размеров комнат, так как количество человек на сундук мертвеца, пардон, на коммунальный горшок никого не волновало и нормированию не подлежало. Если у тебя меньше пяти метров на человека, то изволь встать в очередь на бесплатное получение жилья и стой там в своё удовольствие хоть всю жизнь, если чуть больше пяти, допустим, пять с половиной или даже шесть, то можешь встать в очередь на кооператив, если таковой имеется на твоём предприятии, и купить себе полезные метры ещё до того, как сыграешь в ящик, а если, к примеру, у тебя метров восемь на рыло в тридцатишестиметровой комнате где-нибудь на Театральной площади в восьмикомнатной коммуналке, то живи там и наслаждайся. Выделяли полезную площадь тоже по нормативам, не больше двенадцати метров на человека, независимо от того дали тебе эти метры бесплатно, или ты всю жизнь будешь оплачивать их в кооперативе. Исключение составляли некоторые особо заслуженные граждане и научные работники, им полагались дополнительные метры.

Дедушка Маши Лисициной был военным пенсионером, участником прорыва блокады Ленинграда и почётным гражданином города Кириши, бабушка являлась доктором наук и заведовала кафедрой Истории КПСС, им обоим полагались дополнительные полезные метры. Таким образом, в кооперативной квартире Машиных предков имелась гостиная площадью восемнадцать метров, спальня площадью пятнадцать метров и похожая на пенал детская площадью десять метров.

Именно в этой комнате сначала рос Машин папа, а потом и она сама. Росла, росла, пока не выросла. Училась она в той же школе, что и её папа. Школа эта располагалась напротив дома и чудесным образом к началу Перестройки сделалась английской. Попасть туда стало трудно. Машин дом, несколько поколений детей которого учились именно в этой школе, вдруг перестал к этой школе относиться и стал приписан к школе у чёрта на рогах, ещё и через дорогу. Дед с бабушкой к тому моменту уже оставили этот мир, и решать вопрос с Машиной учёбой пришлось отцу, который по словам Машиной мамы являлся существом в принципе бесполезным и ни на что не способным. Действительно, на что мог быть способен в эпоху становления капитализма ведущий инженер «почтового ящика»? Кто не знает, «почтовыми ящиками» назывались научно-исследовательские институты или предприятия, работающие исключительно на оборону страны. Отец работал в «почтовом ящике» тут же на Гражданке, куда попал по распределению сразу после института. Распределили его в «ящик» неподалёку от дома из-за его хорошей учёбы и наличия «красного» диплома. Профессия инженера в «почтовом ящике» и в советское-то время не относилась к разряду престижных: ни тебе связей, ни возможностей, ни особых денег, а уж в Перестройку и после на такого человека вообще смотрели, как на «тьфу и растереть». Однако отец Маши очень любил свою единственную дочь, поэтому собрался с силами, надел лучший костюм и отправился в школу. Ему повезло, так как директор школы прекрасно помнил и его самого, и его уважаемых родителей, которых приглашали на все пафосные школьные мероприятия в качестве почётных гостей. Дед надевал все ордена и медали, а бабушка обязательно выступала и говорила правильные слова хорошо поставленным преподавательским голосом. О том, что родителей уже нет в живых, папа Маши благоразумно директору школы не сообщил. Не исключено, конечно, что директор просто был приличным человеком и тоже не понимал, почему дети из соседнего дома должны ходить в школу через дорогу, тем более что и детей-то этих в доме стало гораздо меньше, чем было в советские времена. Тогда из этого кооперативного дома в школу приходило сразу по десять-тринадцать детей в год, а тут всего-то одна Маша. Так что Машу взяли в качестве исключения.

Первого сентября мама учинила у Маши на голове чёлку баранкой и бант на макушке невообразимой красоты и размера. Мама считала, что у Маши слишком большой для девочки лоб, дразнила её Лобачевским и старалась прикрыть лоб дочери чёлкой. Эту чёлку мама обязательно завивала баранкой с помощью специальных щипцов для завивки. Для школы Маше купили строгий брючный костюм, в котором она выглядела маленькой учительницей.

В классе к ней сразу подошёл какой-то пацан и ткнул в бок.

– Гляди, негр, – сказал он, хихикая, и указал пальцем на девочку за первой партой.

