Аксиома соленой воды

Люк, через который утром заглядывал Четвертый адмирал, превратился в квадратную крышку технического люка теплосети. Сама голова исчезла — осталась только записка, прилепленная скотчем к бетону: «Ушел искать давление. Если вернусь раньше вас, сварите кофе. Целую, Четвертый». Почерк был мелким, дерганым и совершенно безумным.

— А медведи? — зачем-то спросил я, глядя на свинцовую воду вдали.

— Свитера довязывают, — пожал плечами Теоретик. — Им спешить некуда. Холод — вещь фундаментальная. Эй, новенькие! — вдруг крикнул он куда-то в сторону мусорных баков. — Выходим! Опись имущества никто не отменял!

Из-под горы старых шин и рваного рубероида начали выползать те самые тени жильцов с лестницы. Старуха катила перед собой тележку, набитую пустыми трехлитровыми банками. Молодая мать вела за руку девочку, у которой вместо лица было старое треснувшее зеркало. Они разбредались по берегу, занимая свои привычные места в новой иерархии мусора. Герцог сидел на выброшенной на берег лодке и молча чистил ногти кончиком ножа. Его должность больше ничего не обязывала, кроме как следить за порядком среди обломков.

Я подошел к кромке воды. Наклонился и зачерпнул ладонью. Вода была ледяной и абсолютно настоящей. Никаких галактик, никаких корней. Только мелкая взвесь песка и мазутное пятно радужным полукругом.

Я выпрямился. Повернулся спиной к воде и лицом к нашим застывшим товарищам. Корабль-призрак позади них перестал стонать и теперь просто был грудой отличного, хоть и побитого железа. Нашей общей могилой и нашим единственным домом.

— Ну что, — сказал я, засовывая руки глубоко в карманы куртки. Тяжелый латунный ключ-вилка больно впился в бедро. — Дежурство окончено. Пойдемте вскипятим этот чертов утюг. Есть хочется невыносимо.

Бонд первым неуверенно улыбнулся и громко присвистнул. Звук получился чистым, почти птичьим, и отразился от бетонных стен бывшего подъезда странной, неправильной эхо-фразой, смысл которой нам всем еще только предстояло расшифровать. Идти против течения оказалось проще, чем научиться просто стоять на твердой, равнодушной земле.

Глава 4

Мы развели костер прямо на палубе, между ржавой лебедкой и вентиляционной шахтой, из которой больше не доносился плач Четвертого адмирала. Дым уходил вертикально вверх, пронзая бетонный потолок девятого этажа, но вместо того, чтобы рассеиваться в сером небе, он собирался под ним плотным чернильным облаком. Вскоре с этого облака начал накрапывать мелкий дождь. Теоретик подставил под капли эмалированную кружку.

— Осадки со вкусом озона и несбывшихся надежд, — констатировал он, принюхиваясь. — На любителя. Зато бесплатно.

Бонд пытался разжечь сырые доски найденной газетой «Вестник навигации» за прошлый вторник. Бумага шипела, сворачивалась в трубочку, но гореть отказывалась.

— Не понимаю, — бормотал он, чиркая отсыревшими спичками о коробок. — Где балет? Где мой станок с зеркалом? Я должен танцевать «лебединое озеро».

— Лебединое озеро отменяется, балетный, — ровно ответил Герцог. Он сидел на перевернутом ящике и точил свой нож об обломок корабельной обшивки. Искры летели в ту же сторону, что и дым — к потолку. — В тот самый день, когда тебя забрали. Земля просто вернула тебе память без права на апелляцию. Перестань тереть палочки, иди лучше помоги Крабу. У него клешни отсохли, а чистить картошку руками он брезгует.

Краб действительно стоял у борта над оцинкованным ведром и с ужасом смотрел на свои бледные человеческие пальцы. Рядом валялась гора грязных клубней. Почуяв взгляд Герцога, он вздрогнул, схватил картофелину и принялся скрести ее ногтями так яростно, будто снимал с себя старую кожу. Из-под грязи полезла молодая белая мякоть.

