(Не) его игрушка

Глава 1. Дочь своего отца

Москва, начало сентября. За три месяца до контракта.

Утро пахло машинным маслом и отчаянием.

Я стояла у ворот завода и смотрела, как рабочие выносят из проходной коробки с личными вещами. Пятьдесят три человека. Пятьдесят три семьи. И в каждой — свой кредит, своя ипотека, свои больные дети. А теперь — сокращение. Третья волна за последние полгода.

Небо над Москвой было серым, тяжёлым, словно его накрыли старым одеялом. Сентябрь только начался, но уже пахло осенью — прелой листвой, сыростью и чем-то ещё, неуловимо грустным. Я поёжилась в своём тонком пиджаке. Купить новое пальто в этом году не получилось — все деньги уходили на латание дыр в заводском бюджете.

— Алиса Дмитриевна, ну сколько можно? — ко мне подошёл Семеныч, начальник цеха, пожилой мужик с руками, похожими на корни дуба. Его лицо, испещрённое морщинами, как старая карта, выражало усталую безнадёжность. — Люди спрашивают. Что им говорить?

Он кивнул в сторону рабочих. Среди них я заметила Ольгу — женщину лет сорока, которая работала на заводе пятнадцать лет. Она прижимала к груди коробку с какими-то личными вещами, а в её глазах стояли слёзы. У неё двое детей. Муж ушёл два года назад. И вот теперь — сокращение.

— Правду, — я поправила лямку сумки на плече, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Мы ищем инвесторов. Задержка зарплаты — временная.

— Временная, — Семеныч горько сплюнул на асфальт. — У меня дочь в декрете, внуку смесь покупать не на что. А вы — «временная». Алиса Дмитриевна, люди хотят знать: завод выживет или нам уже сейчас искать новую работу?

Я хотела ответить, но слов не было. Потому что он был прав. Завод «Морозов-Сталь» умирал. Медленно, мучительно, со скрежетом ржавеющих станков. И я, Алиса Морозова, двадцати четырёх лет от роду, выпускница МГУ по специальности «антикризисное управление», ничего не могла с этим сделать.

— Скажите им, что я делаю всё возможное, — тихо произнесла я. — И что зарплата за прошлый месяц будет выплачена. Даже если мне придётся продать свою квартиру.

Семеныч долго смотрел на меня. Его глаза, выцветшие от возраста, вдруг потеплели.

— Вы в мать пошли, — сказал он. — Такая же упёртая. Такая же... человечная. Она бы вами гордилась.

У меня защипало в носу. Мама. Даже спустя десять лет это имя отзывалось болью в груди.

— Спасибо, Семеныч. Я... я пойду. Бумаги ждут.

Я развернулась и быстро пошла к зданию администрации, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Нет. Не сейчас. Не при людях. Я — дочь своего отца. Я не имею права плакать.

В кармане завибрировал телефон. Папа.

— Алиска, ты где? — его голос звучал бодро, и от этого становилось ещё больнее. Он всегда бодрился, когда дела шли совсем плохо. Я знала эту привычку с детства: чем хуже ситуация, тем шире его улыбка. — Тут бумаги пришли. Какие-то налоговые уведомления. Я ничего не понял. Приедешь?

— Уже еду, пап. Через час буду.

Я сбросила вызов и в последний раз оглядела проходную. Ольга всё ещё стояла у ворот, прижимая коробку к груди. Наши взгляды встретились. Я попыталась улыбнуться, но вышла лишь жалкая гримаса. Она кивнула — понимающе, горько, — и пошла прочь.

Пятьдесят три человека. И это только начало.

Офис завода располагался в старом здании ещё советской постройки. Пахло пылью, бумагой и несбывшимися надеждами. Коридоры были длинными и тёмными — лампочки экономили. Мой кабинет — бывшая комната главного инженера — был заставлен папками с отчётностью. На стене висела фотография: папа, молодой, счастливый, стоит на фоне только что запущенного цеха. 1998 год. Тогда казалось, что впереди только свет.