Девочка имела на голове бант не меньше Машиного, однако никакой чёлки у неё не было, волосы её вились, что называется, мелким бесом, а лицо и руки, в самом деле, отличались коричневым цветом.

– Сам ты негр, – ответила девочка. – Я красавица, вырасту, буду в журнале сниматься!

– Я тоже хочу в журнале, – призналась Маша.

Девочка смерила её оценивающим взглядом и пригласила сесть рядом.

– Если хочешь, значит, будешь! Слышала, «если очень захотеть, можно в космос полететь»? – спросила девочка.

Маша кивнула, конечно, она слышала, кто ж не слышал.

– Я Рита, – сообщила девочка.

– Я Маша, – в свою очередь представилась Маша.

– А ты иди отсюда, – велела Рита мальчику, – мы без тебя дружить будем.

– Да, – подтвердила Маша, хотя в этот момент ей стало немного жаль этого мальчика.

Дружба с Ритой Кудряшовой оказалось непростой. Риту дразнили негром все, кому не лень. Но это бы ещё полбеды, на все обзывательства Рита реагировала холодным презрением и, казалось, даже не особо переживала. Однако периодически кому-то из учеников престижной английской школы вдруг приходило в голову, что негров непременно надо бить, и тогда подружкам приходилось спасаться бегством. Рита жила в «точке» рядом со школой, поэтому бежали либо туда, либо в дом к Маше. Всё зависело от того, где их настигали непримиримые негроборцы. Парадные тогда уже снабдили кодовыми замками, поэтому необходимо было успеть набрать код, ввалиться в парадную и захлопнуть за собой дверь. Рита обычно бежала первой, Маша прикрывала. Считалось, она же не негр, её вроде и бить-то не за что, тем не менее ей периодически прилетало чьим-нибудь портфелем.

Рита проживала с мамой и бабушкой, хоть и как бы в «элитке», но в обычной «двушке». Отец Риты после окончания учёбы в Политехе, где и познакомился с её мамой, благополучно вернулся на родину и растворился в африканских просторах. Мама Риты по такому случаю считалась матерью-одиночкой и иногда получала в районной администрации посылки с западной гуманитарной помощью. Бабушка Риты, в детстве пережившая блокаду, постоянно твердила: «Лишь бы не было войны»! Она радовалась, что дочь и внучку никто не пожелал увезти в Африку, чтобы поселить в гарем. Этим гаремом она постоянно пугала Риту с Машей и заклинала, ни в коем случае не путаться с неграми и прочими непохожими на русского человека басурманами.

– Не будьте дурами, учитесь хорошо! Дурам один путь: в гарем прислуживать четвёртой женой!

Рита, хоть и безмерно уважала свою бабушку, пропускала её заклинания мимо ушей, училась она спустя рукава и всерьёз готовилась поступить в красавицы из журнала. Спрашивается, зачем красавице тригонометрия? Маша же очень боялась не только прислуживать в гареме, но и расстраивать папу, поэтому училась хорошо, и учителя постоянно ставили её Рите в пример. Разумеется, Маша тоже хотела сниматься в журнале в красивой одежде, но считала, что тригонометрия этому никак не помешает.

– Буду деньги считать, – обосновывала она Рите своё рвение в учёбе. – У красавицы из журнала должно быть много денег, а деньги любят счёт.

Мама Риты в суровые девяностые переквалифицировалась из инженера в бухгалтера и всячески одобряла Машу, а к мечте дочери относилась скептически. Она периодически лупила Риту за плохую учебу нейлоновой сеткой для продуктов, оставшейся в доме с советских времён. Машу никто никогда не лупил, наверное, потому что лупить её было не за что. Маша всегда соответствовала требованиям родителей к образцово-показательному чудо-ребёнку, которым всегда можно похвастаться друзьям и знакомым.

Мама Маши, случайно услышав о планах подруг стать журнальными дивами, долго хохотала.

– Где вы видели таких красавиц? Одна Лобачевский, вторая Анжела Дэвис! – сказала она.

– Кто это Лобачевский? – спросила Рита, видимо, про Анжелу Девис она уже слышала не раз и была в курсе, кто она такая.

– Лобачевский – это математик, – пояснила Маша. – Мама считает, что у меня большой лоб, и ей кажется смешным дразнить меня Лобачевским.

