Снимок, который опоздал

— Как не его? — прошептал он. — А кого же? — А вот это, Яков Ильич, — сказал Вересов, — нам с вами и предстоит узнать. Для начала — кто в январе в Обуховской больнице от тифа помирал, из бродяг, без роду, без племени.

Такие, знаете, всегда находятся, когда нужен покойник, которого никто не хватится. Фельдман перекрестился, а Макар, стоявший у двери, только головой покачал. — Дык, барин, — сказал он, — я же говорил: нечисто тут. Покойник-то, он, может, и воскрес, да только, чую, не сам, а с чужой помощью. Смирновской.

Вересов кивнул, бережно завернул негатив в бумагу и отдал его Фельдману. — Берегите, — сказал он. — Это, Яков Ильич, теперь не карточка, а улика. И ежели Смирнов к вам придёт и будет просить негатив продать или, не дай бог, разбить — не продавайте и не бейте. Скажите, что Вересов, сыщик с фонарём, велел беречь.

Фельдман кивнул, спрятал негатив и ушёл, а Вересов остался сидеть у окна, глядя, как по Загородному, один за другим, зажигаются фонари, и думая о том, что снимок, который опоздал, — это не тот снимок, который напечатали поздно, а тот, на котором человек опоздал к собственной смерти, и теперь не знает, куда ему деваться: то ли обратно в могилу, то ли обратно в лавку. — Макар, — сказал он наконец, — а ступай-ка ты к Пузырёву, Аркадию Дормидонтовичу, и скажи ему, что у нас с тобой опять покойник. Только покойник этот, в отличие от прежних, — живой. И, чую, скоро опять станет мёртвым, ежели мы не поспешим. Макар вздохнул, надел картуз и пошёл к Пузырёву, а Вересов остался один, с карточкой, на которой покойник улыбался, и с мыслью, что улыбка эта — не от радости, а от страха, от того страха, какой бывает у человека, который знает, что его уже похоронили, а он всё ещё жив, и не знает, что с этим делать.

Вересов разложил карточку на столе в ателье, под лампой, и стал смотреть её, как смотрят карту местности, где предстоит искать клад. На карточке — длинный стол, накрытый прямо во дворе мучного склада, на столе — кулич, огромный, с бумажной розой наверху, и барашек из масла, который к Пасхе лепят только в Лиговских лавках, и бутылки, и стаканы, и лица — знакомые, лиговские, все, кого он за пять лет снял по разу, а кого и по два.

В заднем ряду, почти в тени от новой вывески, стоял человек в сюртуке, с бородой, с залысиной, с улыбкой, от которой у Вересова сразу зачесался шрам на скуле — так улыбаются люди, которые знают, что их уже похоронили, а они всё ещё здесь. Мизинец на левой руке — отрублен по вторую фалангу, примета, которую Марья Ивановна сама назвала Вересову, когда он пришёл в дом.

Датировка — любимая игра Вересова. Он взял лупу и стал искать улики времени. Газета «Новое время» в руках у купца Кузьмичёва — номер от девятого апреля, вторник, с заголовком про заем. Кулич с розой — такие розы из бумаги в Лиговке начали делать только к Пасхе восемьдесят четвёртого, до того были из воска. Вывеска над лавкой: «Мука Сытикова и Ко, с 1884 года» — по управе, вывеску эту повесили пятнадцатого марта, после того как Сытиков переписал лавку на жену. Тени от людей — короткие, полуденные, апрельские, а не длинные, январские.

Фельдман, когда Вересов пришёл к нему в ателье на Лиговке, сначала отнекивался: «Групповой снимок, выдержка две секунды, все стояли, никто не шевелился». А потом, когда Вересов показал ему на Сытикова, побледнел и сказал: «А я думал, родственник приехал, из Москвы. Он всё шутил, что на поминках не был, а теперь на празднике». И ещё сказал, что Сытиков просил снять его отдельно, для семейного альбома, — и Фельдман снял, и карточка эта, отдельная, лежала у него в столе, под прессом, и на ней Сытиков был уже без улыбки, а с лицом человека, который боится, что его узнают.

Волково кладбище в сентябре — место тихое, с воронами, которые сидят на крестах, как чиновники на заседаниях, и с могильщиками, которые курят и говорят про то, что земля в январе мёрзлая, а в сентябре — мягкая, и копать её — одно удовольствие. Сторож Ефим, которого Вересов нашёл у ворот, помнил похороны Сытикова хорошо, потому что хоронили в январе, в мороз, и гроб несли тяжело, и могилу копали долго, и поп ругался, что кадило гаснет.

«Гроб, — сказал Ефим, — сперва лёгкий был, когда его в церковь вносили, а потом, ночью, перед выносом, Смирнов с дворником в сарай ходили, что-то таскали, мешки какие-то, и гроб тяжёлый стал. Я думал, для весу, чтобы не пустой был, а то, знаете, пустой гроб — плохая примета, покойник обидится». И ещё сказал, что после похорон Смирнов дал ему полтинник и сказал: «Молчи, Ефим, а то и тебя в этот гроб положим, и тоже тиф напишем».

Вересов, слушая Ефима, думал о том, что гроб, который вечером был лёгким, а утром стал тяжёлым, — это не просто гроб, а улика, и что мешки с мукой, которые Смирнов таскал в сарай ночью, — это не просто мешки, а улика, и что бродяга из Обуховской, которого положили в гроб, — это не просто бродяга, а улика, и что светопись, которая всё это проявит, — это тоже улика, только светлая.

Он пошёл в Обуховскую больницу, где Штром работал, и нашёл в книге записей: «Неизвестный, бродяга, умер от замерзания, тело не востребовано, выдано приказчику Смирнову для погребения за счёт купца Сытикова». И рядом — подпись Штрома, и печать, и дата — пятнадцатое января, за два дня до похорон Сытикова. И тогда Вересов понял, что Сытиков не умер, а бродяга умер, и что в гробу — не Сытиков, а бродяга, и что мешки с мукой — для весу, чтобы гроб не был пустым, и чтобы сторож не догадался.

Дома, в ателье, Вересов разложил на столе две карточки: одну — январскую, с похоронами, где гроб закрытый, и другую — апрельскую, с Пасхой, где Сытиков живой, и стал сравнивать, и думал о том, что смерть — тоже негатив: проявить её надо уметь, и что человек, который решил умереть понарошку, рискует умереть по-настоящему.

Пузырёв, пристав, когда Вересов пришёл к нему с карточкой и с газетой «Новое время» от девятого апреля, сначала сказал: «Опять вы, Вересов, со своими покойниками», а потом, когда Вересов показал ему вывеску «с 1884» и кулич с бумажной розой, сказал: «Ах, вот оно что! А я думал, купец помер, а оказывается, купец жив, а карточка — улика, а вы — опять с фонарём». И пошёл с Вересовым на Лиговку, к Фельдману, к церкви, к кладбищу, к банку, к дому Сытиковых, и везде — улики, и везде — свет, который, как следователь, всё освещает.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.