На столе стояла ещё одна фотография в рамке. Мама. Молодая, красивая, с букетом ромашек. Она смеялась — фотограф поймал момент, когда ветер растрепал её волосы. Эту фотографию я помнила с детства. Она стояла на мамином туалетном столике, а потом, после её смерти, папа перенёс её сюда. Говорил: «Пусть она видит, что мы не сдаёмся».

Я села за стол и разложила бумаги. Налоговое уведомление. Предписание от пожарной инспекции. Просроченный кредит. Ещё один просроченный кредит. И письмо из банка — вежливое, с водяными знаками, в котором нам давали три месяца на погашение задолженности. В противном случае — принудительное банкротство.

Три месяца.

Я откинулась на спинку старого скрипучего кресла и закрыла глаза. Перед внутренним взором проплывали цифры. Дебет. Кредит. Убытки. Мы должны были поставщикам, банкам, рабочим. Общая сумма долга перевалила за двадцать миллионов рублей. Для кого-то — мелочь. Для нас — пропасть.

— Мам, — прошептала я, — что мне делать?

Мама на фото улыбалась, но ответа не дала.

Я потерла виски. Голова раскалывалась. В университете нас учили, как выводить компании из кризиса. Но ни один профессор не рассказал, что делать, когда кризис — это не цифры в балансе, а живые люди. Ольга с двумя детьми. Семеныч с внуком. Десятки других. И папа, который не спал ночами и делал вид, что всё хорошо.

Дверь скрипнула. Вошёл папа.

Он был высоким, но годы и долги согнули его плечи. Дмитрий Морозов — человек, который в девяностые построил этот завод с нуля. Который пережил два дефолта, три кризиса и одну потерю. Раньше он носил дорогие костюмы и ездил на «Мерседесе». Теперь — потёртый пиджак, купленный лет десять назад, и старенькая «Лада». Он продал всё, что мог, чтобы заткнуть дыры в бюджете. Даже мамины украшения — те, что оставались.

— Ну что там? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал бодро.

— Плохо, пап. Очень плохо.

Я показала ему письмо из банка. Он надел очки — старые, с треснутой дужкой, перемотанной изолентой, — прочитал. Его лицо посерело.

— Сколько у нас времени?

— Три месяца.

— А кредиторы?

— Двое согласны на отсрочку. Третий требует немедленного погашения. Четвёртый... — я запнулась.

— Четвёртый — что?

Я открыла нижний ящик стола и достала ещё одно письмо. Его прислали вчера, и я не спала всю ночь, перечитывая его снова и снова. На бланке значилось: «D Group. Генеральный директор — Герман Давыдов».

— Четвёртый продал наш долг, — сказала я. — Им.

Папа взял письмо. Прочитал. Опустился на стул. Его руки дрожали.

— Давыдов... — прошептал он. — Я слышал о нём. Говорят, он уничтожает бизнесы, как орехи щёлкает. Зачем ему наш завод?

— У нас хорошая земля, — тихо ответила я. — И старые контракты с поставщиками. Для него это лакомый кусок. Он может просто подождать три месяца, а потом забрать всё за долги.

— И что делать?

— Я поеду к нему, — сказала я наконец. — Попробую поговорить.

— Алиска, он же... — папа осёкся. — Про него такое рассказывают. Он людей ломает. Не в переносном смысле — в прямом. Говорят, один бизнесмен после разговора с ним вышел из кабинета и через неделю умер от инфаркта. Другой — уехал из страны.

— Я знаю, кто он. Но я должна попытаться.

Папа посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах стояли слёзы. Мужские, скупые, которые он не проливал даже на похоронах мамы.

— Ты — моя дочь, — сказал он тихо. — Ты так похожа на неё. Такая же упрямая. Такая же... смелая. Она тоже никогда не сдавалась. Даже когда врачи сказали, что шансов нет, она улыбалась и говорила: «Мы ещё повоюем».