Я подошел к тому месту, где утром была дверь подъезда. Теперь там зияла дыра, ведущая в никуда. За ней не было ни лестничной клетки, ни бескрайней степи. Там плескался густой туман, пахнущий мокрой псиной и типографской краской. Иногда сквозь него проступали силуэты белых медведей и слышался хрустальный звон соприкасающихся спиц, который сливался с мерным стуком капель по жестяной крыше рубки.

В кармане завибрировало. Я сунул руку внутрь и вытащил ключ. Костяная вилка исчезла. Теперь это был обычный плоский ключ от советского замка-щеколды, какими запирали двери в старых коммуналках. Только бородка ключа мелко дрожала, словно по ней пропускали слабый электрический ток.

— Сварилось, — сказал я вслух.

— Что именно? — поднял голову Теоретик.

— Утюг. Вода выкипела. Мать ушла. Ключ остыл.

Теоретик внимательно посмотрел на мою ладонь, затем перевел взгляд на дыру в борту, потом на мои глаза. Медленно кивнул, признавая диагноз:

— Значит, фаза короткого замыкания пройдена. Начинается фаза проводки. Тебя теперь будет пробивать на людей, вещий. Аксиома меняется: корабль — это не река времени. Это громоотвод. И ты только что воткнул его в землю.

Словно в подтверждение его слов, снаружи раздался оглушительный треск. Мы все инстинктивно присели. Сверкнула молния и ударила в наш бывший мостик, разветвилась по антеннам, спустилась по мачте и с сухим щелчком вошла точно в латунную табличку с названием судна. Старое имя, которое мы давно забыли и закрасили толстым слоем сурика, вспыхнуло ослепительно белым светом. Буквы проявились сквозь краску: «ТОВАРИЩ ЖУКОВ».

Свет погас. Табличка раскалилась докрасна, выжигая вокруг себя круг на ржавом металле.

Из-за спин собравшихся у костра протиснулась маленькая девочка с лицом-зеркалом. Она подошла ко мне, встала на цыпочки и дыхнула на зеркальную гладь своего лица. Пар скрыл мое отражение. Тонким грязным пальцем она вывела на стекле кривую букву «Ю». Посмотрела на меня абсолютно черными зрачками, лишенными белков, развернулась и пошла обратно к мусорным бакам, волоча за собой пустую авоську.

— Нас вписали в домовую книгу, — хмыкнул Герцог, пряча наточенный нож в голенище сапога. — Поздравляю, экипаж. Теперь мы официально считаемся прописанными. Будут приходить счета за отопление дна морского. Четвертый, конечно, скроется в вентиляции, платить придется нам.

Он поднялся, хрустнув коленями. Подошел к краю палубы, где начинался серый песок берега. Наклонился, зачерпнул горсть земли, пропустил ее сквозь пальцы. Песок просыпался вниз вместе с мелкими белыми ракушками и осколками синего бутылочного стекла.

— Знаешь, почему Честертон сбежал? — спросил он, не оборачиваясь. Его голос впервые звучал не командно, а устало. — Потому что понял одну вещь раньше нас. Корабль нельзя покинуть. Можно только сменить порт приписки. Мы думали, плывем куда-то. А мы просто плавали в луже собственной блевотины посреди кухни. Теперь лужа высохла. Добро пожаловать на линолеум, салаги.

Герцог пнул ногой ведро, которое чистил Краб. Гора очищенной картошки вывалилась на палубу.

— Чисти заново, — бросил он. — Руками. Эта земля требует уважения. И супа. Отныне дежурства делятся не на вахты, а на первое и второе. Кто сегодня режет лук?

Лук лежал тут же, вперемешку с песком. Слезоточивый и едкий. Никто не шелохнулся. Все смотрели на меня. Даже Бонд перестал мучить газету и прижимал к груди недочищенную картофелину, как спасенного котенка. Медведь за бортом закончил зеленый шарф, примерил его на шею, удовлетворенно кивнул и достал из воздуха клубок красной шерсти.

