Отречься, чтобы вернуться

Дизайнер обложки Надежда Ряполова

© Надежда Ряполова, 2026

© Надежда Ряполова, дизайн обложки, 2026

ISBN 978-5-0071-2055-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Отречься, чтобы вернуться

Аннотация

Миров бесчисленное множество. Но Алания и Сэм родились в том, где ценят не дух, а оболочку. Не соответствуя установленным стандартам, они стали изгоями, лишёнными права считаться людьми.

Их побег — отчаянная попытка пересечь Границу и попасть в иной Мир, где непохожесть не наказывается, а становится даром.

Там Алания встречает человека, рядом с которым впервые может перестать защищаться. Но, довериться Создателю нового Мира оказывается страшнее, чем бежать от прежнего.

За Границей действуют свои законы, а свобода требует выбора. Сможет ли Алания остаться там, где наконец обрела дом? Или снова выберет путь, который может отнять у неё всё — даже того, кто стал ей дороже всего?

От автора: порой человек уходит очень далеко в поисках свободы, а потом обнаруживает, что труднее всего освободиться от того, что он продолжает носить внутри себя. Не раз я сама проживала подобное, и потому мне очень знакомы все ощущения главной героини — Алании. Всё, что я проживала в жизни, пока писала данную книгу, ощутила на себе. Очень хочется, чтобы вы сразу не бросались осуждать главную героиню за её неоднозначный характер и поведение — попробуйте прочувствовать, проникнуться всем происходящим во всей книге, истории.

Эта история о девушке, которая умела выживать, бороться, спасать других и идти вперёд, даже когда сил почти не оставалось. Но ей ещё только предстояло научиться доверять, принимать любовь и оставаться рядом с теми, кто стал ей дорог. Не исчезать первой. Не возвращаться туда, где боль привычнее счастья. Не принимать постоянную готовность к борьбе за настоящую силу.

«Отречься, чтобы вернуться» — история о свободе, выборе и границах, которые могут не только разделять миры, но и защищать право каждого человека распоряжаться собственной жизнью. О доме, который невозможно обрести, пока не позволишь себе поверить, что тебя действительно могут ждать. И о возвращении к себе — настоящей, живой, несовершенной и достойной любви.

Возможно, в Алании вы узнаете какую-то часть себя. Ту, которая слишком долго справлялась одна. Ту, которая привыкла ждать опасности даже там, где ей протягивают руку. Или ту, которая однажды всё-таки решилась остановиться, оглянуться и выбрать другую жизнь.

Спасибо, что открыли эту книгу и вошли в мир Люмирии.

Надежда Ряполова

Глава 1

Свобода не даётся просто так — её нужно завоевать.

Свобода начинается там, где сердце отказывается жить в клетке.

Энкара была Миром строгих линий и жестких правил. Здесь всё подчинялось порядку, внешности и статусу. Людей делили на категории так же спокойно, как распределяли вещи по полкам: пригоден, непригоден, ценен, бесполезен, достоин быть на виду или обязан исчезнуть в тень. Каждый день для несовершенных был похож на экзамен, который невозможно сдать. Им приходилось идти по улицам так, чтобы не привлечь лишнего взгляда, прятать лицо, тело, чувства, даже дыхание, будто сама жизнь в них была ошибкой.

Дома в этом Мире стояли высокие, ровные, холодные. Их окна смотрели на улицы, как глаза Смотрителей, и свет падал почти одинаково в каждый угол, не оставляя ни настоящей тени, ни возможности укрыться. Город никогда не спал. Хотя иногда Алания думала, что здесь вообще никто по-настоящему не спит. Люди просто закрывают глаза, чтобы не видеть, как сильно их жизнь похожа на клетку.

Она чувствовала тяжесть этого порядка почти физически. Будто сама Энкара давила ей на грудь и каждый день напоминала: чтобы выжить, нужно стать другой. Идеальной. Удобной. Подходящей. Или исчезнуть.

— Давайте, давайте, шевелитесь быстрее! Нас могут заметить. Бежим! Все! Не отставать! За этот дом, живо!

