Когда ты рядом
- -
- 100%
- +
— Ты плохо спал? У тебя круги под глазами.
— Нормально спал.
— Я тебе писала в час ночи, а ты не ответил.
— Я спал, — повторил он, хотя на самом деле в час ночи он лупил по барабанам до кровавых мозолей.
Лера чуть нахмурилась — на секунду, не дольше. Потом улыбка вернулась.
— Ладно. У меня новость. Папа договорился с директором. Нам дают большой зал для фестиваля. Я сказала, что ты хочешь что-то сделать. Музыкальное. Директор в восторге. Говорит, это поднимет престиж школы. Я сказала...
— Лера, — перебил он. — Я не просил.
Она замерла. В глазах — молния. На секунду Дан увидел настоящую Леру: хищницу, которая не терпит, когда добыча огрызается.
— Ты не просил, — медленно повторила она. — Но ты же хочешь выступить? Ты мне сам говорил, что музыка для тебя важна. Я помогаю. Или ты против?
Я говорил, что музыка важна. Я не говорил, что хочу делать это с тобой.
Но вслух он сказал другое:
— Я просто хочу сам разобраться с программой. Ладно?
Лера помолчала. Потом улыбнулась — тепло, почти нежно. И Дану стало тошно, потому что он знал: за этой улыбкой — расчёт.
— Конечно, милый. Разбирайся. Но если что — я рядом.
Она поцеловала его в щёку и уплыла по коридору. Свита подтянулась мгновенно — две безымянные подружки, которых Дан называл про себя «Тень-один» и «Тень-два». Они всегда двигались синхронно, как рыбы-прилипалы.
Дан выдохнул и пошёл к лестнице. До звонка оставалось пять минут. Нужно было занять своё место в классе, надеть маску прилежного ученика, отвечать на вопросы, улыбаться, кивать. Обычный день. Обычная жизнь.
На лестнице его догнал знакомый силуэт.
— Привет, звезда, — Кир возник сбоку, как всегда бесшумно. Сегодня он был в косухе с нашивками и с новой серёжкой в брови. — Как спалось на облачке славы?
— Иди ты.
— Не могу. У меня имидж — я всегда иду против течения. — Кир пристроился рядом, шагая через ступеньку. — Слушай, я тут подумал насчёт текста для «Зверя». Третий куплет провисает. Слишком сопливо. Надо жёстче.
— Я думал, третий куплет — твоя часть.
— Моя. Но я застрял. Может, вместе допишем?
Дан кивнул. Они поднялись на третий этаж, и тут Кир вдруг остановился.
— О, глянь. Это та самая.
— Кто?
— Тень за стеной.
Дан проследил за его взглядом. У кабинета 302 стояла девушка. Невысокая, в чёрном оверсайзе, с рюкзаком, который явно был ей велик. Волосы тёмные, длинные, закрывали пол-лица. Она стояла, прижавшись к подоконнику, и листала что-то в телефоне, но было видно, что она не читает — просто прячется за экраном.
— С чего ты взял?
— Интуиция, — Кир прищурился. — Она новенькая. Я вчера её видел у гаражей.
— У гаражей?
— Ага. Шла оттуда поздно вечером. Я ещё подумал: какого лешего здесь делает девчонка в одиннадцать ночи? А теперь смотри — она в нашей школе. Совпадение? Не думаю.
Дан вгляделся в девушку. Она подняла голову, и на секунду их взгляды встретились. У неё были странные глаза — светлые, почти прозрачные, как выцветшая акварель. И в этих глазах было что-то, что заставило Дана замереть на полсекунды дольше, чем следовало.
Узнавание.
Она смотрела на него так, будто знала. Будто видела его настоящего — там, в гараже, без маски, без короны, без Леры.
Потом она опустила глаза, и момент прошёл.
— Новенькая, — повторил Кир. — Мишень для Леры. Ставлю сотку: до конца недели она её сожрёт.