Я вздохнул. Достал из внутреннего кармана куртки швейцарский нож, который каким-то чудом пережил и хот-дог, и конец света. Нажал на лезвие. Сталь тускло блеснула в свете костра.

— Лук буду резать я, — сказал я. — Но при одном условии.

— Каком? — насторожился Герцог, поворачиваясь всем корпусом.

— Вы перестанете называть меня «вещим», «парнем» или «Эй, ты». Меня зовут Хьюстон.

Повисла тишина, нарушаемая лишь звоном медвежьих спиц да шумом прибоя из тумана. Имя повисло в воздухе между нами — тяжелое, настоящее, пахнущее сгоревшим домом и хлоркой больничных коридоров. Оно легло на наши плечи неудобным грузом. Называть вещи своими именами оказалось гораздо страшнее, чем видеть будущее.

Первым среагировал Краб. Он неуклюже прижал человеческую руку к груди и слегка наклонил голову — странный гибрид крабьего поклона и человеческого кивка.

— Понял, Хьюстон. Держи нож крепче, рука у тебя еще деревянная.

Герцог долго буравил меня взглядом, перекатывая желваки. Шестеренки под его кожей пытались провернуться, но механизм заржавел. Наконец, он растянул губы в ухмылке, от которой у новичка вроде Бонда затряслись бы колени.

— Садись к огню, Хьюстон. И следи за пеной. Если суп убежит через этот новый дверной проем, соседи снизу будут очень недовольны.

Мы готовили баланду из песка, морской воды, гнилой картошки и воспоминаний. Огонь костра отражался в моем левом глазу красным отблеском, а в правом — холодным блеском стали. Когда вода закипела, бросая в крышку брызги кипятка, я вдруг почувствовал запах. Тот самый, из сна. Запах горячего сахара и подпаленной шерсти.

Я обернулся. Белый медведь просунул морду прямо сквозь иллюминатор камбуза. Он тяжело дышал, вывалив огромный розовый язык. На шее у него болтался готовый красный свитер. Размеров на пять побольше моего.

Медведь фыркнул, окатив меня паром, требовательно ткнулся носом в мой нагрудный карман, где лежал остывший ключ-щеколда, и басовито рыкнул. Затем снова махнул лапой в сторону пляжа, где из тумана начали медленно проступать очертания огромного шатра шапито. Над входом в шатер светилась неоновая надпись, собранная из старых уличных фонарей: «ЦИРК ПОТЕРЯННЫХ АКСИОМ. СПЕКТАКЛЬ ВЕЧЕРОМ. ВХОД ПО ПРЕДЪЯВЛЕНИЮ СТРАХА».

— Похоже, у нас появились билеты на галерку, — тихо произнес Теоретик, глядя поверх моей головы. — Первый ряд всегда занимают те, кто умеет правильно тонуть. Нам же, похоже, предстоит научиться ходить по натянутому канату. Без страховки.

Медведь согласно клацнул зубами, оставив на засаленном воротнике моей куртки длинный белый волос, пахнущий озоновой свежестью, и растворился в тумане вместе со своим цирком. Суп булькнул последний раз и притих, превратившись в густое, почти непрозрачное варево. Герметичность нашего нового мира была восстановлена. По крайней мере, до ужина.

Глава 5

Ужин мы ели в молчании. Баланда вышла на удивление сносной. Бонд ел так, словно боялся, что миску отнимут: низко склонившись над краем борта, громко прихлебывая. Герцог крошил в свою порцию сухарь, который достал из кармана кителя. Сухарь давно превратился в камень, и Герцогу приходилось бить по нему рукоятью ножа.

— В цирк пойдем все, — внезапно сказал он, когда ложки заскребли по дну мисок.

— У меня репетиция... то есть, дежурство по камбузу, — промямлил Краб, пряча руки под стол. Человеческие пальцы казались ему слишком уязвимыми без панциря.