— Пап...

— Подожди. Дай сказать. Я старый дурак, Алиса. Я думал, что справлюсь сам. Что смогу вытащить завод. Но я не смог. И теперь ты расплачиваешься за мои ошибки.

— Это не ошибки, — я встала, подошла к нему и обняла. — Ты боролся до последнего. Ты сделал всё, что мог. Теперь моя очередь.

Он обнял меня в ответ, и на секунду я снова почувствовала себя маленькой девочкой, которую папа защищал от всех бед. Помню, как в детстве, когда мне снились кошмары, он садился на край кровати и рассказывал истории про завод. Про то, как плавится сталь, как она течёт огненной рекой, как из бесформенной массы рождается что-то прочное и настоящее. «Металл — он как человек, — говорил папа. — Сначала его ломают, плавят, мучают. А потом он становится крепче всех».

Теперь защищать нужно было его. И я не знала, хватит ли у меня сил.

Вечером я поехала к Кате.

Катя Шевцова была моей единственной подругой с тех пор, как мы вместе ходили в детский сад. Помню, как в первый день она подошла ко мне — маленькая, кудрявая, с огромным бантом на голове — и сказала: «Давай дружить. У меня есть печенье». И протянула мне половинку разломанного «Юбилейного». С тех пор мы были неразлучны.

Она работала учительницей младших классов в обычной московской школе, жила в крошечной однушке на окраине и верила в людей. Этим мы и отличались: я верила в цифры, она — в людей. Её квартира всегда была наполнена детскими рисунками, стопками тетрадей и запахом свежей выпечки — Катя пекла потрясающие булочки с корицей и утверждала, что они лечат любую депрессию.

— Он скупил ваши долги? — Катя разливала чай по кружкам, её светлые кудряшки смешно подпрыгивали. Сегодня она была в смешном фартуке с нарисованными котами — подарок от учеников на первое сентября. — И ты хочешь пойти к нему?

— У меня нет выбора.

— Алиса, — она села напротив и взяла мои руки в свои. От неё пахло корицей и ванилью — ароматами её фирменных булочек. — Я навела справки. Герман Давыдов — это не просто бизнесмен. Это... как тебе сказать... дьявол в костюме. Про него такие истории рассказывают, что волосы дыбом.

— Например?

— Например, три года назад он довёл до банкротства сеть заводов в Новосибирске. Владелец повесился в гараже. А Давыдов просто купил его землю под застройку и построил торговый центр.

— Я слышала эту историю. Говорят, он предлагал помощь, но владелец отказался.

— А ещё говорят, что у него в особняке живёт коллекция чучел его врагов, — Катя нервно хихикнула. — Ладно, это шутка. Но вообще он страшный человек, Алиса. Я читала интервью с ним — он сказал, что бизнес для него это война, а на войне нет места сантиментам. Ты понимаешь, к кому идёшь?

— Понимаю. Но если ничего не сделать, завод закроется через три месяца. Папа этого не переживёт.

— А ты? Ты это переживёшь?

Я не ответила. Потому что не знала ответа.

Катя вздохнула и встала. Полезла в шкаф и достала маленький газовый баллончик.

— Держи. Это на крайний случай. Брызнешь ему в лицо и беги.

— Катя!

— Я серьёзно! — она сунула баллончик мне в сумку. — И звони мне каждый день. Если пропустишь хоть один — я звоню в полицию. И ещё, — она достала из ящика маленькую иконку, — это мамина. Она говорила, что это помогает.

Я смотрела на баллончик и иконку в своих руках и чувствовала, как к горлу подступает ком. Смех сквозь слёзы.

— Ты удивительная, — сказала я.

— Я знаю, — Катя обняла меня. — Просто возвращайся, ладно? Ты — моя единственная подруга, и я не хочу тебя терять.

— Не потеряешь.