Маша видела портрет этого Лобачевского, и, если б он не был таким старинным, наверное, могла бы в такого влюбиться.

– Ты про нос забыла, – добавила мама и залилась счастливым смехом. – Нос у тебя тоже как у Лобачевского.

– А что не так с носом? – удивилась Рита, внимательно рассматривая нос подруги. – Нормальный нос, человеческий.

– Да ну вас. – Мама махнула рукой. – Друг другу мозги полощите глупостями разными. Никто вас ни в какой журнал не возьмёт!

К окончанию школы обе подруги вытянулись и стали самыми высокими в классе, особенно выросла Рита. Интеграция страны в мировое сообщество дала свои результаты, дразнить Риту негром перестали, и никому даже не приходило в голову, что негров за каким-то бесом нужно бить. Зато обеих подруг стали дразнить небоскрёбами, просить достать воробышка и нести всякую чушь, никак не повышающую самооценку девушек, переживающих тот период, когда подростки совершенно не нравятся себе сами. Маше пришлось признать, что мама права: и нос, и лоб у неё никуда не годятся. Рита в свою очередь страдала из-за волос, которые ещё больше увеличивали её рост и делали похожей на одуванчик. Перед самым выпускным она заявилась к Маше с машинкой для стрижки и стала умолять подругу сделать доброе дело, а именно: сбрить к чертям её шевелюру.

– Я буду как Холи Берри, вот увидишь! – заявила она.

– А если нет? – Маша боялась ответственности. – Вдруг не получится, что тогда?

– Плевать! – Рита махнула рукой. – Хуже не будет.

Она уселась на стул в Машином десятиметровом пенале и сунула Маше в руки машинку. Маша положила машинку на письменный стол, забрала все волосы Риты назад и скрутила в тугой узел. Рита, действительно, стала похожа на журнальную красавицу. До Холи Берри и Наоми Кемпбел, конечно, далеко, но что-то в Рите такое появилось, что приковывало к ней взгляд. Маша решительно взяла машинку, но волосы Риты не поддались, а машинка взвыла страшным голосом.

– Надо, наверное, сначала волосы покороче состричь, – предположила Рита.

– Ты где машинку взяла? – спросила Маша.

– У мамы, она сначала парикмахером хотела стать, ну, до бухгалтера, – пояснила та. – Момент, тут и ножницы есть, – Рита покопалась в сумке, заменяющей ей портфель, и выдала Маше ножницы.

Маша в парикмахерской не была ни разу, так как чёлку ей мама стригла самолично, а волосы она заплетала в косу, за которую её дразнили ещё и «Маша-косяша». Однако она как-то видела, как парикмахер стригла отца. Она примерилась и отхватила приличный клок похожих на пружинки волос Риты. После стрижки ножницами Рита стала похожа на чучело, и они обе долго хохотали, представляя, если она в таком виде явится на выпускной. Тем не менее чучельная причёска машинке уже поддалась, и в результате Рита, действительно, стала красавицей. Оказалось, что у неё длинная красивая шея, большие глаза и нос замечательный, совсем не как у Маши, а аккуратненький такой симпатичный носик. Оказалось, что и большие губы только украшают человека.

– Я тоже так хочу! – сказала Маша.

– Говно вопрос! – объявила Рита и схватилась за ножницы, но оказалось, Маша без волос выглядит гораздо хуже Маши с волосами. Видимо, белобрысые волосы нельзя состригать под корень.

– Лобачевский, какой же ты дурак! – сказала мама, придя с работы.

– Да! – согласился с ней папа и заплакал. Маша очень любила папу и этого вынести уже не смогла, поэтому сама разревелась.

Разумеется, выпускной для Маши был испорчен, несмотря на новое модное платье. Зато Рита вдруг стала невероятно популярна особенно среди бывших выпускников, заглянувших на школьное мероприятие. Маша наблюдала за веселящейся подругой с задних рядов сидений актового зала, сдвинутых в сторону по поводу выпускного мероприятия, и изо всех сил старалась не плакать от обиды.

– Слышь, Лисицина, – рядом с ней уселся Серёга Тимофеев, тот самый, который в первом классе так хотел удивить её присутствием в классе настоящего негра, – если покрасить голову в синий или зелёный цвет, то получится вполне неплохо. Лучше в зелёный, конечно, чтобы сразу было ясно, что человек лечится.

