«Царица, которой не было. До монастыря два года»

ГЛАВА ПЕРВАЯ. Другой берег

— Пётр! К скале! И не оборачивайся!

Голос Василисы Дмитриевны ударился о каменную стену рваным эхом и почти сразу утонул в грохоте реки. Пётр, разумеется, обернулся — именно этого она весь день просила его не делать.

Мокрая тропа едва вмещала одну ногу. Справа поднималась тёмная скала, слева склон резко уходил к реке, кипевшей далеко внизу. После ночного дождя с сосновых ветвей ещё падали тяжёлые капли, а земля под подошвами расползалась, как размокший хлеб. Маршрут считался сложным, но доступным для подготовленной группы — во всяком случае, именно так было написано на сайте. Текст Василиса проверяла лично и теперь с удовольствием встретилась бы с его автором, то есть с собой, и обстоятельно объяснила, насколько слово «доступный» зависит от наличия у туристов здравого смысла.

Их было восемь. Инструктор и двое опытных участников уже скрылись за поворотом, остальные растянулись по тропе, а Василиса замыкала группу и несколько часов следила, чтобы никто не отстал, не полез на мокрые камни и не попытался снять над пропастью видео, способное собрать много просмотров и один некролог. Двадцатитрёхлетний Пётр с утра уже трижды клялся, что больше не станет рисковать ради красивого кадра. На четвёртый раз остановился у самого края.

— Стой там, где стоишь, — крикнула Василиса, осторожно двигаясь к нему. — Не делай ни шага. Просто прижмись к скале и дождись меня.

— Я понял!

— Если бы понял, я бы сейчас к тебе не ползла.

Он всё-таки попытался повернуться. Камень под правой ногой качнулся, выскользнул из размокшей земли и полетел вниз. Пётр взмахнул руками, плечом ударился о скалу и начал заваливаться к обрыву. Василиса не успела испугаться. За годы работы она усвоила простую вещь: настоящая опасность не оставляет времени на красивые решения. Сначала действует тело, а уже потом мозг начинает перечислять причины, по которым всего этого делать не следовало. Она бросилась вперёд, схватила Петра за лямку рюкзака и всем весом дёрнула к стене. Ткань затрещала. Пётр рухнул на колени и обеими руками вцепился в мокрую землю, зато край тропы под ногами самой Василисы осыпался.

Она качнулась назад. Правая ладонь скользнула по камню и не нашла опоры, левая всё ещё сжимала чужую лямку. Пётр поднял голову; лицо у него стало белым, растерянным и неожиданно детским. — Василиса Дмитриевна, руку!

— Лежи! Не двигайся!

Она попыталась подтянуться, но под ногами уже ничего не было. Камни застучали по склону. Пётр рванулся к ней, вытягивая руку, и Василисе пришлось почти заорать: — Не лезь ко мне! Сам улетишь!

Лямка выскользнула из пальцев. Мир опрокинулся. Небо, сосны и чёрные скалы смешались в стремительном круговороте; Василиса ударилась боком о выступ, отлетела от стены и продолжила падать. Страха почти не было — только одна ясная, до ужаса будничная мысль: мама этого не переживёт. Потом пришла вода. Холод ударил так сильно, что на мгновение остановил всё: сердце, дыхание, мысли. Река сомкнулась над головой, ударила в уши и потащила в глубину. Василиса открыла глаза. Вокруг стояла мутная зеленоватая темнота; где-то наверху дрожал свет, но течение крутило её, не позволяя понять, где поверхность. Рюкзак быстро набирал воду и тянул вниз.

Она нащупала застёжку на груди, промахнулась и попробовала снова. Пальцы почти не слушались. «Не паникуй. Экономь воздух. Сними рюкзак». Перед тем как начать водить сложные группы, Василиса прошла расширенные курсы первой помощи для туристических инструкторов. Там часами вдалбливали очевидные вещи, которые в настоящей опасности внезапно перестают быть очевидными: вода не становится менее смертельной оттого, что человек начинает метаться, а паника не добавляет кислорода.