Ночью я лежала без сна в своей комнате и смотрела в потолок. На стене висела старая фотография в рамке: мама, папа и я, десятилетняя, на фоне завода. Мама улыбалась, держа в руках букет ромашек. Это был день рождения завода — двадцать лет с момента запуска. Помню, как мама надела своё лучшее платье, а папа — галстук, который она ему подарила. Они танцевали прямо в цеху, среди станков, а рабочие хлопали в ладоши.

Мама умерла, когда мне было четырнадцать. Рак. Она боролась два года. Папа продал вторую квартиру, чтобы оплатить лечение. Потом — дачу. Потом — машину. Мы переехали в эту маленькую двушку на окраине, где сейчас и жили. Но даже это не помогло.

Я помню её последний день. Она лежала в больничной палате, бледная, исхудавшая, но всё равно красивая. Держала меня за руку и говорила: «Алиска, не плачь. Я всегда буду с тобой. Вот здесь, — она приложила руку к моей груди. — Слышишь? Я буду в твоём сердце».

После её смерти папа замкнулся. Ушёл в работу. А я стала взрослой. Сама готовила, сама делала уроки, сама поступила в МГУ. На бюджете — потому что денег на платное не было.

И теперь я должна спасти то, что осталось. Потому что завод — это всё, что у нас есть. Это память о маме. Это папина жизнь. Это пятьдесят три семьи, которые ждут зарплаты. Это Ольга с двумя детьми. Это Семеныч с внуком. Это десятки других.

Я встала, включила ноутбук и набрала в поисковике: «Герман Давыдов».

Google выдал десятки статей. «Самый загадочный миллиардер России». «Человек, который никогда не проигрывает». «Давыдов купил очередную компанию — сотрудники готовятся к сокращениям». И ни одной фотографии, где он улыбался. Только холодный взгляд и сжатые губы.

Я кликнула на статью трёхлетней давности. Интервью. Редкое, почти невозможное — Давыдов не общался с прессой. Корреспондент спрашивал: «Почему вы никогда не даёте интервью?»

Ответ был коротким: «Мне нечего сказать людям, которые мне неинтересны».

Следующий вопрос: «Что для вас бизнес?»

Ответ: «Война. А на войне нет места сантиментам».

Следующий вопрос: «А что для вас любовь?»

Ответа не было. Давыдов просто встал и вышеёл.

Я закрыла ноутбук. В темноте комнаты мне вдруг стало очень холодно. Я собиралась идти на войну. Без оружия. Без армии. С единственным козырем: я была дочерью своего отца. А дочери Морозовых не сдавались.

Я посмотрела на мамину фотографию.

— Мам, — прошептала я, — если ты меня слышишь... дай мне сил. Пожалуйста.

Мама на фото улыбалась. И от этой улыбки становилось немного легче.

Глава 2. Крепость из стекла и стали

За три дня до контракта.

Офис «D Group» располагался в Москва-Сити. Я стояла напротив стеклянной башни, задрав голову так, что чуть не упала. Здание уходило в небо, отражая облака, и казалось, что оно вообще не заканчивается. Где-то там, на двухсотом этаже, сидел человек, от которого зависела судьба моей семьи.

Я никогда не чувствовала себя такой маленькой.

— Алиса Морозова, — произнесла я вслух, словно пробуя имя на вкус. — Ты училась в лучшем вузе страны. Ты разбираешься в антикризисном управлении. Ты справишься.

Внутренний голос ехидно добавил: «Ты в джинсах и свитере, а вокруг люди в костюмах стоимостью в твою годовую зарплату».

Я одернула свой лучший пиджак — тот самый, купленный три года назад для выпускного. Он был темно-синим, классическим, и мама Кати помогла его немного перешить, чтобы сидел по фигуре. Сойдет. Должно сойти.

Внутри башня оказалась еще более пугающей. Мраморный пол, зеркальные стены, охрана на ресепшене, похожая на спецназ. Пока меня проверяли, записывали и выдавали пропуск, я успела три раза пожалеть о своем решении.

