Аксиома соленой воды

Под ногами хрустнуло стекло. От миллионов осколков зеркал отражалось всё: перевернутые дома, наш ржавый корабль, летящий сейчас кувырком сквозь облака, растерянный жук-конферансье, оставшийся один в пустом шатре, и мы сами — голые, сбросившие чешую своих историй, дрожащие не от холода, а от абсолютной, ничем не прикрытой реальности.

Четвертый адмирал падал где-то сверху, уменьшаясь в размерах, и кричал от восторга, потому что наконец нашел идеальное давление — нулевое.

Глава 7

Медведь не стал нас задерживать. Он лишь добродушно фыркнул, обдав наши лица облаком пара, пахнущего свежевыстиранным бельем и озоном, и принялся снова вязать — на этот раз из пряжи цвета грозового неба. Мы оказались на самом краю стеклянного острова.

Внизу больше не было ни серого песка, ни перевернутых барж. Там расстилался Океан Забвения. Но это была не вода. Поверхность состояла из густого, медленно вращающегося тумана, в котором тонули звуки. Из этой молочной глубины то и дело проступали предметы: детская соска размером с лодку, одинокий резиновый сапог, внутри которого росла береза, пишущая машинка «Ятрань», клавиши которой сами собой отстукивали ритм прибоя.

— Гравитация здесь работает по желанию, — хрипло сказал Герцог. Он стоял рядом со мной, голый по пояс. Медная патина на его груди тускло блестела на солнце. Механическое сердце сбавило обороты до мерного тиканья старых ходиков. — Главное, не смотреть вниз слишком долго. Начнешь вспоминать, как учился плавать, и камнем пойдешь ко дну вместе с надувным кругом в виде уточки.

Честертон сидел на корточках у края, свесив свою ногу-рынду над пропастью. Язычок колокола задумчиво покачивался, выстукивая азбукой Морзе свое потерянное имя.

— А ведь я прыгал сюда за свободой, — протянул он, глядя, как туман поглощает звук звона. — А нашел только мокрые тапочки. Хьюстон, ты хоть понимаешь, что мы сделали? Мы сломали герметичность. Теперь сквозняк будет всегда.

Бонд — теперь уже полупрозрачный, фарфоровый, с трещиной поперек грудной клетки — танцевал пируэты прямо на битом стекле. Его движения были ломкими, но безупречно точными. Он наконец нашел свою сцену. Трещина на его животе тихо позванивала при каждом повороте, словно крошечный колокольчик.

Краб щелкал клешнями, стоя на четвереньках. Панцирь его отливал перламутром. Он склонился над краем, высматривая что-то в глубине.

— Там кто-то есть, — просипел он. — Большое. Оно жует мой дневник с двойками по математике. Слышу, как хрустит бумага.

Я посмотрел на свои руки. Кожа была бледной, покрытой мурашками, совершенно обычной. Никаких светящихся линий, никакой ржавчины. Видения чужих смертей исчезли вместе с курткой и страхом перед отцовским ремнем. Будущее стало пустым листом бумаги. Это пугало сильнее, чем гигантский корень или адмирал в вентиляции. Быть вещим означало иметь хотя бы плохонькую карту местности; быть просто человеком значило шагать в абсолютную неизвестность босиком.

— Нам нужен новый корабль, — сказал я. Голос звучал сипло, горло болело после вентиляционной трубы. — Этот старый летит сейчас вверх тормашками без штурвала и паруса. Адмирал дезертировал. Теоретик остался там, в цирке, спорить с жуком о природе времени.

— Без корабля мы просто мусор, который скоро растворится в этом бульоне, — кивнул Герцог. Его взгляд метнулся к Честертону. — У тебя нога звонкая. Можешь дать сигнал?

Честертон пожал плечами звякнув металлом:

— Могу сыграть «Прощание славянки». Только мотив получится похоронный.

— Играй.

Рында ударилась о край стекла. Раздался густой, вибрирующий гул, который пошел гулять по поверхности зеркального острова. Стекло завибрировало под босыми ногами. Отражения сотен наших лиц исказились, вытянулись в нити и начали отрываться от поверхности, улетая вверх.

Гул уходил все дальше, в туманную мглу. Мы ждали. Медведь перестал стучать спицами и прислушался, наклонив огромную белую голову. Где-то далеко внизу, в темноте, раздался ответный звук. Не звон металла, а глубокий, утробный вздох исполинского зверя.

Туман начал расступаться. Он не рассеиваться, а именно расходиться, образуя идеально прямую линию горизонта. Из молочной глубины поднималась темная масса. Сначала показалась корма — огромная, изъеденная древоточцами, покрытая слоем ракушек величиной с каску. Затем борт. На облупившейся черной краске виднелись полустертые золотые буквы. Я прищурился, читая их против солнца: «ИМПЕРАТОР 404».