Застёжка наконец поддалась. Рюкзак исчез в темноте, и Василиса оттолкнулась от камня, рванулась к свету. Лёгкие горели, куртка тянула вниз. Она сделала несколько гребков, увидела над собой белую пену и почти достигла поверхности, когда течение швырнуло её спиной на подводный выступ. Боль прошила тело от затылка до пяток. Изо рта вырвался последний воздух. Василиса попыталась ухватиться за скалу, но ладони скользнули, и река снова закрутила её и понесла дальше. Свет над головой стал тусклым и далёким. Перед глазами возникла не тропа и не испуганное лицо Петра. Мама стояла в прихожей, скрестив руки на груди. «Василёк, горы от тебя никуда не убегут. А вот я когда-нибудь поседею окончательно».

Васильком мать называла её с детства. Их цветочек. Прозвище пережило школу, университет и первые попытки Василисы объяснить, что взрослую женщину, которая водит людей по горам, можно хотя бы при клиентах не называть Васильком. Не помогло. Мать, акушер-гинеколог с многолетним стажем, считала профессию дочери тщательно организованной попыткой свернуть себе шею. При этом именно она заставляла Василису повторять первую помощь до тех пор, пока руки не начинали действовать раньше страха. Отец только смеялся и говорил, что любовь к путешествиям дочь взяла от него, а привычку командовать в чрезвычайных ситуациях — исключительно от матери.

Потом Василиса вспомнила Андрея. Пять лет они прожили вместе: покупали посуду, спорили из-за открытого зимой окна, выбирали кольца и каждый год обещали, что после следующего туристического сезона наконец назначат дату свадьбы. Потом выяснилось, что совместную жизнь нельзя бесконечно переносить на более удобное время. Они расстались без измен, скандалов и разбитых тарелок. Наверное, поэтому было особенно больно. Прошёл почти год, Василиса была уверена, что уже отпустила, а теперь Андрей узнает о её смерти из чужого звонка или короткой новости. Эта мысль оказалась невыносимой.

Следом пришёл Петербург: серая Нева, низкое тяжёлое небо, мокрый гранит набережных и золотой шпиль Петропавловской крепости, который умудрялся вспыхнуть даже в самый пасмурный день. Домой бы. Река ещё раз сжала её ледяными руками, а потом исчезла. Первым вернулся запах. Не воды, не мокрой земли и не хвои — воска, дыма, горьких трав, потного тела, несвежего белья и чего-то сладковато-тяжёлого, от чего сразу подкатила тошнота. Василиса попыталась вдохнуть. В горло хлынула тёплая жидкость, она закашлялась и дёрнула головой.

— Не лейте боле, государыня захлебнётся!

— Глотать надобно. Лекарь велел всё дать.

Кто-то крепко удерживал её за плечи. Чужие пальцы попытались разжать ей зубы, край деревянной чаши снова коснулся губ. Василиса на одном рефлексе ударила по руке. Чаша упала, тёмный отвар плеснул на тяжёлое покрывало. Мавра, молодая девушка с полотенцем в руках, отшатнулась, а старшая женщина застыла, не договорив начатую фразу. Василиса открыла глаза.

Ни касок, ни спасательных жилетов, ни фонарей. За женщинами виднелись широкие деревянные лавки и сундуки, на стенах темнели иконы, в углу перед образами горела лампада, а под потолком висел металлический обруч со свечами. Василиса моргнула несколько раз. Комната не исчезла.

— Где я?

Женщины переглянулись. Мавра торопливо перекрестилась и посмотрела на старшую.

— Аксинья Тимофеевна, может, опять за лекарем послать? Она ведь ничего не помнит.

Аксинья Тимофеевна не ответила сразу. Она продолжала смотреть на Василису пристально и почти сердито, будто ещё решала, хозяйка перед ней или горячка просто перешла в новую стадию.

— Господи, помилуй, — наконец произнесла она и тоже перекрестилась.

— Я спросила, где я. Что это за место?

— В палатах своих, матушка-государыня, — осторожно ответила Мавра. — Где же ещё?

Слова не помогли. Василиса попыталась приподняться на локтях, и тело сразу отозвалось слабостью. Оно было горячим, непривычно тяжёлым; голова раскалывалась, спина болела, но совсем не так, как должна была после падения с многометровой высоты на камни. Она ощупала затылок — ни крови, ни раны, ни даже шишки. Зато рука, поднятая перед глазами, была чужой: тонкая кисть, длинные пальцы, светлая кожа. На правой руке не было серебряного кольца, которое Андрей привёз из их первой совместной поездки и которое Василиса почему-то продолжала носить даже после расставания. Теперь не было ни кольца, ни привычной руки.