— Вам на двести третий этаж, — сказала девушка-администратор с улыбкой, которая не касалась глаз. — Лифт номер семь. Господин Давыдов ожидает.

Ожидает? Я не договаривалась о встрече. Я вообще не была уверена, что меня пустят дальше ресепшена. Но, видимо, мое имя уже всплывало в каких-то списках.

Лифт летел вверх с такой скоростью, что закладывало уши. На стенах — никаких зеркал, только темное дерево и приглушенный свет. Никакой рекламы. Никаких лишних деталей. Минимализм, граничащий с аскетизмом.

Двери открылись, и я шагнула в приемную.

Белый мрамор. Черная мебель. Секретарша, похожая на андроида. Идеальная укладка, идеальный макияж, идеально белая блузка. Она посмотрела на меня, как на пятно на своей безупречной реальности.

— Алиса Морозова? — голос был ледяным.

— Да. Я хотела бы...

— Вас ожидают. Но предупреждаю: у господина Давыдова на разговор ровно пять минут. Начинайте с сути и не тратьте его время на эмоции.

— Я поняла.

Я направилась к массивной черной двери. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони вспотели. Я вытерла их о пиджак — бесполезно.

Дверь открылась.

Кабинет был огромным. Панорамное окно во всю стену, за которым Москва казалась игрушечным макетом. Минимум мебели: стол, кресло, стеллаж с книгами. Никаких картин на стенах, никаких фотографий. Стерильно. Холодно.

И он.

Герман Давыдов стоял спиной ко входу. Высокий, широкоплечий, в темно-сером костюме, который сидел так, словно был пошит лично для него (скорее всего, так и было). Он смотрел в окно, и в этом жесте было что-то от властелина мира. Или от хищника, высматривающего добычу.

— Время пошло, Алиса, — раздался низкий, вибрирующий голос, от которого у меня предательски подогнулись колени.

Он не обернулся. Просто знал, что я здесь. Знал мое имя. Знал, зачем я пришла.

Я сглотнула.

— Герман... — я запнулась. Как его называть? Господин Давыдов? — Господин Давыдов, я дочь Дмитрия Морозова. Вы скупили долги нашего завода...

— Я в курсе, — перебил он, по-прежнему не поворачиваясь. — У тебя есть шанс попросить меня о чем-то. Но просить ты, кажется, не умеешь.

— Я не просить пришла, — вспыхнула я. — Я предлагать.

Он резко развернулся. Лучше бы он этого не делал.

Его глаза оказались цвета арктического льда. Светлые, почти прозрачные, они смотрели насквозь, и я физически ощутила себя букашкой под микроскопом. Жесткая линия рта. Резкие скулы. Темные волосы, уложенные безупречно. Ему было около сорока, но выглядел он так, словно время боялось к нему прикасаться.

— Предлагать? — уголок его рта дернулся в усмешке. — Это забавно. Что ты можешь мне предложить, Алиса Морозова?

— Я знаю завод. Я знаю производство. Я могу предложить вам партнерство. Реструктуризацию. Мы можем выйти на прибыль через два года.

— Два года, — он произнес это слово так, словно пробовал его на вкус и оно ему не нравилось. — У меня нет двух лет на благотворительность. Твой завод — банкрот. Его земля стоит больше, чем всё производство. Зачем мне партнерство, если я могу просто подождать три месяца и забрать всё?

— Потому что на заводе работают люди, — я шагнула вперед, забыв о страхе. — Пятьдесят три семьи. У них дети, кредиты, больные родители. Вы не можете просто...

— Я могу всё, — он преодолел расстояние между нами в два шага. Оказался непозволительно близко. От него пахло дорогим парфюмом и чем-то еще — холодным, опасным, как озон после грозы. — Я могу закрыть твой завод завтра. Я могу сделать так, что твой отец умрет в долгах. Я могу купить твою квартиру, твою дачу и твою жизнь. И никто мне не помешает.

Его палец коснулся моего подбородка, заставляя поднять голову. Я дернулась, но он держал крепко.