— Зачем ты так? Ты её даже не знаешь.
— А зачем мне её знать? Школа — это экосистема. Крупные хищники жрут мелких. Я, как старый шакал, наблюдаю со стороны и пишу тексты. Кстати, если Лера начнёт на неё охоту, может, выйдет неплохой трек. «Тишина перед криком» — представляешь?
Дан не ответил. Он смотрел, как новенькая заходит в кабинет — тихо, стараясь занимать как можно меньше места. В ней было что-то, чего он не мог объяснить. Может, дело в том, как она двигалась — осторожно, как человек, который привык ждать удара. А может, в том, что она слушала его музыку три месяца подряд и ни разу не попыталась подойти.
Кир тронул его за плечо:
— Эй. Звонок. Пошли.
— Иду.
Они вошли в класс. Дан занял своё место, чувствуя спиной взгляд новенькой. Он не оборачивался. Он смотрел в окно — туда, где за школьным двором прятались гаражи.
Если ты меня слышала, — подумал он, — ты знаешь то, чего не знает никто.
И эта мысль пугала его больше, чем все угрозы отца.
Урок истории тянулся бесконечно. Историчка — Марья Сергеевна — бубнила про реформы Столыпина, и Дан механически записывал даты, не вникая в смысл. Голова была занята другим.
Он думал о фестивале. Лера уже вписала его в программу без спроса. Значит, назад дороги нет. Если он откажется — она разозлится, а злая Лера была страшнее отца. Она умела бить словами — так, что шрамы оставались надолго. В прошлом году она рассорила двух подруг только потому, что одна из них надела «неправильное» платье на вечеринку.
С другой стороны — выступить на школьном фестивале значило раскрыться. Показать всем, что он не просто капитан команды, не просто парень Леры. Что у него есть что-то своё. Музыка. Группа. Кир.
Отец узнает.
При этой мысли внутри всё сжалось. Дан представил его лицо, когда кто-нибудь из «доброжелателей» пришлёт видео. «Мой сын — рок-звезда? Позор. Недомужик». И следом — вечер, крик, летящая в стену посуда, и мать, которая будет сидеть на кухне и делать вид, что ничего не слышит.
— Соболева, к доске.
Голос учительницы вырвал его из раздумий. Соболева? А, новенькая.
Ася. Так её звали.
Она поднялась с задней парты и пошла к доске — медленно, словно каждый шаг давался с трудом. Дан заметил, как она сжимает ручку — точь-в-точь как он сам сжимал барабанные палочки. У неё дрожали пальцы.
— Расскажите нам о причинах революции 1905 года, — велела историчка.
Ася встала у доски. Класс затих. Не потому что всем было интересно про революцию — потому что все смотрели на новенькую, как на зверька в зоопарке. Лера повернулась вполоборота, и на её губах заиграла та самая улыбка, которую Дан хорошо знал. Улыбка хищницы перед броском.
— Причины революции... — начала Ася. Голос у неё был тихий, но ровный. — К началу двадцатого века в России накопился комплекс социально-экономических противоречий. Прежде всего — аграрный вопрос. Крестьяне страдали от малоземелья...
Она говорила чётко, по делу, и Дан невольно заслушался. Новенькая явно знала материал. Но Лере было плевать на материал.
— Соболева, — перебила она, не поднимая руки, — а скажи-ка, это правда, что ты из интерната?
В классе повисла тишина. Дан увидел, как Ася замерла. Ручка в её пальцах дрогнула.
— Лера, — одёрнула историчка, — мы на уроке. Хочешь спросить — подними руку.
— Я просто уточняю, — Лера пожала плечами. — А то девочки говорят, у неё справка какая-то. Невролог, психиатр... Интересно, это не заразно?
По классу прокатился смех. Дан смотрел на Асю. Она стояла у доски, прямая, как струна, но он видел, как побелели её костяшки, как напряглась шея. Он видел это сотни раз — на тренировках, когда новичков травили за ошибки. Видел в зеркале, когда отец замахивался.