— Где мой телефон? Мои вещи, рюкзак? Меня кто-то вытащил из реки?

Мавра попятилась.

— Матушка-государыня, нешто река вам в горячке привиделась? Вы третий день очей не открывали. Лекарь уж и надежды большой не давал.

— Какие ещё три дня? Какая горячка?

Василиса оглядела себя. На ней была длинная белая рубаха с вышивкой у горла, сверху лежало толстое одеяло, а за спиной возвышалась гора подушек. По плечам расползались чужие волосы. Она схватила прядь и подтянула к глазам — тёмные, почти до пояса. Её собственные заканчивались чуть ниже плеч.

— Принесите зеркало.

— Не след бы ныне, Евдокия Фёдоровна. Три дня в горячке лежали, едва очнулись. Куда вам зеркало?

Имя ударило сильнее ледяной воды.

— Что ты сказала?

Женщина тоже изменилась в лице.

— Прости, матушка-государыня. Не в разуме я, видно…

— Моё имя. Ты назвала моё имя. Повтори.

Аксинья помолчала, потом ответила уже совсем тихо: — Евдокия Фёдоровна.

Где-то за стеной протяжно ударил колокол. Василиса смотрела на свечи, иконы, странную одежду женщин и тёмное дерево стен, пока комната медленно плыла перед глазами. Евдокия Фёдоровна. Имя она знала. Оно намертво сцепилось в памяти с датами, портретами, университетскими лекциями и школьной программой, которую она несколько лет преподавала детям. Евдокия Фёдоровна Лопухина — первая жена Петра Первого, мать царевича Алексея, женщина, которую муж в конце концов заставит уйти в монастырь.

— Нет, — выдохнула Василиса.

— Чего нет, матушка?

Это мог быть розыгрыш, съёмки исторического фильма, последствия удара, кома, длинный сон, который мозг собрал из старых знаний и отцовских рассказов. Любое объяснение было невероятным, но всё равно подходило лучше того, которое постепенно складывалось само. За дверью послышались быстрые детские шаги. Женщины разом отступили от кровати, Аксинья поправила край покрывала, и в комнату вошёл маленький мальчик. Ему было около четырёх. Светлые волосы выбились из-под маленькой шапочки, лицо казалось бледным и слишком серьёзным для ребёнка, а длинный кафтан — тяжёлым для худого тела. Он остановился у двери и несколько мгновений просто смотрел на женщину в постели, словно боялся подойти ближе. Потом губы задрожали.

— Матушка…

Мальчик сорвался с места, подбежал к кровати и прижался к ней, уткнувшись лицом в покрывало.

— Матушка, ты не помрёшь? Мне сказали, ты очнулась. Нянюшка говорила, Господь милостив будет. Я молился, правда молился.

Руки Василисы поднялись раньше, чем она успела подумать. Тело словно знало этого ребёнка — помнило вес маленькой головы, запах волос, привычку пальцев цепляться за ткань возле живота. Она осторожно погладила мальчика по спине. Он всхлипнул и прижался сильнее. Нужно было сказать что-то нормальное, материнское. Вместо этого Василиса услышала собственный вопрос:

— Как тебя зовут?

Аксинья резко подняла голову, а Мавра перестала теребить край ткани. Мальчик медленно отстранился; сначала на лице появилось недоумение, потом страх.

— Матушка… это я.

Василисе захотелось провалиться куда угодно, лишь бы не видеть этого выражения.

— Я знаю, что ты мой сын, — быстро сказала она, заставляя голос звучать мягче. — После болезни память путается. Скажи мне имя, хорошо?

Мальчик неуверенно взглянул на Аксинью. Та едва заметно кивнула.

— Алексей. Алексей Петрович.

Василиса закрыла глаза. Царевич Алексей Петрович родился восемнадцатого февраля 1690 года. Если ему недавно исполнилось четыре, значит, сейчас февраль 1694-го. Она заставила себя снова посмотреть на ребёнка. Перед ней был не портрет и не фамилия в генеалогической таблице, не строчка, которую школьники лениво переписывают перед контрольной. Живой, тёплый, испуганный мальчик с мокрыми от слёз ресницами. Тот самый Алексей Петрович, которого когда-нибудь будут допрашивать по делу о государственной измене при участии собственного отца и который умрёт в Петропавловской крепости — в городе, которого сейчас ещё не существует. К горлу подкатила тошнота.