— Но... — продолжил он тише, и его ледяной взгляд скользнул по моим губам, — мне скучно, Алиса. У меня есть деньги. У меня есть власть. Но мне скучно.

— При чем здесь я?

— Ты — интересная переменная. Дочь владельца завода приходит ко мне в офис, дерзит и предлагает партнерство. Таких, как ты, я еще не встречал.

Он отпустил мой подбородок и отошел к столу. Открыл ящик и достал тонкую кожаную папку.

— У меня есть встречное предложение.

Он положил папку на край стола. Я не двигалась.

— Что это?

— Контракт. Ты переезжаешь в мой загородный дом и становишься моим личным ассистентом на полгода. Взамен я замораживаю сделку по заводу. Никаких сокращений. Никакого банкротства. Твой отец продолжает управлять производством.

— Личный ассистент? — я усмехнулась, хотя внутри всё похолодело. — Вы шутите.

— Я никогда не шучу о бизнесе.

— И что я должна буду делать? Варить вам кофе?

— В том числе, — он посмотрел мне прямо в глаза. — Условия прописаны в документе. Ознакомься. Но предупреждаю: контракт — это не просьба. Это сделка. И у тебя есть три дня на размышление.

— А если я откажусь?

— Тогда через три месяца я закрываю завод, — он пожал плечами. — Это бизнес. Ничего личного.

Я взяла папку. Руки дрожали.

— Вы чудовище.

— Возможно, — он уже потерял ко мне интерес и повернулся к окну. — Три дня, Алиса. Лифт ждет.

Я вышла из кабинета на ватных ногах. Секретарша проводила меня равнодушным взглядом. В лифте я прижалась спиной к стене и закрыла глаза.

Контракт. Личный ассистент. Полгода в доме человека, который называет бизнес войной, а людей — переменными.

Я открыла папку. На первой странице было написано:

«Контракт №1. Сторона А — Давыдов Г.В. Сторона Б — Морозова А.Д. Срок действия — 6 месяцев».

И ниже, мелким шрифтом:

«Пункт 4. Сторона Б не имеет права влюбляться в Сторону А».

Я рассмеялась в голос. Истерически.

— Не дождетесь, — прошептала я пустому лифту. — Ни за что.

Глава 3. Три дня

День первый. Контракт

Я не помнила, как добралась до дома. Всю дорогу в метро я сжимала папку, словно она могла взорваться. Люди вокруг читали, слушали музыку, дремали — обычный вечер московской подземки. И никто не знал, что у меня в руках документ, который перечеркнёт всю мою жизнь.

Кожаная папка была тяжёлой. Не физически — метафорически. Она давила на руки, на плечи, на грудную клетку, мешая дышать. Я поймала своё отражение в тёмном стекле вагона: бледное лицо, расширенные зрачки, искусанные губы. Так выглядит человек, который только что подписал себе приговор. Или который ещё не подписал, но уже знает, что подпишет.

Дома пахло жареной картошкой. Папа приготовил ужин — его коронное блюдо, единственное, что он умел готовить. С детства помню этот запах: картошка, лук, немного чеснока. Мама называла это «холостяцким ужином» и всегда смеялась, что папа больше ничего не умеет. Он обижался, но недолго.

— Алиска! — он вышел в прихожую, вытирая руки полотенцем. — Ты бледная. Что случилось?

Я молча протянула ему папку. Он вытер руки ещё раз — машинально, не глядя, — открыл, начал читать. Его лицо менялось с каждой секундой: от недоумения к ужасу, от ужаса к ярости. Я видела, как заходили желваки на его скулах — точно так же, как у меня, когда я злюсь. Генетика.

— Он что, совсем?! — папа швырнул папку на стол. — «Личный ассистент»? «Проживание на территории»? «Беспрекословное выполнение поручений»? Это же... это же...

— Рабство, — закончила я. — Но легальное. На полгода.

— Ты не подпишешь.