— Отставить, — отрезал Герцог. — Дежурит Теоретик. Ему полезно размять деревянную ногу о твердую почву. А нам нужно понять правила игры. Если медведи раздают свитера просто так, значит, скоро начнется взимание налогов. И платить нужно будет не деньгами.

Теоретик пожал плечами, вытирая свою эмалированную кружку подолом рубахи. Его деревянная нога тихонько пискнула, выпуская молодой зеленый побег прямо сквозь штанину.

— Налог на конечности, — меланхолично заметил он. — Или на память. Цирки потерянных аксиом всегда собирают дань тем, чего у тебя почти не осталось.

Когда сумерки окончательно слизали линию горизонта, превратив серое небо в чернильную кляксу, Герцог приказал выступать. Мы шли по берегу гуськом: впереди Герцог, своим звериным чутьем выбирающий путь между островами затонувших барж; следом я, затем понурый Бонд. Краб отказался идти пешком и забрался мне на закорки, обхватив шею холодными пальцами. Он весил неожиданно мало, как большой испуганный кот.

Шатер вырос перед нами внезапно. Издалека он казался декорацией, картонной бутафорией, но чем ближе мы подходили, тем реальнее становился запах опилок, зверинца и жженного сахара. Полотно шатра не было сшито из ткани. Оно состояло из плотно подогнанных друг к другу лоскутов человеческой кожи, покрытых татуировками. Там были синие перстни, купола церквей, имена «ЛЮСЯ» и «КОЛЯ», армейские группы крови и кривые сердечки. При нашем приближении татуировки начали едва заметно шевелиться. Купола пускали дым из нарисованных труб, а буквы складывались в новые слова: «ПРОХОДИ, НЕ СТУЧИСЬ. ЗДЕСЬ ВСЕ СВОИ, ПОКА ЖИВЫЕ».

Вход представлял собой огромную пасть, зашитую нитками. Нитки светились тусклым фосфорным светом. Герцог подошел вплотную, вынул нож и аккуратно перерезал одну из нитей. Пасть беззвучно распахнулась, выдохнув нам в лица порыв ледяного ветра, пахнущего нафталином и карамелью.

Внутри горели тысячи свечей. Они стояли прямо на голой земле манежа, плавясь и роняя воск на утоптанную глину. Под куполом, зацепившись хвостом за ржавый крюк, висел огромный орангутан в потрепанном фраке. Вместо морды у него было старое фарфоровое блюдце с золотой каймой, расписанное мелкими незабудками. Орангутан раскачивался и курил длинную папиросу, вставленную прямо в отверстие блюдца.

— Опоздали, — пробасило блюдце. — Акробаты уже отработали свой номер. Ушли в землю по пояс. Очень прониклись ролью корней.

— Нам не нужны акробаты, — спокойно ответил Герцог, выступая в круг света. — Нам нужна администрация. Ключ прошел через скважину. Земля меняет статус.

Орангутан поперхнулся дымом. Папироса упала вниз, воткнувшись в землю дымящимся фитилем. Блюдце-морда повернулось к нам, внимательно осматривая каждого. Когда взгляд дошел до Краба, сидящего у меня на плечах, блюдце издало звук треснувшего фаянса.

— Декапод-обращенец? — проскрипело оно. — Редкий экземпляр. Обычно они теряют сознание при линьке сознания. Оставь его здесь, человек-громоотвод. Ему будет дурно от программы вечера.

— Он со мной, — отрезал я, чувствуя, как пальцы Краба еще сильнее впиваются в мои ключицы.

— Как знаешь, — равнодушно прозвенело блюдце. — Тогда занимайте ложу для виноватых. Первый ряд, слева от гильотины. Представление начинается с казни главного режиссера. Он забыл текст.

Герцог молча кивнул и пошел вдоль кромки манежа. Я последовал за ним, стараясь не наступать на тени зрителей. Тени сидели на невидимых скамьях, шуршали бумажными программками и тихо переговаривались. Когда одна из теней случайно задела мою руку, я почувствовал невыносимый холод могильного провала и услышал обрывок фразы: «...а я тебе говорю, носки сушить надо было на радиаторе, а не на глобусе...»