— Государыня, вам худо? — Аксинья шагнула ближе.

— Царевича лучше увести, — тихо сказала другая женщина. — Матушка ещё слаба.

Алексей мгновенно вцепился в покрывало.

— Не пойду. Я тихо буду.

— Пусть останется, — сказала Василиса быстрее, чем успела подумать.

Собственный голос по-прежнему звучал непривычно — ниже и мягче, чем раньше. Она подвинулась и посадила мальчика рядом. Алексей тут же прижался к ней всем телом, без сомнений и той осторожности, с которой дети подходят к чужому взрослому. Так прижимаются к матери, с которой прожили всю короткую жизнь и у которой привыкли искать защиту. Он обнимал свою мать. А отвечала ему совершенно другая женщина. Василиса не знала, что произошло с настоящей Евдокией: исчезла ли та, умерла, осталась где-то внутри или всё происходящее вообще существовало только в повреждённом мозгу. И уж точно не знала, имела ли право принимать это детское доверие как своё. Но оттолкнуть ребёнка сейчас было бы ещё хуже.

Она крепче обняла его и посмотрела поверх светлой макушки на служанок.

— После сильной горячки память может путаться. Я хочу понять, сколько именно потеряла. Вы сказали, что я три дня не приходила в себя?

— Третий день пошёл, матушка-государыня. Вчера вовсе худо было, — ответила Аксинья.

— А какой сейчас месяц?

Женщина снова перекрестилась. Василиса постаралась улыбнуться. — Не смотрите на меня так. Я разум свой проверяю. Лекарь ведь говорил, что после горячки человек может не сразу всё вспомнить?

Объяснение оказалось достаточно правдоподобным, чтобы напряжение немного спало.

— Февраль на исходе, матушка.

— А год?

Женщины опять переглянулись.

— Лета семь тысяч двести второго от сотворения мира.

Василиса умела переводить даты. Когда-то на первом курсе она ненавидела подобные задания, потом привыкла настолько, что считала почти автоматически. Семь тысяч двести второй. Минус пять тысяч пятьсот восемь. 1694 год. На несколько секунд она позволила себе перестать быть историком, инструктором и взрослой разумной женщиной, которой полагается собраться и искать решение. Просто сидела в чужом теле, обнимая ребёнка, которого никогда прежде не видела, и понимала, чего больше нет: мамы, отца, Андрея, знакомых улиц, Петербурга. Даже самой Василисы Трусовой в этом мире ещё не должно было существовать.

Мысль была слишком огромной, чтобы смотреть на неё целиком. Пришлось спрятаться в историю — история хотя бы имела даты. Петру сейчас двадцать один. До Азовских походов ещё больше года, Великое посольство и Северная война впереди. Санкт-Петербурга не существует: на берегах Невы нет ни крепости, ни дворцов, ни гранитных набережных, ни дома, в котором через три века мать впервые назовёт новорождённую Василису Васильком. Иван Алексеевич ещё жив, значит, Россия формально находится под властью двух царей. У старшего государя свой двор, жена — царица Прасковья Фёдоровна, маленькие дочери, родня, служилые люди. Это было важно. Пётр здесь ещё не единственная власть, а Евдокия — не единственная царица.

И всё же впереди у неё был монастырь. Историческую Евдокию отправят туда в 1698 году. Чуть больше четырёх лет — не так мало для обычной жизни и ужасающе мало, если нужно понять чужой век, чужую семью и убедить будущего Петра Великого не избавиться от собственной жены самым удобным способом.

— Где сейчас государь? — спросила Василиса.

Аксинья чуть заметно напряглась.

— В Преображенском. С потешными своими. Дел у него много, велено без крайней нужды не тревожить.

Василиса едва не усмехнулась. Жена три дня лежит без сознания в горячке, а будущий первый российский император занят полками, оружием, кораблями и великими замыслами. Пока история выглядела довольно узнаваемо.

— К нему посылали сказать, что мне плохо?

— Посылали, матушка. И вчера, и прежде.

— Что он ответил?

Никто не заговорил. Мавра опустила голову, Аксинья занялась краем покрывала с нарочитой тщательностью. Ответ оказался понятен и без слов. Алексей пошевелился рядом с ней.

— Матушка… батюшка придёт?