И тут Ася сделала то, чего он не ожидал.
Она медленно повернулась к Лере, посмотрела ей прямо в глаза и сказала — тихо, но отчётливо, так, что слышал весь класс:
— Лера, а скажи-ка, это правда, что твой папа купил тебе титул «Мисс школы» за спонсорский взнос?
Тишина стала звенящей.
Лицо Леры вытянулось. На секунду она потеряла контроль — рот приоткрылся, в глазах вспыхнула ярость. Свита замерла. Кто-то ахнул. Кто-то прыснул.
— Что ты сказала? — голос Леры стал на полтона выше.
— Я просто уточняю, — ответила Ася тем же тоном. — А то девочки говорят.
Класс взорвался. Кто-то засмеялся в голос, кто-то застучал по парте. Историчка застучала указкой:
— Тихо! Тихо! Лера, Соболева — обе к директору после урока!
Лера развернулась на стуле, и Дан увидел её лицо — белое от гнева, с красными пятнами на скулах. Такой он её не видел никогда. Её публично унизили. И сделала это новенькая. Серая. Тихая. Моль, которая вдруг показала зубы.
Ася вернулась на место. Мира — та самая рыжая — пихнула её локтем и что-то зашептала восхищённо. Но Дан смотрел не на Миру. Он смотрел на Асю. Она села, опустила голову, и на секунду из-под чёлки блеснули глаза — не серые, не прозрачные, а стальные.
Ты не Моль, — подумал Дан. — Ты кто-то другой.
И впервые за долгое время ему захотелось узнать кого-то поближе.
После урока Лера вылетела из класса первой, даже не взглянув на Дана. Свита порскнула за ней. Ася осталась сидеть, собирая вещи. Мира что-то говорила ей, активно жестикулируя, но Ася только кивала.
Дан поднялся и пошёл к выходу. Проходя мимо её парты, он замедлил шаг. На секунду их глаза снова встретились. Ася смотрела на него — всё с тем же непонятным узнаванием.
— Смело, — сказал он негромко.
Она чуть приподняла бровь:
— Что?
— То, что ты ей ответила. Смело.
— Это не смелость. Это самозащита.
— Одно и то же, когда ты в меньшинстве.
Она помолчала. Потом уголок её губ дрогнул — не улыбка, скорее намёк на неё.
— Ты говоришь так, будто знаешь, каково это.
Дан не ответил. Он смотрел на неё — и чувствовал, как под маской что-то трещит. Крошечная, тонкая трещина в идеально отлаженном механизме.
— Может, знаю, — сказал он наконец.
И вышел из класса.
В коридоре его ждал Кир. Он стоял, прислонившись к стене, и ухмылялся.
— Ну что, капитан, кажется, твоя девушка нашла себе врага.
— Лера не моя девушка.
— О-о-о. — Кир театрально поднял брови. — Вот как. Новости. И с каких это пор?
Дан не ответил. Он смотрел на дверь класса, за которой осталась Ася, и в голове крутился один-единственный образ: тень за бетонной стеной, ночной ритм и тишина, которая слушала его музыку три месяца.
Ты кто такая, Соболева?
Глава 4. Перваякровь
Ася.
После урока Ася думала, что самое страшное — это слова.
Она ошибалась. Слова были только началом.
Звонок с урока истории прозвенел, как сигнал к старту. Ася вышла из класса на ватных ногах, чувствуя спиной жгучий взгляд Леры. Та не сказала больше ни слова — просто вылетела в коридор, оставив за собой шлейф дорогих духов и невысказанной угрозы. Но Ася знала: это не конец. Это даже не начало конца. Это затишье.
— Ты с ума сошла? — Мира догнала её у лестницы. Глаза у неё горели — смесь ужаса и восторга. — Ты только что объявила войну самой популярной девушке школы. При всём классе. Ты понимаешь, что теперь будет?