Алания оглянулась через плечо, быстро пересчитала людей и почувствовала, как внутри сжалось от ответственности. Они пошли за ней. Поверили ей. Уцепились за её безумную надежду, будто за последнюю верёвку над пропастью. И теперь каждый их вдох, каждый шаг, каждый испуганный взгляд ложился на неё тяжелее любого груза.

Этот Мир был слишком жесток для таких, как она. Для таких, как все эти люди, которые сейчас бежали за ней по узким улицам, стараясь не шуметь, не падать, не вскрикнуть от страха. Алания больше не могла оставаться там, где правят несправедливость и холодная жестокость, где человека оценивают не по душе, не по силе, не по уму, а по тому, насколько он подходит под чьи-то выдуманные стандарты.

Там, куда она мечтала попасть, всё должно было быть иначе. Так им рассказывали. В Другом Мире люди жили спокойно, без постоянного страха. Могли создавать семьи, любить, быть принятыми не только обществом, но и теми, кого называли родными. Не так, как в семье Алании, где её будто бы любили, но на самом деле только делали вид, потому что так было положено.

Про Другой Мир ходили слухи. Красивые, опасные, почти невозможные. Никто точно не знал, существует ли он на самом деле. Все, кто пытался сбежать, либо исчезали навсегда, либо их возвращали мёртвыми. Иногда люди шептались, что беглецы всё-таки добирались. Иногда говорили, что никакой Другой Стороны нет, а есть только смерть, лес и Смотрители. Но Алания больше не могла жить на коленях из-за чужих страхов. Ей оставалось только надеяться, что её смелость не окажется ошибкой, за которую заплатят жизнями все, кто пошёл за ней.

Сколько себя помнит, она никогда не принимала мир таким, каким его велели принимать. Её не устраивали слова «такова жизнь» и «так устроен мир». Каждый день, проходя мимо людей с идеально выстроенными лицами и выученными улыбками, Алания чувствовала, как в груди вспыхивает огонь. Она могла молчать, могла делать вид, что подчинилась, но внутри давно решила: никому не позволит окончательно забрать её жизнь и назвать это порядком. Когда терпеть стало невозможно, она выбрала побег.

— Сэм, у нас двенадцать человек и одна старая хижина. Надо уложить их так, чтобы к утру они вообще смогли идти. Нас могли заметить, поэтому будем дежурить по очереди. Сначала спишь ты, потом я.

— Алань, давай половину положим вот сюда. Видишь, там ещё солома осталась, из неё хоть какое-то лежбище выйдет. Остальные рядом, бок о бок. Так не замёрзнут.

— Хорошо.

Алания скользнула взглядом по измождённым лицам. Люди стояли в полумраке, растерянные, голодные, почти пустые от усталости. Кто-то дрожал, кто-то молча прижимал к себе узел с вещами, будто в нём была не пара тряпок, а последняя связь с прежней жизнью. У некоторых уже не было сил даже бояться открыто. Страх просто застыл в глазах.

Она чувствовала чужую усталость, боль и тревогу так остро, словно могла принимать их на себя. Иногда ей казалось, что её кожа слишком тонкая для этого мира. Что она не просто видит людей, а пропускает через себя их отчаяние, их надежду, их немой вопрос: «А если ты ошиблась?»

Сэм тем временем тихо подбадривал остальных. Его голос был мягким, но уверенным, как будто он не просто говорил, а держал людей за плечи одним своим присутствием. Даже здесь, среди страха, холода и голода, их дружба оставалась островом тепла. Сэм был для неё и защитником, и соратником, и тем единственным человеком, который понимал её странность, её упрямство, её нежелание подчиняться ненастоящей реальности Энкары.

Пока они разместили всех, сами уже едва держались на ногах. Алания чувствовала, как ломит спину, как гудят мышцы, как тяжело поднимается грудь после долгого бега. Но внутри всё равно теплилось что-то упрямое. Их скоро здесь не будет. Ещё немного, ещё один рывок, ещё один день — и они окажутся далеко от этого мерзкого Мира.

Алания родилась у своих родителей совсем странной. Странной во всём: от внешности до нрава. Словно и не их дочь вовсе. Родители были статные, правильные, будто специально созданные для Энкары, где стандарт внешности значил больше, чем ум, знания, способности и душа. Именно по внешности человека определяли на ту или иную должность. Никого не интересовало, что ты умеешь, что чувствуешь, как мыслишь. Важно было только одно: насколько ты подходишь под стандарт, чтобы предприятию, хозяину или семье не было за тебя стыдно.