Наши места оказались весьма удобными железными электрическими стульями, обитыми потертым велюром. Напротив нас, в такой же ложе справа, сидел Четвертый адмирал. Вернее, только его голова. Она покоилась на бархатной подушке, а из шеи росла густая паутина, которой голова была намертво примотана к спинке стула. Адмирал блаженно улыбался пустому пространству.

— Давление! — восторженно прошептал он, заметив Герцога. — Вы чувствуете? Манометр души зашкаливает!

Свет свечей мигнул и погас. Осталась только одинокая лампа накаливания, висящая на толстом проводе точно в центре арены. Она загорелась резким белым светом, заставив всех зажмуриться.

На манеж вышел конферансье. Это был тот самый жук размером с собаку, которого я видел в трещине подъезда. Только теперь на спине он нес не осколок зеркала, а крошечный деревянный гробик. Жук остановился в луче прожектора, приподнял верхнюю часть хитинового панциря, открывая спрятанные внутри фрак и бабочку, и щелкнул лапками.

— Дамы и господа! — прогудел жук, хотя у него не было рта. Звук шел откуда-то изнутри его деревянного груза. — Сегодня гвоздь нашей программы! Эксклюзив! Впервые на арене материализовавшийся из коллективной травмы...

Он сделал драматическую паузу. Лампа над ареной начала медленно вращаться, отбрасывая длинные, искаженные тени.

— Человек, который научился спать во время кораблекрушения! Хьюстон! Прошу на арену!

Краб на моих плечах тоненько взвизгнул. Бонд икнул так сильно, что пламя ближайших свечей легло горизонтально. Герцог даже не пошевелился, продолжая методично чистить ногти кончиком своего ножа.

Жук указал на меня передней лапкой. Луч белого света ударил сверху, выжигая темноту вокруг. Деревянные доски арены передо мной разошлись, образуя идеально круглый люк — точную копию того самого, из которого утром торчала голова четвертого адмирала. Из черной глубины повеяло запахом хлорки и мокрого железа.

— Твой выход, вещий, — шепнул мне на ухо Герцог, не поворачивая головы. — Акробаты ушли в землю, потому что испугались высоты. Тебе бояться нечего. Ты там жил пятнадцать лет. Спускайся. Покажи им настоящий финал.

Пальцы Краба ослабли. Он начал медленно сползать по моей спине назад, в спасительную темноту зрительного зала, превращаясь обратно в бледную труху. Но уйти я ему не дал. Я перехватил его за воротник бушлата и дернул на себя, усаживая рядом с собой на электрический стул.

— Сидишь тут, — тихо сказал я ему. — Смотришь в оба. Если засну — ущипни.

Я встал. Деревянные доски пола скрипнули под ботинками. Я шагнул в центр луча, прямо на крышку открытого люка. Посмотрел вверх, на лампочку. Затем вниз, в чернильную бездну.

И шагнул вперед, позволяя гравитации наконец сделать свою работу. Люк захлопнулся над моей головой с мягким чавканьем, отсекая звуки оркестра, который вдруг заиграл расстроенный вальс Штрауса.

Глава 6

Падения не было.

Вместо удара о дно или бесконечного полета в невесомости я ощутил вязкое сопротивление, словно шагнул не в шахту, а в густой, холодный кисель. Я стоял по колено в мутной воде затопленного подвала. Пахло мокрой штукатуркой и застоявшейся пылью — точь-в-точь как на мостике перед появлением двери.

Рядом барахтался Краб. Он ушел под воду с головой, вынырнул, отплевываясь, и обнаружил, что его человеческие руки снова превратились в массивные клешни. Увидев их в полумраке, он издал звук облегчения, больше похожий на скрежет пенопласта по стеклу, и тут же начал деловито ощупывать свое тело, проверяя целостность панциря.

