Человек, который не выходит на снимках

Глава третья. Ближний круг

Приглашение это застало Вересова врасплох, хотя он и виду не подал. Обедать у подозреваемых он не любил: за столом люди ведут себя как на сцене, а ему нужны были они не на сцене, а за кулисами. Но отказываться было нельзя — банкир, судя по всему, привык, что его приглашения принимают. И Вересов, взвесив, решил: обед так обед. Заодно, рассудил он, и поглядим, каков этот ближний круг на расстоянии вилки.

Утро перед обедом он потратил с толком: переменил сюртук на свежий, выбрился тщательнее обычного, а в боковой карман, по давней привычке, сунул маленький блокнот в клеёнчатой обложке — для наблюдений, которые на людях не запишешь. Макар, помогавший ему застёгиваться, всё допытывался, «не в острог ли барин собрался, что ли, — такой нарядный». Вересов отвечал, что в остроге он уже бывал и нарядным, и не очень, а нынче едет туда, где острог, может статься, пострашнее, только без решёток.

Обедать Вересова оставили не то чтобы по доброте душевной — Веденеев просто не умел отпускать человека, не выжав из него толку, а Вересов, со своей стороны, не умел отказываться от обедов, на которых подают главное блюдо — сведения. Так что к пяти часам он уже сидел в столовой особняка на Морской, за столом, накрытым на шестерых, и с любопытством натуралиста разглядывал тех, кто составлял ближний круг Петра Аристарховича.

Впрочем, до обеда было ещё время, и Вересов, явившись в особняк пораньше, успел рассмотреть то, что в прошлый раз, на ходу, от него ускользнуло. А рассмотреть было что.

В прихожей, у самых дверей, стояла подставка для тростей и зонтов — и в ней, среди прочего, торчала трость, какой Вересов давно не видывал: чёрного дерева, с набалдашником литого серебра, изображавшим, судя по всему, голову борзой. Рядом, на вешалке, висела шуба на собольем меху — молодая, щегольская, не чета хозяйским. И Вересов, человек, привыкший читать прихожие, как иные читают газеты, отметил про себя и трость, и шубу, и ещё то, что швейцар, принимая его, поглядел сперва на него, а потом — куда-то вверх, на лестницу, с тем особенным, выжидающим выражением, с каким глядят люди, ждущие, что им вот-вот скажут, кого пускать, а кого нет.

— Вас, господин фотограф, — сказал швейцар, понизив голос, — просили обождать в малой гостиной. Хозяин-с заняты. А молодой барин, — он кашлянул, — молодой барин изволят быть у себя.

И Вересов, следуя за ним по лестнице, подумал, что в этом доме, где полгода завешивают зеркала, как при покойнике, даже швейцар говорит о живых людях так, будто те уже наполовину призраки.

Ожидание обеда затянулось, и Вересов, предоставленный самому себе в большой гостиной, успел оглядеться так, как умел оглядываться только он: не украдкой и не в лоб, а тем ровным, хозяйским взглядом, каким читают комнату, прежде чем снять её. Комната говорила о хозяине больше, чем тот сказал бы о себе сам. Всё здесь было дорого, добротно и слегка холодно — как в банке, где даже кресла сидят навытяжку. По стенам, в тяжёлых рамах, висели портреты: вот Веденеев молодой, при непокорном чубе; вот он же с женой — покойной, догадался Вересов по чёрной ленте, опоясывавшей раму; вот покойная одна, в чепце, со взглядом тихим и, как водится на посмертных ретушах, чуть удивлённым.

Вересов задержался у этого портрета. Женщина смотрела на него спокойно и, как ему показалось, без всякого укора — так смотрят со стен люди, которым уже нечего бояться. «Вот, значит, как, — подумал он. — Полгода вдовец смотрит в пустые карточки, а в доме — портрет покойницы. Тут и здоровый-то начнёт видеть то, чего нет». Он перевёл взгляд на простенок между портретами, где торчал свежевбитый гвоздь, ещё без рамы, и отчего-то подумал, что именно сюда хозяин, надо полагать, собирался повесить свой новый портрет. Тот самый, на котором вместо него вышло кресло.