«Чёрт бы побрал этого Хозяина», — выругалась про себя Алания, вспомнив, как с ней обращались в том притоне из-за её смуглой кожи, больших карих глаз и тёмно-каштановых волос.

Она не подходила ни на одну должность, где можно было хотя бы подавать гостям угощения и напитки. Не говоря уже о том, чтобы стать смотрительницей заведения. Её участь в этом мире была куда грязнее: ублажать тех, кто хотел поразвлечься с такими «диковинными» девицами, как она. Слишком заметными. Слишком неправильными. Слишком живыми.

Красиво очерченные губы, тёмно-карие глаза, которые при обводке становились почти кошачьими, густые тёмно-каштановые волосы с медным отливом на солнце. Алания была гибкой, сухощавой и жилистой, выточенной постоянной борьбой за выживание. В Энкаре её красота не была даром. Она становилась приманкой и поводом смотреть на неё так, будто она принадлежала не себе, а чужому желанию. Поэтому волосы она обычно заплетала в простую косу или стягивала верёвкой, лишь бы не мешали и не привлекали ещё больше внимания. Не помогало. Алания всё равно была заметной.

Слишком.

Даже собственные родители её стыдились. Она видела это по их лицам, как бы они ни старались делать вид, что рады, когда она приходила домой. Их статус и выученная приличность не позволяли им кривиться от брезгливости открыто. Но Алания чувствовала. Она всегда чувствовала таких людей насквозь: их фальшь, лицемерие, корысть, холод под тонким слоем вежливости. Может, именно этим Распределитель на небесах и наградил её при рождении, когда раздавал таланты.

Наверное, он дал ей эту способность чувствовать, чтобы она не верила гнусным уговорам о том, какая она особенная красавица, как будто эти слова могли прикрыть грязь чужих намерений. В свои двадцать четыре года Алания слишком хорошо знала, что такое ложь. Она знала её запах. Знала её сладкий голос. Знала, как она прячется за комплиментами, улыбками и якобы добрыми словами.

В новом мире такого не будет. Она верила в это почти отчаянно. Там она наконец сможет вдохнуть свободно. Там ей больше не придётся стыдиться себя, своего лица, тела, глаз, голоса, своих чувств. Там никто не будет решать, имеет ли она право быть живой.

Она знала, что внутри неё есть свет, который никто не может затушить. И пока вокруг царили холодная оценка, фальшивые улыбки и лицемерие, Алания чувствовала себя чужой. Но это чувство чуждости не сломило её. Наоборот, оно сделало её наблюдательнее, острее, сильнее. Мир Энкары пытался диктовать ей, кем быть, но её сердце уже давно смотрело в другую сторону — туда, где внешность не определяет ценность, где можно быть собой, не пряча ни чёрты, ни эмоции.

По слухам, в мире Другой Стороны жили совершенно разные люди. Настолько разные, что никто не обращал внимания на эту разность. И ещё больше её удивляло то, что они спокойно общались друг с другом, работали рядом, создавали семьи, жили вместе, будто различие не было позором или приговором.

«Надо же, — подумала Алания, устало прислонившись к стене хижины. — Скоро я буду там. Сама увижу этот диковинный мир».

Мысли унесли её так далеко, что она не услышала шороха за спиной.

— Ты паршивый поганец! Что ты тут делаешь?!

От неожиданности Алания подскочила на ноги, резко развернулась и едва не врезала кулаком в красивую челюсть своего друга, который подкрался к ней почти бесшумно и напугал, как испуганного зверька.

Сэм не выдержал и расхохотался, впервые за долгое время увидев её такой растерянной.

— Ты бы видела своё лицо, Алань.

— Ещё слово, и ты его больше не увидишь, — процедила она, хотя злость уже начала трескаться от его смеха.

Сэм был тот ещё весельчак. Для Алании он давно стал младшим братом, которого у неё никогда не было. Да и родителей он ей заменил своим непоколебимым присутствием. Он был рядом в минуты её падений, когда она рвалась изнутри от боли, и в моменты радости, когда она смеялась до слёз. Он словно умел угадывать её состояние ещё до того, как она произносила хоть слово.