— Она первая начала, — сказала Ася.
— Да, но есть правило: Лера начинает — Лера заканчивает. А ты перебила её на середине. Такого не прощают.
— Что она мне сделает? Вызовет на дуэль?
Мира хмыкнула, но веселья в этом хмыке не было.
— Хуже. Она сделает так, что тебя здесь сожрут по кусочку, а ты даже не поймёшь, кто именно откусил первый.
Они спускались по лестнице, и Ася чувствовала на себе взгляды. Не те, что были утром — оценивающие, равнодушные. Теперь в них появился интерес. Опасный интерес, какой бывает у прохожих, которые замедляют шаг у места аварии. Она стала событием. Новенькая, которая дала отпор. Это либо возносило на пьедестал, либо делало мишенью.
Ася знала, что пьедестала ей не видать.
В столовой было людно и шумно. Ася взяла поднос, машинально выбрала что-то из еды — кажется, суп и кусок хлеба — и оглянулась в поисках свободного стола. Мира тянула её в дальний угол, подальше от эпицентра, где за большим овальным столом уже восседала Лера.
— Сюда, — скомандовала Мира. — У нас тут резервация для ботаников.
— А это безопасно?
— Относительно. Сюда долетают только словесные снаряды, не физические.
Они сели. Ася попыталась есть, но суп был безвкусным, а хлеб застревал в горле. Она смотрела в тарелку и уговаривала себя не поднимать голову. Если не смотреть на них, может, они не заметят. Может, пронесёт.
Не пронесло.
— О, смотрите! — голос Леры разрезал шум столовой, как скальпель. — Наша новенькая. Та самая, которая у нас эксперт по революциям.
Ася подняла глаза. Лера стояла у своего стола, опершись на спинку стула, и говорила достаточно громко, чтобы её слышала половина зала.
— Девочки, — продолжала она, обращаясь к свите, — вы знали, что Анастасия Соболева перевелась к нам по специальной программе? Для особенных детей.
— В смысле? — подала голос одна из Теней, явно по сценарию.
— В смысле — с отклонениями. У неё справка. Психиатр, невролог, что там ещё... Мамочка, наверное, еле выбила. Бедняжка.
По столовой прокатилась волна смешков. Ася почувствовала, как лицо заливает жаром. Пальцы, сжимавшие ложку, онемели.
— Лера, отстань, — негромко сказала Мира. — Это не смешно.
— Ой, Мирослава, ты всё ещё с ней? Я думала, ты умнее. Или тебе просто нравится коллекционировать неудачников?
— А тебе нравится быть стервой на публику? У тебя это отлично получается.
Смех стал тише. Кто-то из дальних столов повернулся — начиналось шоу. Ася чувствовала, как воздух в столовой сгущается. Так бывает перед грозой — сначала тишина, потом вспышка.
Лера медленно подошла к их столу. Каблуки цокали по плитке — ритмично, как метроном. Она остановилась напротив Аси, упёрлась ладонями в край стола и наклонилась так, что их лица оказались совсем близко.
— Слушай сюда, Соболева, — голос стал тише, но от этого только опаснее. — Ты думаешь, раз ты мне ответила разок, ты теперь крутая? Ты никто. Ты пустое место. И я сделаю так, что ты пожалеешь о каждом слове.
— Зачем тебе это? — спросила Ася, и собственный голос показался ей чужим — слишком ровным, слишком спокойным. — Ты меня даже не знаешь.
— А зачем мне тебя знать? Ты просто грязь на моём полу.
Лера выпрямилась, оглянулась на зал — убедиться, что аудитория смотрит — и лёгким движением опрокинула поднос Аси. Суп полетел на колени, хлеб упал на пол, ложка звякнула о плитку. По столовой пронёсся смех — громче, смелее, с явным облегчением: хищница показала зубы, иерархия восстановлена, можно расслабиться.