Вошёл он не через дверь, а как-то сразу, точно был в гостиной всегда и только ждал повода обнаружиться: молодой человек лет двадцати пяти, в отлично сшитом сюртуке, с перчатками в руке и с тем особенным, слегка скучающим изяществом, какое даётся не воспитанием, а привычкой к деньгам. Волосы его были тщательно прибраны, усы едва намечены, и весь он, от пробора до лаковых штиблет, являл собою образцового петербургского племянника — из тех, что служат не столько по делу, сколько при дядюшке.

Держался он с Вересовым так, как держатся с человеком нанятым: вежливо и чуть свысока, с той небрежной приветливостью, за которой не стоит ровно ничего. Но Вересов, привыкший за годы практики читать людей по лицам, как другие читают по складам, сразу отметил две вещи: что улыбка у этого молодого человека живёт на губах отдельно от глаз, и что на фотографа он взглянул не как на случайного гостя, а как на противника, которого заранее прикидывают на вес.

Ждать гостей пришлось недолго, и Вересов был рад этому: в домах, где неладно, ожидание всегда тянется дольше обычного, точно самый воздух сгущается и не пускает время вперёд. Гостиную, в которую его провели, он успел разглядеть всю — от лепного потолка, чуть потемневшего по углам, до бронзовых часов на камине, стоявших почему-то не на месте, а боком, словно их кто-то в спешке переставил и забыл поправить. Таких мелочей Вересов не пропускал никогда: он знал, что в доме, где завелось своё, тайное, вещи начинают жить не так, как прежде, — и выдавать хозяев пуще всякой прислуги.

Потому и первым явившегося гостя он встретил, уже кое-что зная о нём наперёд: по тому, как в прихожей небрежно, с размаху, сбросили на руки лакею шинель, по голосу, молодому и самоуверенному, долетевшему из-за двери раньше самого гостя. Так входят в дом только свои — или те, кто давно и прочно считает себя своим.

Первым явился племянник. Борис Степанович Веденеев оказался именно таков, каким его описывали в городе: лет двадцати пяти, невысок, строен, одет так, что фрак сидел на нём как влитой, а не как на вешалке, — и с тем приятным, располагающим лицом, какое бывает у молодых людей, которым всё на свете даётся легко, кроме, может быть, денег. Он вошёл, поцеловал дяде руку — нет, сначала поклонился, потом поцеловал, — и перевёл на Вересова взгляд, в котором было ровно столько приветливости, сколько нужно, чтобы не показаться ни холодным, ни назойливым.

— А, тот самый господин Вересов, — сказал он, улыбаясь одними губами. — Наслышан. Дядюшка, я гляжу, решился наконец прибегнуть к знаменитости. И правильно. Я всегда говорил: ежели наука бессильна, надобно звать того, кто умеет смотреть в тёмную комнату.

— Отчего же сразу в тёмную, — отозвался Вересов, — у меня и в светлой неплохо выходит. А вы, стало быть, в курсе дядюшкиных… затруднений?

— А кто ж в доме не в курсе, — пожал плечами Борис. — Полгода, почитай, живём как при покойнике, извините за прямоту: зеркала завешаны, дядюшка не снимается, лампы по ночам не гасит. Мы все извелись. Я уж и к докторам его водил, и к профессору одному, — он понизил голос, — к нервному. Всё без толку. Говорят, переутомление.

— И что ж, переутомление на снимках, по-вашему, как выглядит? — полюбопытствовал Вересов.

— А вот это, — Борис развёл руками с изяществом человека, признающего чужую правоту, — уж вам виднее. Я в вашем ремесле профан. Я, знаете, и сам-то сниматься не люблю: говорят, выхожу на карточках глупее, чем есть.

Вересов хотел было заметить, что на карточках, по крайней мере, люди выходят, — но в столовую уже вкатился второй гость, и Вересов прикусил язык: смотреть было на кого.

Пока Борис, закончив разговор, отходил к окну — встать вполоборота, как встают люди, знающие, что на них смотрят, — Вересов глядел ему вслед и, по давней своей привычке, прикладывал к человеку ту мерку, какую прикладывал ко всем, кого видел впервые: что этот человек прячет. Не то, разумеется, прячет ли он что-нибудь — все прячут, это как нос, у всякого есть. А что именно и как давно. Племянник прятал, судя по всему, многое и умело: улыбался одними губами, глядел приветливо и при этом ровно так, чтобы собеседнику всё время казалось, будто это он, собеседник, чего-то недоговаривает. Так умеют глядеть люди, которым с детства приходилось быть приятными за двоих: за себя и за того, кто платит.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.