Сам Сэм тоже родился «странным», хотя Алания никогда не видела в его внешности ничего неправильного. Боги, Создатели или кто там наверху распоряжался чужими судьбами, могли считать иначе, но для неё он был цельным, живым и настоящим. Она любила Сэма как родного брата, иногда до боли в сердце, когда переживала за него, до готовности встать за него стеной. Он был её лучом в тёмном царстве, её якорем, её светлым безумцем. И если честно, за него Алания могла побить любого. Хотя, по иронии судьбы, чаще всё оборачивалось наоборот — именно Сэм вытаскивал её из передряг.

Говорят, в мире Другой Стороны за такими, как Сэм, девчонки бегают толпами. Но он не был похож на стандартных «пыжиков», как они с Аланией называли вылизанных парней с одинаковыми улыбками. В нём было что-то дикое, неукротимое. Мускулистое тело, словно созданное для движения и силы, но при этом живое и лёгкое, как у хищника. Волосы ни светлые, ни тёмные, что-то между русым и шатеном, в лучах солнца иногда переливались янтарём и медью. Глаза серо-голубые, как небо перед бурей, но порой в них вспыхивала такая глубокая синева, что от неё перехватывало дыхание.

Он был высок для своих лет, но дело даже не в росте. Рядом с ним чувствовалась мощь, будто он был чуть-чуть больше этого мира. И ещё ум — острый, как клинок. Иногда рядом с ним даже взрослые выглядели наивными и неуклюжими, хотя официальное образование получали они, а не «нестандартные» вроде Сэма.

— Сколько сейчас времени? И почему ты не спишь? — спросила Алания, всё ещё хмурясь, хотя внутри уже с трудом удерживала улыбку.

— Так я поспал уже. Теперь твоя очередь.

— Серьёзно? — она нахмурилась ещё сильнее и только теперь поняла, что три часа пролетели за мыслями, будто их и не было. — Ладно. Тогда я пойду посплю немного. Но дай слово, что сразу меня разбудишь, если что-то услышишь. Сразу, Сэм. Не геройствуй.

— Ладно, ладно, сестричка. Иди уже, пока не свалилась прямо здесь.

Он поднял руки, будто сдавался, но в глазах его всё равно прыгали смешинки.

Алания побрела в хижину с распирающим ощущением счастья в груди. Странного, почти детского счастья, которое в этом мире казалось чем-то неприличным. Наверное, это было всё, чего она хотела за столь долгое время: знать, что скоро они окажутся далеко от Энкары, и рядом с ней будет единственный по-настоящему близкий человек — Сэм. А значит, всё у них будет хорошо. Отныне и навсегда.

Хорошо.

Знала бы она, чем обернётся то желанное спокойствие, к которому они бегут. Знала бы, сколько всего ей ещё придётся пройти прежде, чем она по-настоящему сможет выдохнуть.

Алания опустилась на пол, прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Усталость сжимала каждую мышцу, но внутри по-прежнему горел её собственный свет. Там не было стандартов, приказов и оценивающих взглядов. Там были цвета, мягкие линии, тёплый воздух и ощущение свободы, которое Энкара так и не смогла у неё отнять. Может быть, именно это и спасало её все годы: знание, что за пределами чужих правил она всё ещё остаётся собой.

Алания заснула почти сразу, как только её голова коснулась жёсткого пола. И неважно, что было холодно и неудобно. Главное — завтра их уже не будет в этом мире.

«Наверное, в новом мире я всегда буду так спать. Спокойно. Расслабленно. Без страха», — подумала она и провалилась в сон так глубоко, как не спала уже очень давно.

— Эй, Алань. Просыпайся давай. Солнце скоро вставать будет.

Она открыла глаза резко, будто её толкнули в грудь. Несколько мгновений не могла понять, где находится, а потом всё вспомнила сразу: хижина, люди, побег, Сэм.

— Ты почему меня не разбудил, чтобы я тебя сменила?! — она вскочила так быстро, что чуть не задела его плечом. Злость поднялась мгновенно. — Ты вообще спал нормально? Нам идти весь день!

— Да успокойся ты. Сейчас не до этого. И зря не трать время на свои причитания.