Ася сидела неподвижно. Горячий суп пропитывал джинсы, но она почти не чувствовала. Она чувствовала другое — знакомую пустоту внутри, которая открывалась в такие моменты. В прошлой школе это называлось «отключка». Учителя думали, что она задумывается. Врачи говорили — защитная реакция. Ася называла это «режим ноль». Когда боль становится невыносимой, ты просто перестаёшь её чувствовать. Ты выходишь из тела, оставляя его разбираться с реальностью самостоятельно.
— Эй! — голос Миры прорвался сквозь вату. — Лера, ты переходишь границы!
— Границы? — Лера засмеялась. — Мирослава, границы для тех, у кого есть территория. А у вас её нет.
Она развернулась и пошла обратно к своему столу — победительница. Свита расступилась, принимая её, как королеву в тронный зал. Кто-то из парней хлопнул Лере, кто-то присвистнул. Остальные просто смотрели — с облегчением, что мишенью стала не она, не он, а кто-то другой.
Мира достала салфетки и принялась промокать Асины джинсы.
— Не смей плакать, — зашептала она. — Слышишь? Не смей. Если заплачешь — они победили.
— Я не плачу, — сказала Ася.
И это было правдой. Глаза были сухими. Внутри была пустота. Огромная, белая, звенящая, как выключенный телевизор.
— Вот и правильно. Давай встанем и уйдём. Спокойно, медленно, как будто нам плевать.
— Мне плевать.
— Вот и отлично. Пошли.
Они встали. Ася нагнулась, подняла ложку и положила на пустой поднос. Руки не дрожали. Ноги слушались. Она прошла через всю столовую, чувствуя спиной десятки глаз, и ни разу не обернулась.
У самого выхода она вдруг столкнулась взглядом с Даном.
Он сидел за дальним столом — с командой, с Пашей и остальными. Перед ним стоял нетронутый обед. Он смотрел на неё. Не так, как другие — не с любопытством, не с насмешкой. С чем-то другим. С узнаванием.
Он знает, — подумала Ася. — Он знает, каково это.
Она отвела взгляд первой.
После уроков Мира вызвалась проводить Асю до дома.
— Не надо, — сказала Ася. — Я сама. Мне полезно побыть одной.
— Полезно? После того, что было?
— Именно после того, что было.
Мира помялась, явно не желая оставлять новую подругу одну, но в конце концов сдалась.
— Ладно. Но если что — звони. Я серьёзно. У меня телефон всегда включён. И я живу в двух остановках.
— Спасибо, Мира.
— За что?
— За то, что ты единственная, кто сел со мной.
Мира улыбнулась — тепло, без всякой театральщины.
— Эй. Ботаны должны держаться вместе. Иначе хищники нас сожрут.
Она махнула рукой и скрылась за поворотом. Ася осталась одна на школьном крыльце.
День клонился к вечеру. Солнце уже цеплялось за крыши пятиэтажек, и длинные тени перечёркивали двор. Ася глубоко вдохнула холодный осенний воздух и медленно пошла в сторону дома.
Дом. Какая ирония. Она не чувствовала себя дома нигде — ни в старой квартире, ни в новой. Там были мама с её бесконечными звонками, папа с его вечным «не подписывай ничего без меня», коробки, которые она так и не разобрала, и тишина, которая была хуже крика.
Но где-то за этими домами, за ржавыми гаражами, была другая тишина. Та, в которой рождалась музыка.
Ася не заметила, как ноги сами свернули не к подъезду, а в сторону гаражного кооператива. Она просто шла — и вдруг оказалась там. Знакомая бетонная коробка, железная дверь с облупившейся краской, мутное окошко под потолком. Гараж номер четырнадцать.
Она не знала, кто там играет. Не знала, придут ли они сегодня. Но ей нужно было услышать этот ритм снова. Он был единственным, что заглушало голос Леры в голове. Единственным, что возвращало её в тело из режима «ноль».
Ася села на старый ящик у стены, обхватила колени руками и стала ждать.