– Слышь, Тимофеев, – Маша слегка озверела и передумала плакать, – тебе-то точно уже никакая зелёнка не поможет, мажь не мажь.

Она встала и с гордо поднятой лысой головой покинула мероприятие. Кататься со всеми на кораблике Маша тоже не поехала. Что она на кораблике по рекам и каналам не каталась? Ещё как каталась и с бабушкой в детстве, и с мамой и папой, когда уже стала постарше! На кораблике с родителями катаются почти все Питерские дети школьного возраста со всех районов: и с Гражданки, и из Купчина, и из Ржевки, и из Колпина, и с Комендантского аэродрома, и из «сталинок» Московского. Даже дети из самого Центра, с Петроградки или с Васильевского острова, называемого Васькой, таким развлечением никогда не брезгуют. Кататься на кораблике интересно, когда тебе экскурсовод рассказывает, а когда никто на тебя внимания не обращает, вернее, обращает, но не так как хотелось бы, это такое себе мероприятие.

Рита не сразу обнаружила Машино отсутствие. Вернее, вспомнила она о Маше только тогда, когда кораблик уже завершил предписанный ему маршрут и приближался к пристани. Она позвонила подруге, удивилась, что та уже давно спит у себя дома в пенальной комнате, и сообщила, что ещё погуляет по городу с каким-то перспективным кадром. Маша отнеслась с пониманием. Перспективными кадрами не стоит пренебрегать.

Соответственно, о карьере фотомодели Маше пришлось забыть. Она поняла, что до настоящих красавиц ей далеко как до Марса, и поступила на учёбу в университет экономики и финансов, чтобы считать большие деньги этих самых красавиц, фотомоделей и прочих журнальных див. Поступила, как и положено чудо-ребёнку, на бюджет, потому что денег на оплату высшего образования дочери родителям скопить не удалось. Они честно старались, но в их влачащих жалкое существование научно-исследовательских институтах платили мало, а переучиваться на бухгалтеров или парикмахеров Машины родители не захотели из принципа. Ну, знаете, у советских собственная гордость и всё такое. Папа сказал, что имея медаль ВДНХ, которой он очень гордился, не гоже работать официантом. Мама тут с ним не согласилась и сказала, что имея медаль ВДНХ, не гоже ходить в дырявых носках, но сама тоже в официанты не пошла.

Рита, в отличие от Маши, никуда поступать не стала, хотя её мама, будучи бухгалтером, на платное образование денег скопила и очень хотела, чтобы девочки и дальше учились вместе, так как Маша очень хорошо на Риту влияет. Рита пропустила мимо ушей мамины желания и поехала покорять Московские журналы мод и тамошних модельеров.

– Погоди, я ещё до Парижа доберусь! – сказала она. – Зря, что ли, мы с этим французским парились?

Вторым языком в их английской школе был французский. Обе подружки, несмотря на разницу в оценках, прилично шпарили на английском, а вот французский обеим дался с большим трудом и оставлял желать лучшего.

– Лучше сразу в Нью-Йорк! – посоветовала Маша. – Он центр мира.

– Не-е-е, по моде французы главные, – возразила Рита со знанием дела.

– Смотри, только в гарем не попади, – на всякий случай предупредила Маша, ведь бабушка Риты уже ушла туда, откуда не возвращаются, и напомнить внучке про опасности, подстерегающие красавицу, которая плохо училась в школе, стало некому.

Со своей внешностью Маша больше не экспериментировала, послушно носила чёлку баранкой, как советовала мама, вот только косу отрастить уже не удалось, так, крысиный хвостик какой-то вырос. С хвостиком она особо не парилась и собирала его в резинку. На учёбу Маша несколько лет ездила на метро практически с берегов говноручья Гражданки в самый-самый центр города на набережную реки Фонтанки. Вероятно, Фонтанка тоже в своё время выполняла функции говноручья, но центр города это вам не какая-нибудь новостройка, там всё-таки как-то чистят. Хотя один раз, стоя на берегу этой самой Фонтанки в романтическом настроении, Маша увидела, как из какой-то трубы под набережной выплывают вполне себе человеческие какашки. Откуда-то в голове всплыло слово «коллектор», и после этого она с жалостью смотрела на завсегдатаев пляжа Петропавловской крепости и никогда не стремилась посетить это прекрасное место.