— Я тебе устрою, стоит только нам добраться туда.

Сэм уже не обращал внимания на её слова. Он принялся будить остальных, тихо, но настойчиво. Надо было уходить, пока на их след не напали надсмотрщики. Он был уверен, что за ними уже послали людей, а если их поймают, теперь никому не будет пощады. Приговорят всех. Даже разбираться не станут. Это был не первый их побег. Точнее, не первая попытка побега.

Жители хижины сидели в полумраке, затаив дыхание. Каждый шорох, каждый звук за стенами казался сигналом надсмотрщиков. Их глаза блестели от страха, плечи дрожали, лица были сонными и измученными. Алания чувствовала это так, словно чужие тревоги стекали по её коже и смешивались с собственным сердцебиением.

В Энкаре любое неповиновение каралось быстро и жестоко. Даже мысль о побеге уже была преступлением. А они не просто подумали. Они сделали. Они вышли за пределы дозволенного и теперь шли туда, куда таким, как они, ходить не позволялось.

Алания знала: если хоть один из них сдастся страху, вся группа погибнет. И именно это давало ей решимость вести их дальше. Несмотря на ужас. Несмотря на усталость. Несмотря на предрассветную тьму, которая, казалось, сама шептала ей: «Ты не сможешь».

Снаружи мир казался мёртвым. Хижина стояла одиноко среди полей, и только слабый ветер шуршал листвой, будто проверяя их укрытие на прочность. На востоке тёмное небо начинало сереть, и первые линии рассвета осторожно очерчивали землю. Тени домов вытягивались, словно оживали, и ползли за ними. Каждый звук становился слишком громким. Каждое движение — опасным.

Алания вышла первой и на мгновение остановилась у порога. Холодный воздух обжёг лицо. Сердце билось чаще обычного, а дыхание казалось предательски тяжёлым. Но в этом страхе рождалась новая сила. Странное чувство, похожее на дыхание свободы. Оно делало её одновременно осторожной и решительной.

Она оглянулась на людей. На Сэма. На хижину, где они пережили эту ночь. И поняла, что назад больше нет дороги.

Её путь начинался здесь, в предрассветной тьме, где любой неверный шаг мог стать последним.

Глава 2

Сомнения убивают быстрее, чем путь в неизвестность.

Сила в том, чтобы верить вместе, даже если дорога скрыта туманом.

Люди поднимались неохотно, тяжело, будто ночь не дала им ни сна, ни отдыха, а только на короткое время прижала к земле, чтобы утром снова вытолкнуть в страх. Кто-то, спотыкаясь, собирал свои скудные пожитки, кто-то молча завязывал узел с вещами дрожащими пальцами, а кто-то просто сидел на полу и смотрел в одну точку, словно не мог поверить, что рассвет всё-таки наступил и теперь снова нужно идти. В хижине пахло сыростью, старой соломой, мокрой одеждой и человеческой усталостью, той самой, которая не смывается водой и не проходит после нескольких часов сна.

Алания натянула на плечи тонкую накидку и шагнула к двери. Сквозь щели в стенах уже пробивался слабый рассветный свет, серый, холодный, почти неживой, и сердце у неё билось так быстро, будто новый день был не просто утром, а одновременно подарком и приговором. Никто из них не знал, доберутся ли они до Другого Мира или ещё до полудня будут пойманы, связаны, возвращены назад, туда, откуда они так отчаянно пытались вырваться.

— Всё, выходим, — коротко сказал Сэм, осматривая людей внимательным, собранным взглядом. Он был насторожен, как всегда, но Алания видела, что даже его плечи сегодня держатся чуть жёстче обычного. — Времени нет.

Одна из женщин, прижимая к груди ребёнка, поднялась не сразу. Мальчик цеплялся за её шею, сонный и испуганный, а сама она смотрела на Сэма так, будто пыталась вытащить из его лица хоть какую-то гарантию, хоть крошечный знак, что всё это не закончится смертью.

— Ты уверен, что мы успеем? — спросила она тихо, как будто даже виновато, словно боялась своим вопросом навлечь беду. — Они ведь наверняка уже ищут нас.

— Успеем, если будем слушать и не тормозить, — резко ответил Сэм. — Здесь медлить нельзя.