Он спросил очень тихо, и вот здесь учебник окончательно перестал помогать. Василиса знала основные даты правления Петра, войны, реформы, строительство Петербурга, стрелецкие казни, Великое посольство и дело царевича Алексея. Знала, чем закончился этот брак и насколько легко в учебнике звучит фраза о том, что царицу постригли в монахини. Но ни одна лекция не объясняла, что делать, когда история перестаёт быть текстом и становится комнатой, где пахнет воском, потом и горькими травами. Как разговаривать с человеком, который в её памяти одновременно изменил страну и погубил собственного сына. Как жить рядом с мужчиной, которого она раньше видела только на портретах, в документах и памятниках.

В своей жизни Василиса не была наивной девочкой. Пять лет прожила с мужчиной, умела любить, ссориться, мириться и признавать, что иногда отношения уже невозможно спасти. Но Пётр Алексеевич не был Андреем. От Андрея можно было уйти, снять квартиру и несколько месяцев делить купленные вместе вещи. От царя семнадцатого века так не уходили. Алексей всё ещё ждал ответа. Василиса провела ладонью по его волосам.

— Придёт. Может быть, не сегодня, может быть, позже. У него много дел, и, похоже, он считает их очень важными.

— Важнее тебя?

Аксинья перестала поправлять покрывало и внимательно вслушалась в её ответ.

— Не знаю, Алёша. У взрослых иногда очень странные представления о том, что важнее.

— Я ещё помолюсь.

— Помолись, если тебе от этого спокойнее.

Он немного подумал и спросил: — А ты будешь ждать батюшку?

Вот теперь вопрос действительно был хорош. Историческая Евдокия ждала, просила, пыталась вернуть мужа и цеплялась за прежнюю жизнь до тех пор, пока сама эта попытка не стала для Петра ещё одной причиной от неё избавиться. Василиса посмотрела на ребёнка.

— Мы не станем только сидеть и ждать. Сначала мне нужно выздороветь, потом разобраться со всем остальным. А батюшка, когда захочет, дорогу сюда знает.

Аксинья Тимофеевна едва заметно подобралась. Василиса поняла, что сказала что-то совсем не в духе прежней хозяйки тела. Придётся осторожнее. Задач и без того было слишком много: не выдать себя первым же разговором, понять, кому в этом доме можно доверять и кто уже успел сообщить Петру о странностях больной жены, выяснить, сохранилось ли в теле Евдокии что-нибудь, кроме привычек мышц и способности узнавать собственного ребёнка, и подготовиться к встрече с Петром Алексеевичем. Не с памятником на вздыбленном коне и не с великим реформатором из школьного параграфа. С живым двадцатиоднолетним мужчиной, которому собственная жена, судя по всему, уже была интересна значительно меньше потешных полков.

Утром Василиса сорвалась в реку, спасая одного Петра. Теперь ей предстояло прожить рядом с другим. Она понятия не имела, сумеет ли изменить собственную судьбу, спасти маленького мальчика, который доверчиво прижимался к её боку, и пережить хотя бы неделю, не выдав себя неверным словом или слишком современным поступком. Но в одном сомнений не было. Через четыре года Евдокию Фёдоровну Лопухину должны были отправить в монастырь. Василиса туда не собиралась.

ГЛАВА ВТОРАЯ. Не тот Пётр

Когда Алексея увели, Василиса впервые осталась без ребёнка на руках. Тишины это не принесло: в печи потрескивали дрова, за стеной ходили люди, где-то дальше звякнула посуда. У кровати стояла Аксинья Тимофеевна Самохвалова — верховая боярыня царицы и старшая над женской половиной её двора. Свою должность она назвала только после прямого вопроса. До этого смотрела на Василису так, будто сама решала, имеет ли государыня право знать, кто распоряжается её людьми, ключами и гонцами.

— Значит, ты при мне с самой свадьбы?

— С той поры, матушка-государыня.

— Больше пяти лет.

— Шестой год пошёл.

Аксинья сложила руки на животе. Пальцы у неё были узкие, сухие, с потемневшими от времени суставами. Стояла она спокойно, но не расслабленно — так стоит человек возле двери, которую обязан охранять, даже если пока не понимает, от кого.

— Тогда ты лучше других знаешь, какой я была до болезни.

— Государыня всегда государыня.

— Красивый ответ. И совершенно бесполезный.

Уголок рта Аксиньи едва заметно дрогнул.

— Другого безопаснее не давать.