Это был линкор. Настоящий стальной монстр, во много раз превосходящий нашу старую помойку. Он всплывал абсолютно бесшумно, игнорируя законы Архимеда. Вода (или туман) скатывался с его бронированных боков радужными нефтяными пятнами. На мачте вместо флага реяло огромное, застиранное до дыр вафельное полотенце с вышитой посередине бордовой буквой «Ж».

По борту поползли шлюпбалки. Они изгибались, как суставчатые лапы насекомых, сплетаясь в живой трап. Он опустился прямо к нашим ногам, царапнув острыми деревянными ребрами поверхность зеркала.

— Вот это флотилия, — присвистнул Бонд. Его фарфоровое тело издало мелодичный звон. — Надеюсь, на камбузе есть нормальные пайки. И балетный станок в спортзале.

— Поднимайтесь, — скомандовал Герцог. В его голосе впервые прорезалось нечто похожее на уважение. — Вещий открыл не дверь. Он вызвал ледокол.

Первым на трап вскарабкался Краб. Его клешни впивались в дерево намертво. За ним последовал Бонд, двигаясь с грацией заводной куклы. Честертон замешкался, пытаясь закинуть свою рынду на плечо так, чтобы она не отбила ему бедро.

Герцог положил тяжелую руку мне на плечо. Медные пластины на его груди едва слышно гудели.

— Ты знал, что так будет? — спросил он, заглядывая мне в глаза. — Что Земля окажется потолком, а спасение — падением?

— Нет, — честно ответил я. — Я думал, меня просто съедят медведи. Или заставят танцевать.

Герцог издал короткий смешок, который перешел в металлический скрежет — шестеренки внутри него пытались провернуться впервые за долгое время, но механизм проржавел настолько, что смех застрял где-то в районе диафрагмы. Он убрал руку и молча подтолкнул меня к трапу.

Подъем занял вечность. Чем выше мы поднимались, тем теплее становился воздух. Пахло разогретым машинным маслом, заваренным кипятком чайным грибом и сухим жаром пустыни. Первое, что бросилось в глаза – палуба, она была идеально чистой. Ни пылинки, ни следа ржавчины. Кто-то драил её зубным порошком до состояния зеркальной поверхности.

У самого входа в надстройку, возле огромного медного штурвала, стояла фигура. Это был Четвертый адмирал. Целостный, плотный, трехмерный. Никакой паутины, никаких голов в люках. Он был одет в ослепительно белый костюм-тройку, а в руках держал поднос. На подносе стояли четыре граненых стакана, доверху наполненные прозрачной жидкостью, и блюдце с аккуратной горкой мелко наколотого сахара.

— Давление стабилизировалось, — доложил адмирал бодрым голосом, лишенным всякого безумия. Глаза его были ясными, ярко-голубыми. — Добро пожаловать на борт флагмана забортной канцелярии. Сахар к чаю брать обязательно, иначе уровень глюкозы в коллективном бессознательном упадет, и мы опять начнем видеть вяжущих свитера белых медведей. Лично я сыт ими по горло еще со времен вашей каюты, Хьюстон.

Он протянул поднос Герцогу. Тот взял стакан и недоверчиво покрутил его в пальцах. Граненый стакан в руке человека с медной грудью выглядел сюрреалистично правильно.

— Какая у нас задача, адмирал? — спросил Герцог, даже не пригубив содержимое стакана.

Адмирал улыбнулся уголком рта и кивком головы указал куда-то за горизонт, где Океан Забвения сходился с небом из старого советского ватного одеяла.

— Наша задача, коммандер, следить за течениями. Вы видели, сколько мусора всплыло, когда вы открыли крышку? Весь этот сентиментальный хлам теперь плывет к берегам живых. Нужно перехватывать.

Он перевел взгляд на меня.

— А тебе, Хьюстон, выпала самая сложная роль. Теперь, когда ты ничего не видишь наперед, тебе придется учиться думать спиной. Садись за телеграф. Передай на землю слово. Пусть знают, что навигация возобновлена.

Меня подвели к аппарату. Черные эбонитовые рычаги приятно холодили пальцы. Я посмотрел на клавиатуру. Руки двигались сами, подчиняясь мышечной памяти, которой у меня никогда не было. Пальцы легли на холодный металл.

Я набрал: «ЭВАКУАЦИЯ ОТМЕНЯЕТСЯ. ЗАНИМАЙТЕ МЕСТА СОГЛАСНО КУПЛЕННЫМ БИЛЕТАМ. КОНТРОЛЬНЫЙ ПРОЛИВ ЧЕРЕЗ ПЯТЬ МИНУТ.»

Рычаг ушел вниз. Аппарат отозвался тихим, довольным гудением трансформаторной будки. Буквы на бумажной ленте вспыхнули золотым светом и впитались в палубу, став частью ее идеальной чистоты.