Женщина дрогнула, ещё крепче прижала к себе ребёнка, и Алания тут же почувствовала, как по группе прошла волна напряжения. Сэм сказал правду, но правда, брошенная слишком резко, иногда ранит сильнее лжи, особенно когда люди и так держатся на последней нитке.

— Не пугай их, — нахмурилась Алания, шагнув ближе. — Людям и так страшно.

Сэм бросил на неё быстрый взгляд, в котором на мгновение мелькнуло раздражение, но не злость, а усталость человека, который понимает опасность слишком ясно и не хочет украшать её красивыми словами.

— Я не пугаю. Я говорю правду.

— Правду тоже можно говорить так, чтобы она не добивала, — тихо ответила Алания, и он не стал спорить, только отвернулся к выходу, давая понять, что разговор окончен.

Они вышли из хижины один за другим. Утро встретило их густым туманом и влажным холодом, который сразу забрался под одежду, к коже, к костям, будто сама земля пыталась задержать их, заставить передумать, вернуться назад. Трава блестела от росы, воздух был таким плотным, что казалось, в нём можно увязнуть, как в мутной воде, а вокруг стояла непривычная тишина. Ни птиц, ни шороха ветра, ни обычных звуков просыпающегося мира. Только где-то далеко, почти на границе слышимости, глухо шумел лес.

Алания оглянулась на хижину. Ещё ночью она казалась им спасением, маленьким убежищем среди страха, а теперь выглядела просто старой, перекошенной развалиной, которая не смогла бы защитить их ни от Стражников, ни от собак, ни от приказа, подписанного чьей-то равнодушной рукой.

— Вот оно, — тихо сказала она, обернувшись к людям. — С этого момента пути назад уже не будет.

— А он у нас и так сгорел, — хмуро заметил один из мужчин, высокий, широкоплечий, с лицом, на котором усталость сделала каждую чёрту грубее. — Но ты, Алания, говоришь так, будто мы идём прямо к чуду. А вдруг там пустота? Вдруг всё это выдумка, которой нас кормили, чтобы мы хоть как-то терпели свою жизнь?

Несколько человек замерли. Кто-то опустил глаза, кто-то, наоборот, посмотрел на Аланию слишком внимательно, будто ждал, что она сейчас скажет не просто ответ, а приговор их общей надежде. И в этот миг она почувствовала раздражение, острое, горячее, почти мгновенное. Она понимала, что всем страшно, понимала, что здоровый мужчина тоже имеет право бояться, но в ней всё равно вспыхнуло злое, почти детское: как он может говорить это вслух сейчас, когда рядом женщины, дети, когда люди и так едва держатся?

Она могла бы сорваться. Могла бы сказать, что его сомнения не менее опасны, чем лай собак за спиной. Но вместо этого сжала пальцы в кулак, глубоко вдохнула и посмотрела ему прямо в лицо.

— Может быть, там действительно ничего нет, — сказала она, и собственные слова отозвались холодом внутри. — Но я точно знаю, что ждёт нас в Энкаре. Если хочешь вернуться, иди сейчас. Только остальных за собой не тяни.

Мужчина отвёл взгляд первым. Он не поверил окончательно, но понял: сейчас его страху не дадут вести остальных.

— Хватит спорить, — оборвал Сэм. — Двигаемся.

Они пошли гуськом по едва заметной тропе, утопая в белёсом мареве. Туман с каждым шагом густел, будто не просто скрывал дорогу, а стирал её за их спинами, забирал следы, глушил звуки, путал расстояние. Люди сбивались ближе друг к другу, цеплялись за соседей, боясь потеряться в этой вязкой белизне, где даже рука на расстоянии нескольких шагов казалась чужой и неясной.

Сначала тропа ещё угадывалась под ногами: примятая трава, узкая полоска земли, редкие сломанные ветки. Но чем дальше они уходили, тем сильнее лес будто замыкался вокруг, не желая выпускать их. Стволы становились гуще, кустарник цеплялся за одежду, мокрые ветви хлестали по лицу, оставляя на коже холодные следы. Один из мальчишек споткнулся о корень, тихо вскрикнул, и мать тут же закрыла ему рот ладонью, прижимая к себе так резко, будто даже этот слабый звук мог позвать за ними смерть.