Они пришли через час.
Сначала появился Кир — в своей косухе, с бас-гитарой в чехле за спиной. Он заметил Асю издалека и замер.
— О. Тень.
— Меня зовут Ася.
— Я знаю. Соболева. Ты сегодня устроила шоу в столовой.
— Это Лера устроила шоу. Я просто сидела.
Кир хмыкнул и присел на корточки рядом.
— Знаешь, что я понял за три года в этой школе? Лера никогда не нападает просто так. Ей нужна причина. Иногда причина — это просто твоё существование.
— Я заметила.
— И ты всё равно здесь сидишь. Ждёшь кого-то?
— Я жду музыку.
Кир прищурился. Его глаза — тёмные, с вечной искоркой сарказма — вдруг стали серьёзными.
— Ты та, кто слушает за стеной? Три месяца?
Ася кивнула.
Кир присвистнул.
— А Дан знает?
— Не уверена.
— Так. Это интересно. — Он помолчал, явно что-то прикидывая. — Ладно, Соболева. Раз уж ты здесь, давай знакомиться по-настоящему.
Он протянул руку — худую, с обгрызенными ногтями и парой серебряных колец:
— Кир. Басист, автор текстов, главный изгой и по совместительству голос разума в этом бардаке. Будем дружить?
Ася посмотрела на его руку. Потом на его лицо — колючее, насмешливое, но без намёка на фальшь. И пожала.
— Ася. Художница, новенькая и, кажется, главная мишень твоей одноклассницы.
— Принято. — Кир легко поднялся. — Тогда слушай, художница. Раз ты всё равно здесь, заходи внутрь. Хватит мёрзнуть за стеной. Сегодня у нас новая песня. Будешь первым слушателем.
— А Дан? Он не будет против?
— Дан? — Кир усмехнулся. — Дан будет в бешенстве. Но это его вечное состояние. Пошли.
Он открыл железную дверь, и Ася впервые переступила порог гаража номер четырнадцать.
Внутри пахло бензином, старой кожей и чем-то металлическим. Стены были завешаны яичными лотками — для звукоизоляции, догадалась Ася. В углу громоздилась барабанная установка — потёртая, с облупившейся эмблемой, но собранная с любовью. У стены стояли усилители, опутанные проводами. На полу — ковёр, протёртый до дыр. Единственная лампочка под потолком давала тусклый жёлтый свет.
И здесь было прекрасно.
— Располагайся, — Кир кивнул на старый диван у стены. — Сейчас подтянется наш великий и ужасный.
Ася села, оглядываясь. На стене, над барабанами, висел лист ватмана с наброском логотипа группы — стилизованные буквы «НС», перечёркнутые молнией.
— «Нервный срыв»? — прочитала она вслух.
— Ага. Дан придумал. Говорит, это его естественное состояние.
Дверь гаража лязгнула, и внутрь вошёл Дан.
Он был в той же толстовке, что и в школе, но теперь она была мятой, а волосы взъерошены, как будто он долго тёр лицо ладонями. В руке — рюкзак с палочками. Он шагнул в круг света и замер, увидев Асю.
— Какого чёрта?
— Привет, дорогой, — Кир театрально поклонился. — У нас гостья. Познакомься: Ася Соболева, она же Тень-за-стеной. Оказывается, мы с ней сегодня учились в одной школе. Мир тесен.
Дан молчал. Он смотрел на Асю, и она видела, как в его глазах борются эмоции — удивление, злость, недоверие и что-то ещё, чему она пока не могла подобрать имя.
— Ты? — сказал он наконец. — Ты три месяца сидела там?
— Да.
— Зачем?
— Музыка.
— Что «музыка»?
— Ваша музыка. Она... — Ася замялась, подбирая слова. — Она заглушает то, что я не хочу слышать.
Дан шагнул ближе. Теперь он стоял прямо перед ней — высокий, напряжённый, сжимающий рюкзак так, что побелели костяшки.