Василиса посмотрела на неё внимательнее. Перед ней была не перепуганная служанка, а женщина, прожившая много лет при дворе, где неверно сказанное слово могло добраться до нужного человека быстрее гонца. Аксинья не только отвечала — она проверяла новую хозяйку так же пристально, как новая хозяйка проверяла её.

— Я спросила сына, как его зовут. Ты видела.

— Видела.

— И после этого всё ещё считаешь, что я осталась прежней?

Аксинья разгладила складку на покрывале, которой почти не было. — После горячки люди и родную мать не признают. Потом разум возвращается.

— А если не возвращается?

— Тогда Господь и лекарь решают, что делать.

— Лекарь уже дважды выпустил из меня кровь. Боюсь, его решение мне не понравится.

На этот раз Аксинья всё-таки почти улыбнулась. — Спорить вы не разучились.

— Что ещё я не любила? Еду, людей, запахи — что-нибудь простое, на чём можно проверить память.

Аксинья ответила без колебаний.

— Не стану.

— Почему?

— Потому что коли память ваша и вправду потерялась, я сама могу вложить в неё что пожелаю. Скажу ныне, что квасу не терпели, а завтра вы каждый кувшин от себя оттолкнёте. И кто после разберёт, вспомнили вы или мне поверили?

Ответ Василисе не понравился. Именно поэтому понравилась сама Аксинья: использовать слабость хозяйки она не спешила. По крайней мере, пока.

— Значит, будешь меня испытывать?

— Не мне государыню испытывать.

— Только наблюдать?

— На то глаза даны.

— И докладывать государю?

Теперь Аксинья помолчала дольше и машинально проверила, плотно ли закрыта дверь. — Коли спросит о здоровье, отвечу о здоровье.

— А если спросит о разуме?

— Отвечу осторожно.

— В мою пользу?

— В пользу той правды, которую сумею понять.

Это было больше, чем Василиса ожидала. Она откинулась на подушки и закрыла глаза. Голова немедленно напомнила, что тело провело три дня в горячке, дважды лишалось крови и теперь не желало участвовать в дворцовых переговорах.

— Больше кровь не пускать.

— Лекарь велел завтра ещё раз поглядеть.

— Пусть глядит. Руками, глазами, молится, если ему так спокойнее. Но с ножом ко мне не подходить.

— Государыне виднее.

По голосу Аксиньи было ясно: государыне сейчас не было видно даже противоположной стены. Василиса открыла глаза и только теперь по-настоящему почувствовала комнату. Оконные створки были плотно закрыты, в натопленном помещении горели свечи и лампады, воздух казался густым, словно его уже несколько дней использовали одни и те же люди.

— Окно приоткройте.

Мавра так и осталась у окна с полотенцем в руках, не решаясь распахнуть створку без подтверждения старшей.

— На дворе мороз, матушка.

— Февраль я уже заметила. Открой ненадолго, впусти воздух и снова прикрой. Здесь я раньше задохнусь, чем простыну.

— Ночью тогда натопим сильнее, — сказала Аксинья.

Это было не согласие, а спокойное сообщение о цене, которую двор заплатит за очередную странность государыни. Мавра подошла к окну. Створка не поддавалась, будто её заколотили вместе со всей эпохой. Девушка навалилась плечом, и в комнату ворвался ледяной воздух. Пламя свечей качнулось; запахло дымом, снегом, лошадьми и большой Москвой, которой Василиса ещё не видела. Холод обжёг лёгкие, зато впервые после пробуждения стало легче думать.

— Постельное сменить, рубаху тоже. Воду для питья вскипятить, остудить и держать накрытой.

Мавра застыла у окна.

— Воду-то?

— Воду.

— Из колодца?

— Откуда же ещё?

— Да она чистая, матушка! Мы сами утром брали: ведро новое, верёвка сухая, ни листа, ни сора.

— Всё равно вскипятить.

Девушка посмотрела так, словно государыня приказала сварить весь колодец.

— Так вкус иной будет.

— Переживу.

Мавра замерла с кувшином в руках, явно надеясь, что Аксинья остановит государыню.

— Исполни, — распорядилась та. — А лекарю скажем, что государыне ныне вода мягче надобна.

Мавра поклонилась, но уже у двери всё-таки пробормотала: — Вода и без того мягкая.

— Мавра.

— Молчу, Аксинья Тимофеевна.