— Где мы? — просипел он, цепляясь за мой рукав второй парой конечностей, которые росли у него из-под ребер.

— Внизу, — ответил я.

Это был не трюм корабля. Это была моя старая квартира. Та самая панелька, чей фасад мы видели утром в тумане, только перевернутая вверх дном и залитая сточными водами. Потолок здесь служил полом: линолеум пузырился от влаги, сквозь него прорастали бледные речные камыши. Мебельная стенка из ДСП висела над нашими головами, грозя обрушить вниз сервиз «Мадонна», прибитый к полкам ржавыми гвоздями. Из разбитого экрана старого телевизора медленно вытекал тягучий черный мазут, собираясь в лужу, где плавали дохлые гуппи.

Я сделал шаг вперед. Вода доходила до колен. Каждый шаг поднимал со дна облачка ила, состоящие из старых обид и забытых детских обещаний. Под ногами хрустнуло. Я посмотрел вниз. Это были осколки настенных часов — тех самых, шестеренки которых перекатывались под кожей Герцога. Стрелки намертво впились в подошву моего ботинка, показывая без четверти никогда.

— Они ждут реплики, — раздалось из угла.

Там, в старом продавленном кресле, которое стояло прямо на потолочном плафоне и горело тусклым желтым светом, сидел Честертон. Выглядел он весьма довольным. На нем был чужой, явно великоватый адмиральский китель, а лицо покрывала недельная щетина. Вместо правой ноги ниже колена у него теперь была настоящая корабельная рында. Деревянный язычок колокола слегка покачивался, задевая кожу, издавая тихий, задумчивый звон.

— Текст забыл, представляешь? — доверительно сообщил Честертон, болтая рындой в воде. — Стоял там, наверху, прожектор в глаза бьет, жук этот скрипит... А слова разбежались. Пришлось прыгать следом за тобой. Здесь спокойнее. И гравитация понятнее — тянет не к центру земли, а к моменту, когда отец впервые замахнулся ремнем. Очень неприятное направление, кстати. Спину ломит.

— Ты дезертировал, — голос Герцога прозвучал совсем рядом.

Мы резко обернулись. Герцог спускался с антресолей кухонного шкафа. Он спрыгнул в воду бесшумно, подняв лишь пару брызг. Его парадный мундир исчез, сменившись простой тельняшкой. Шестеренки под кожей остановились, но оставили после себя глубокие, кровоточащие борозды.

— Нет, — Честертон улыбнулся, обнажая зубы с синими пломбами. — Я просто перевелся. Списан на берег. Корабль — это консервная банка, Герцог. Мы сами запаяли себя внутри, чтобы не слышать, как гниет обшивка. А Земля… она снаружи. Но открыть банку можно только изнутри. Хьюстон открыл крышку. Теперь сквозняк гуляет. Скоро весь наш мусор высыплется наружу. Придется делать уборку.

Краб, внезапно появившийся справа, нервно щелкнул клешнями. Мазут в телевизоре забулькал, и экран на секунду вспыхнул статикой. На сером фоне проступило лицо Четвертого адмирала. Он выглядел помятым, паутина на шее растрепалась.

— Давление падает! — радостно доложил адмирал. — Слезы закончились, началась фаза конденсации! Объявляю приказ по судну: считать потолок полом, а прошлое — инвентарем!

— Видишь? — Честертон кивнул на телевизор. — Они пытаются сохранить иерархию. Привычки — самый липкий ил, Хьюстон. Их нужно топить первыми.

Герцог шагнул ко мне. Вода вокруг него закручивалась воронками. Он смотрел на меня не как начальник на подчиненного, а как старый механизм смотрит на новую деталь, которая может сломать весь остальной агрегат.

— Зачем ты притащил сюда Краба? — спросил он тихо. — И зачем спустился сам? Мог бы просто стоять под лампочкой. Жук бы плюнул в тебя огнем, публика бы похлопала в ладоши, медведи связали бы тебе погребальный свитер. Стандартная процедура инициации.