Учиться в университете Маше понравилось, так же ей понравилось и ездить в метро, она разглядывала людей и придумывала про них разные занимательные истории. В метро же она и познакомилась с Антоном. Его принесло людским потоком на станции «Площадь Мужества» и буквально швырнуло на Машу, стоящую в торце вагона. Он извинился, упёрся руками в стенку вагона и спиной сдерживал толпу, напирающую сзади. Это Маше понравилось, и она ему благодарно улыбнулась. На станции «Невский проспект» он вышел из метро вместе с ней, проводил до института и взял телефон. Оказалось, что у них много общего, включая всё ту же Гражданку, с той лишь разницей, что у Антона не было геройского деда и научной бабушки, поэтому он проживал с родителями в «двушке», но комната у него была такая же десятиметровая, похожая на пенал. Учился он в университете телекоммуникаций, который находился неподалёку от Машиного финансового на углу Невского и набережной Мойки. После окончания Антон планировал работать в «Мегафоне», так как у его родителей имелись там серьёзные связи на самом верху. Антон Маше очень нравился, у него были пушистые ресницы и открытая улыбка. Казалось, он сошёл с агитационного плаката за всё хорошее против всего плохого. Сначала они ходили в кино и целовались там в тёмном зале, потом стали встречаться то у него, то у неё, пока родители были на работе. Приходилось пропускать занятия, и Маша чуть не завалила сессию, что при учёбе на бюджете является непозволительной роскошью. Было бы большим преувеличением сказать, что секс с Антоном настолько ей нравился, чтобы ради него она была готова оставить учёбу. Соответственно, после плохо сданной сессии свидания с героем-любовником она постаралась сократить. Антона это категорически не устроило, и он решил брать быка за рога, а именно: съезжаться с Машей для совместного проживания. О свадьбе речи не шло, ведь надо же сначала пожить вместе, проверить, как оно пойдёт. В этом Маша была с Антоном полностью согласна, она не соглашалась только с тем, что он планировал съезжаться с Машей не у себя, а в квартире её родителей.

– Как ты не понимаешь, у твоих и метров, и комнат больше, – убеждал он Машу во время каждого свидания.

Маша в свою очередь предлагала всё-таки сначала закончить учёбу, устроиться на работу и снять для совместного проживания какую-нибудь скромную квартирку или даже комнату в коммуналке. Ведь нельзя же так вот явиться к родителям и сказать им, чтоб потеснились. Антон не соглашался, считал, что так всю жизнь можно прождать неизвестно чего, а родители могли бы и потесниться, раз детям надо. Это же родительская обязанность!

Маша к тому моменту уже понимала, что если Антону что-то втемяшилось в голову, то переубедить его – дело немыслимое. Кроме того, он очень хорошо, практически досконально знал всё-всё про родительские обязанности, про приватизацию жилья, про то, кому и что положено в соответствие с действующим законодательством. Правда, она плохо себе представляла, как вдруг сможет заявить папе, что у них в квартире будет проживать посторонний родителям Антон для удобства занятий сексом с Машей в ночное время, чтобы не отвлекать её от учёбы на этот секс в дневное. Хотя, папе, наверное, это ещё как-то можно было бы объяснить, а вот маме…

В отличие от мамы Риты, Машина мама никогда не лупцевала дочь тем более плетёной сеткой, но она могла посмотреть таким взглядом, что лучше бы уж лупцевала. В самый разгар Машиных метаний и размышлений о том, как познакомить Антона с родителями и сказать им, что из-за этого человека они обязаны потесниться, из столицы на выходные по случаю майских праздников приехала Рита. Подруги регулярно созванивались, но о своих успехах в деле покорения мира московской моды Рита особо не распространялась, говорила, что учится в специальной школе моделей, подрабатывает переводчицей, снимает с какими-то девчонками квартиру, и всё у неё идёт по плану. Выглядела Рита просто шикарно, похудела и сделалась ещё краше. Ни дать, ни взять та самая «чёрная пантера», только ещё лучше, потому что не такая уж и чёрная. Разумеется, Маша сразу же решила познакомить её с Антоном. Кто, как не лучшая подруга, могла по достоинству оценить Машин выбор, порадоваться за неё, да ещё посоветовать, как лучше преподнести этот выбор родителям?