— Аксиома Теоретика устарела, — я вытащил ногу из ила. Ботинок остался внизу, высвобожденный. Холодная вода обожгла стопу. — Громоотвод должен принять удар, да. Но если он воткнут в палубу, энергия уходит в пустоту. Ее некому распределять. Вы все искрите по отдельности. Бонд хочет летать, Краб боится рук, ты пытаешься быть сталью, хотя давно проржавел насквозь.

Я подошел к Герцогу вплотную. Между нами проплыла детская резиновая уточка кислотно-желтого цвета.

— Я видел конец света трижды, потому что каждый раз пытался удержать равновесие в одиночку. Сегодня я привел вас всех в свою ванную комнату. Топите свои страхи вместе со своими должностями. Иначе цирк выплюнет нас обратно на песок, и мы так и останемся сидеть там, ожидая супа.

Герцог долго молчал. Шрамы на его висках пульсировали в такт звону рынды Честертона. Затем он медленно наклонил голову, признавая поражение своего многолетнего командования в качестве коммандера.

— Хорошо, — сказал он. — Раздевайся.

— Что?

— Раздевайся, говорю. Твой вещий статус воняет страхом громче, чем носки всей команды. Если мы тонем, то делаем это начисто.

Он первым стянул через голову мокрую тельняшку. За ней последовала майка. Кожа на его груди оказалась не человеческой. Она состояла из плотно подогнанных медных пластин, покрытых зеленой патиной. Внутри грудной клетки вместо сердца снова билось что-то огромное и зубчатое, вращаясь с глухим механическим гулом.

Честертон восторженно звякнул:

— Редуктор главного калибра! Я всегда знал, что твоя должность обязывает!

Бонд, который до этого тихо скулил в углу, сжимая в руках невидимую балетную палочку, вдруг всхлипнул, бросил ее в воду и начал лихорадочно сдирать с себя олимпийку.

— Мамочка говорила, нельзя мочить ноги, — бормотал он, путаясь в шнурках. — Мамочка говорила, надо беречь ноги для сцены...Его кожа слезала вслед за одеждой, опадая в воду грязными хлопьями пепла. Под ней оказался хрупкий фарфоровый скелет балерины, собранный на шарнирах.

Краб уже разобрался сам. Он просто упал навзничь в мутную воду, выгнулся дугой, затрещал суставами, и его человеческий торс раскололся вдоль позвоночника, осыпавшись сухой листвой. Над водой осталась огромная хитиновая голова и мощные клешни. Настоящий краб выползал из кокона сгнившей памяти.

Я почувствовал сильное жжение. Костяной ключ-щеколда в кармане куртки раскалился добела. Я расстегнул пуговицы. Куртка упала в воду тяжелым камнем, рубаха расползлась под пальцами, как намокшая бумага.

Когда последняя нить моей старой жизни лопнула, свет в квартире моргнул. Черный мазут в телевизоре хлынул наружу потоком, заливая комнату до потолка. Вода мгновенно стала ледяной. Нас понесло течением — мимо висящей мебельной стенки, мимо унитаза, из которого вместо воды бил фонтан золотистого песка, прямо в вентиляционную решетку ванной комнаты.

Решетка сорвалась с петель с оглушительным лязгом. Нас втянуло в узкую трубу. Темнота сжала легкие. Летящая навстречу пыль забивала нос и горло. Это длилось вечность.

А потом труба закончилась.

Мы вылетели из нее пушечным ядром и рухнули на что-то твердое, горячее и шершавое.

Свет ударил по глазам — настоящий солнечный свет, оранжевый и огромный.

Я поднял голову. Мы лежали на ладони исполинского белого медведя. Он сидел на прозрачном стеклянном острове посреди тумана, держа нас бережно, как дети держат пойманного светлячка. Медведь одобрительно рыкнул, выпустил из ноздрей облачко морозного пара и осторожно опустил нас на поверхность острова.